Натиск на Закат

— Бандиты! Одного из людей шевалье убили. Всех порешить! Ты, сержант, держи двери, а мы на чердак и крышу, — задержавшись на минуту, объявил: — Чертовка предупредила о каких-то людях в сером. Увидите таких — сразу в расход.

Обветшалое покрытие из старой соломы лежало на худых жердях, и гвардейцы в считанные мгновения соорудили три огневых точки. С низу доносился стук топора: кто-то пытался вломиться в избу. Сверху, как на ладони, был виден огород, два десятка всадников и толпа пеших воинов. Только трое из них имели добротную бронь, остальные были в кожаных доспехах. Один из всадников, задрав голову и высмотрев что-то в башне, начал орать на своей фене невесть что. Несколько раз упомянул благородное имя Уеффа, но и без того было ясно, за чьей головой явилось это воинство. «При наличии воды и провизии в башне можно пересидеть осаду, а что делать нам, горемыкам» — этот вопрос решился сам собой, когда капитан увидел, как один из хулиганов рубанул мечом по верёвке — и постиранные гимнастёрки вместе с прочим ещё не просохшим обмундированием упали на землю. Когда тот гад решил потоптать ногами обмундирование, капитан коротко и, как всегда в бою, с матерком дал команду и добавил: «Лошадок не трогать!» Одновременно они услышали автомат сержанта, которому, наконец, надоел настырный бандит, возобновивший тюканье в дверь.

За несколько минут бойцы выкосили короткими очередями всадников и пеших. Командир грозным рыком подозвал Сергия и, пообещав ему «награду» по совокупности за все свершённые рядовым подвиги и грехи, велел собрать коней и привязать их к коновязи у крыльца.

— Вот он христианский мир! — указал капитан большим пальцем на тела поверженных сержанту, когда они вышли на крыльцо. — Ты не убьёшь, так тебя убьют. Что в наше время, что здесь… Вспомни, Копылов, да скажи, как на исповеди, с какой стати ты отправился гулять по помещениям того корабля-модуля?

— Дак повело меня направо. Была мысль… Нет, вру. Кто-то мне велел пойти за оружием. Так точно, капитан. Так оно и было. Та дiвчина-царiвна, що була… Эвона как?!

— Не бери пока в голову. Помоги Сергею с лошадьми.

— Дуже гарны кони! — воскликнул сержант, подцепивший за годы войны много выражений из лексикона хохлов и одесситов. Поглаживая и успокаивая лошадок, он выудил пригоршню монет из седельной сумки и воскликнул: — С голоду не помрём, капитан.

Сергий, передав поводья последней из изловленных лошадок сержанту, устремился к кустам, за которыми, как объявил ему капитан, лежал труп убитого Сергием работника, и крикнул:

— Таащ капитан, смотрите! Он же живой!

Иван с удивлением увидел стоящего на карачках работника. Тот поднялся, подтянул штаны и, злобно зыркнув на чужаков, пошёл, пошатываясь, к амбарам.

— Интересное оружие мы прихватили, — проговорил капитан.

— Милосердное, — добавил Сергий.

— Милосердным оружие не бывает. Человек может проявлять милосердие. Знать бы раньше. Эхма, не сотворили бы этой бойни! Вот тебе, рядовой, наряд вне очереди: с тем мушкетом выйди за стену и изучи его ТТХ.

Не успела минутная стрелка на командирских пробежать десяток делений, как явился шевалье Уефф в кольчуге, сопровождаемый знаменосцем. На штандарте была выткана голова быка. За ними к крыльцу гостевого дома притопала толпа воев в доспехах из толстой кожи. Мрачный и грозный взор шевалье не предвещал радостного продолжения вчерашних дискуссий или празднования виктории средь поверженных супостатов. Из толпы воев вышел толстенький человечек, о коем рядовой Геруа тотчас шепнул командиру: «Управляющий. Зовётся кастеляном. Из наших. Вельми хорошо речет, но древним языком!» Кастелян горделиво поднял голову и изрёк пространную речь, не глядя на развернутый свиток с изложением, по всей вероятности, красноречивого потока его словес, из которых капитан уловил-таки странное произношение облагороженного имени хозяина вместе с фамилией, и, конечно, главную мысль, а она была такова: «По воле тэна Вилтширской земли, князя Тревы и шевалье Иванхое Никлотова убойцам шерифа Вилтшира отказано в гостевом доме и проживании на земле Вилтшира». Толстячок высказывал и другие угрозы, порождённые его воображением, которые по своей сути никак не могли быть придуманы благородным шевалье. Но есть такая поговорка: собака лает, ветер носит.

От возмущения капитан закипел. Кипел как чайник его тётки свет Агафьи Петровны, когда она в задумчивости думала о чём-то своём, не воспринимая ни кипенья чайника, ни своего племянника, от безделья уже начавшего чертить карандашиком её портрет на странице с неоконченным диктантом. Кипел он ещё потому, что не понимал и половины слов, изрекаемых толстяком. «Почему ты, тётушка, не научила меня, не передала всё то, чему училась в Москве? Вот как напишу о хождении добра молодца в иноземные края и чужие времена! По твоей вине, тётушка, придётся мне излагать их речи своим языком. Если, конечно, доживу… Ей богу, засяду за написание мемуаров. Боже ж мой! Чтой-то кастелян бормочет: убиваху, едяху, живяху " — эти, возможно, неуместные рассуждения прервал голос шевалье.

— Не верил тому, что вчера ты, Геруа, мне поведал, хоть и дал согласие взять тебя в дружину. Сегодня убедился: подло вы убиваете! Не воины вы, а убийцы! Видел, как прятались и, празднуя труса, убивали шерифа и его людей своими дьявольскими матами. Надоумил ты, Геруа, меня сказом о партизанах и крестовых походах, и решил я пойти в крестовый партизанский поход. Как шевалье буду биться с врагами, пока не сгинет Уильям Бастард вместе с его алчными людьми, возжелавшими наши земли. В этот бусый день истово молился и истово бьётся моё сердце. Вам, подлым и не имеющих ни достоинства, ни чести, ни благородства, не место в рядах моих воинов. Шериф привёз мне радостную весть о прощении моих грехов королём Гарольдом и призвал выйти, встать рядом с ним и вместе отправиться к королю. А потому, помянувши пресвятую, пречистую и славную владычицу души моей Богородицу и Приснодеву Марию, пойду в крестовый поход ради неё, ради короля и ради земли моей. Не пожалею живота своего, а мой меч, освящённый епископом, отсечёт голову Бастарда! — шевалье приложился губами к гарде меча, как к кресту. — По ошибке принял подлых убийц за пилигримов, а потому говорю: вон с моей земли!

Возмущение капитана, пока он слушал речи кастеляна и шевалье, выкипело до донышка его души. «Легковерный шевалье поверил шакалам, явившимся убить его. Их шакалья натура была очевидна мне с момента вторжения! Нет, нельзя выкладывать всю правду этому шевалье: узнает о чертовке — и в тот же миг причислит нас к дьявольскому отродью. Суеверен вельми» — последнее старинное слово, мелькнувшее в его голове, и странная обмолвка шевалье о богах предков в беседе с рядовым Геруа, что всплыла по ассоциации, породило шальную мысль. Гвардии капитан не верил ни в бога, ни в чёрта. Чертовке, ввергнувшей его группу в тёмное средневековье, присвоил статус «разумной дуры из будущего». Окинув гордым и высокомерным взором ряды воев, а также управляющего и шевалье, он произнёс речь, да с таким запалом, которого отродясь не бывало у комиссаров его разведроты:

— Не по вольной воле мы явились к тебе, шевалье, а по божьей! Не думали, не гадали, а вышло вон как. Глянь-ка, шевалье, на калёную стрелу, — капитан указал на стрелу, что вонзилась в дверь, — Злодеи меня, безоружного, хотели убить, да бог миловал. Но не помиловал шериф твоего работника, невинного и безвредного. Вон там он лежит, убитый. Шериф как алчущий крови зверь пронзил его копьём. Шериф и тебя, шевалье, хотел выманить и также предать смерти. Обманом выманить и убить. Вы, верно, не видели из своей башни, что здесь творили злодеи, когда ворвались сюда. Нельзя тебе, шевалье, к Гарольду. Его люди убьют тебя. Не знаю, что тебе Геруа сказывал. У бедного Геруа помутилось немного в голове.

— Таащ капитан! — Илья прервал речь командира.

— Отставить разговорчики! — властно ответил капитан.

— Не понял Геруа, — командир постучал указательным пальцем по виску, — что произошло. А произошло то, что нас направил к тебе ярый и сияющий бог. Повелел идти к тебе. Древний бог. Сам Ярило, так я думаю. Имени не поведал, а я не осмелился спросить. Мне сказывал, что забыли его, но он не забыл о своём народе. Тебя назвал, повелел помочь тебе. Повелел помочь нашему народу сокрушить врагов. Усыпил нас и, неведомо нам, каким образом доставил к тебе. Он мне многое, что поведал. Скажу, если пожелаешь. Как там во Франции говорят, тет-а-тет?

— Vis-Ю-vis, — ответил шевалье. — Не вы одни забыли имена бога. Мои тоже не помнят. Я помню! То был не сам Ярило, а Яровит!

Шевалье прищурился и, одарив недоверчивым взглядом капитана, поманил пальцем одного из воев.

— Глянь, кого из моих убили и как убили?

Минуту спустя тот воин крикнул:

— Джон Мейсон убит. Копьём в спину!

Шевалье произнёс несколько фраз, которые предпочтительно заменить одним лаконичным словом:

— Сволочи! Лепшего каменщика сгубили, — и протяжно произнёс: — Беда-а, и не одна. Говоришь, тебе надобно верить?

— Можешь не верить. Если желаешь смерти, езжай к Гарольду. Он ещё успеет укоротить тебя на голову.

В диалог на вариации гамлетовской темы «быть или не быть» вмешался подошедший Сергий. В отличие от автомата тяжёлый по весу «мушкет» имел два ремня для ношения за спиной, и ныне стволы пушки в походном положении грозно возвышались за головой гвардии рядового. Козырнув, он спросил:

— Таащ капитан, разрешите доложить?

— Попозже доложишь.

— Так я о том, что братскую могилу подготовил для рыцарей.

— Чем? Не этим ли мушкетом?

— Так точно. На склоне за стеной. Земля как водица потекла.

— Вот, шевалье, наше первое общее дело: надо бы похоронить шерифа и его людей. Сможешь, Сергий, панихиду отслужить?

— Так точно, по-христиански схороним, — и Сергий натянул капюшон плаща поверх пилотки.

— Доспехи кому? — спросил шевалье.

— А что доспехи? Нам они ни к чему. Если надобны, так пусть твои люди снимут их, — и капитан обратился к сержанту: — Копылов, присмотри-ка за порядком да позаботься о сене для коней.

Шевалье подозвал кастеляна, разорвал его свиток на две части и, бросив грозный указ на землю, высказал ему что-то на своей фене, надо полагать, по-англицки.

— Приглашаю к себе в тауэр. Там поговорим, — шевалье, сменив гнев на милость, был по-рыцарски любезен.

— Со мной Геруа пойдёт. Понадобится как толмач, ежели что…

Шевалье кивнул головой, и капитан велел Илье принести планшет с картами и следовать за ними в башню.

Отвязав вместительную ёмкость от пояса, шевалье испил из неё и, протянув баклажку капитану, сказал:

— Omnia mea mecum porto.

— Что это означает, шевалье? По-латыни не говорю.

— Всё своё ношу с собой, — шевалье Иван добродушно улыбнулся. — Мой эль самый лучший в Англии.

Бывалый солдат принёс сидор с вещами командира. Белов красноречиво вздохнул, но не стал произносить вслух известную пословицу о том, что бывает с некоторыми, которых заставляют богу молиться. Он повторил фразу шевалье:

— Omnia mea mecum porto.

Четвёртая глава О духовной метамарфозе шевалье Ивана

Никогда не говори о себе плохо —

за тебя это скажут твои друзья.

Афоризм Франсуа де Ларошфуко

из набора любимых сентенций

тётушки Агафьи Петровны

Следуя за шевалье, капитан Белов вспомнил о наставлениях тётки Агафьи, любительницы поучать прописным истинам. В тётушкиной обойме лапидарных трюизмов было множество афоризмов Ларошфуко. Не без оснований из глубин памяти капитана выплыло высказывание французского герцога. Ага, то самое, что в эпиграфе. А дело в том, что на вопрос капитана, заданный Илье, тот с улыбкой идиота Швейка признался: «Рассказал шевалье чистую правду о том, откуда мы и кто такие разведчики». — «Ну, Швейк, какая ж ты дубина» — так воскликнул гвардии капитан и погрозил рядовому кулаком. — «Не ошибся, когда указал шевалье, что у тебя, рядовой, не все дома. Впрочем, о своём идиотизме ты сам заявил шевалье Ивану, а он оценил и составил мнение о тебе, дурошлёпе».

Поднимаясь по крутым ступеням донжона, капитан нащупал под плащом «пистоль», подобранный им в чертогах так и не обследованного транспортного средства, что доставил их не только в места отдалённые, но и по соседству со сказочным островом Буяном и славными царствами-княжествами предков русичей. Это обстоятельство, пожалуй, было единственным, что как-то согревало душу. «Странно та чертовка воздействует на меня. Во сне! Что-то ей или её людям мешает самим вмешаться в ход событий, но эту-то загадку мне не разгадать. А кто такие «люди в сером», которых я должен бояться? Эх Сергий! Помешал моему сну. Загадка на загадке. Но ясно, что чертовка замыслила. Сержанту внушила взять пушки. А мы на поводу у неё не пойдём! Или это всего лишь мои догадки? Ничем не обоснованные. Неужто эти мушкеты даны только для спасения шевалье? Не прав наш хозяин! Надо бы ему другой девиз подсказать: все бабы дуры! Вот как бы завербовать шевалье? Вряд ли мы найдём лучшего проводника и гида в этом аду» — отвлёкшись от этих рассуждений, капитан представил на мгновенье полный и окончательный разгром воинства Вильгельма, и интересная цепочка умозаключений привела к нелепому на первый взгляд выводу: — «Если разобьём нормандцев, то не будет ни того английского языка, на котором тётушка читала романы Диккенса, ни Диккенса, ни, вероятно, Ларошфуко. А будет всё иное. А потому вопрос: бить или не бить?.. Ответ подсказан чертовкой: не бить, а резать! Подобно тому хирургу, что резал меня без анестезии. А мы будем резать не по заказу и не преднамеренно, а лишь при чрезвычайных обстоятельствах. Но и это не желательно. Желательно иное… А что, в самом деле?! Я русам лесопилку построю типа нашей, дедовой, что отобрали… Сергей цемент «изобретёт». Он как-то про выплавку стали с пониманием дела рассказывал. Где ж он нахватался всего того, что знает? Короче говоря, пособит. Но, прежде всего, послушаем, что скажет наш хозяин».

Большой зал, служивший, как подумал капитан, для приёма гостей и прочих торжественных событий, находился на уровне примерно третьего этажа донжона, а его почти единственным украшением был камин или очаг, сложенный из грубых камней. Рядом с камином висел небольшой колокол, а перед камином на полу лежали брёвнышки и каминные щипцы на листе из потемневшей меди. Отблески огня камина тускло высвечивали неровно оштукатуренные стены, огромный гобелен с вытканной на нём мордой быка и фигуру молодого человека, восседавшего на резном деревянном кресле во главе длинного и пустого стола. Увидев вошедших, юноша вскочил, а шевалье начал что-то вещать парню на своей фене. Тот сперва осклабился, а затем его лицо преобразилось: из глаз полились слёзы. Он обнял шевалье.

— Иди, сыне, — последнюю фразу шевалье произнёс по-словенски, — гоняй смердов и зови соседей. Будем пировать в последний раз!

Шевалье не представил залётным чужакам сына, не предложил им сесть и «вааще», по оценке капитана, не желал ни замечать, ни говорить с пилигримами-убийцами. Переминаясь с ноги на ногу, Иван наблюдал за своим тёзкой. Тот уставился невидящими глазами на голый стол. В сумраке зала всё виделось чёрным: толстые дубовые доски стола, дощатый пол и глаза шевалье. На его лицо падала тень, но она не скрывала двух скорбных складок и выражения печали на лице рыцаря. Капитан, с сочувствием глядя на землевладельца, терзаемого мрачными и вполне обоснованными предчувствиями, счёл бы бестактностью любое вмешательство в нелёгкие размышления человека, загнанного в безвыходное положение. Глянул он и на своего подчинённого: Илья был далеко не дурак, но он явно ошалел от того, что произошло, и, по его признанию, накануне подробно рассказал шевалье о предстоящих событиях, битве нормандцев с англами и гибели короля Гарольда. «Проявил заботу о рядовых и — оплошность: дал им возможность помыться и попариться первыми. А бывалый солдат проявил смекалку и насоветовал шевалье. Придётся скорректировать кое-что» — если не эта мысль, то красноречивый взор командира дошёл до сознания бывшего рядового Героя, а ныне Геруа, и солдат потупил очи.

Так они стояли ещё несколько минут: владелец тауэра — в горе и раздумье, бывалый солдат — в досаде на себя и с обидой на капитана за то, что тот объявил его дубиной и дурошлёпом, а сам капитан как шахматист в миттельшпиле — в ожидании возможных вариантов на поле игры.

— Fortuna adversa amicis fidendum non est[6]. - произнёс шевалье. Произнёс вполголоса, для себя, так что вряд ли он щеголял знанием латыни или собственной памятью. Капитан вопросительно взглянул на рядового Геруа. Тот, вероятно, повторял услышанную фразу, беззвучно артикулируя каждое слово.

— Латынь не знаю, но смысл уловил. Смысл в том, что нельзя никому доверять в роковых обстоятельствах, то есть, когда фортуна повернулась задом.

Услышав слово «зад», командир гвардейцев поморщился, и у него ещё раз мелькнуло подозрение в том, что Швейк у Гашека и его бывалый рядовой — одного дуба жёлуди.

— Как по-французски «рок» или «судьба»? — спросил он бывалого солдата-переводчика.

— La fatalitИ.

— Шевалье, — спросил капитан, — ты говоришь о какой-то фортуне, или ты имеешь ввиду la fatalitИ, что наш толмач толкует как «судьба»?

— FatalitИ? Судьба? Не сказывал я сих слов, — шевалье вновь задумался, — Но сии слова не в бровь, а в глаз. О боже, реки мне, пошто моему роду выпала чёрная судьба? Пошто саксы и франки Карла пришли в Треву? Пошто мы как изгои носимся по свету? Пошто нет конца этой череде несчастий. Куда править мой чёлн?

Шевалье адресовал свою речь не иконам (вероятно, по причине отсутствия таковых в зале), а громадному гобелену с быком, тем же самым, что и на штандарте. Опершись рукой о стол, он сел в кресло и жестом пригласил залётных чужаков присесть. Досадуя на тётку Агафью, капитан на секунду почувствовал себя закоренелым двоечником, поднял правую руку как школьник и спросил:

— О какой Треве ты молвил?

— Откель ты родом, гой еси добры молодец? — по тону вопрос должен был бы звучать иначе: с какого дуба ты свалился?

— Мы-то все с Каменных гор. Не слыхал?

— Отчего ж, слыхал. В Киеве сказывали про дикие края и Каменный пояс. Стало быть, далеко залетели. Трева — княжество моих предков. Карла Великий отвоевал те земли и наш город. Двести лет, нет, даже боле, мои предки и я — князья без княжества.

— Так где та Трева?

— На Лабе. Ныне то город Хамбург.

— Гамбург?

Князь без княжества кивнул головой.

— Мудрые русские люди сказали: нельзя объять необъятное. Всё зло, что творится в мире против русичей, нам не одолеть, но ежели есть задача по душе и по силам, так почему бы не побороться да защитить русичей и все славянские народы. Желаешь ли, князь, вернуть своё княжество?

Судя по мимике Ивана Никлотова, он готов был хохотнуть при виде двух придурков, но сдержался.

— Желать-то желаю. Мыслю, пустое ты слово изрёк. Трева тебе неведома, как неведомо и то, какие стены у Хамбурга и сколько городов, замков и башен на бывших землях нашего княжества. Мы же ещё не выпили и не опьянели, чтобы этак-то хвастать. Глаголишь, что руйсичей будете защищать? И абодритов? Иль лютичей? А от кого? Словен от лютичей или лютичей от словен? Они там, что ни лето, ходят стенкой друг на друга. Ежели нас собрался защищать, так мы, словене, кого хошь сами защитим аль обидим.

— Всех, князь, всех. От немцев.

— А с какой стати от немцев? Слышал, что ныне князь Годеслав в большой дружбе с саксонским дюком, и водят они сообща абодритов и саксов в битвы, — князь усмехнулся: — Видел убиенных вами и могу вообразить: захватите Хамбург — и на вас навалятся — саксы с левого берега, а русичи — с правого. Те самые, которых собрались защищать. Вот про Каменный пояс ты мне поведал, а скажи-ка, как тебя именовать, Иван Белов?

Белов ухмыльнулся.

— Разве не слышал? Мои ко мне обращаются как к товарищу. А звание моё — капитан. Капитан Иван Белов.

— Слышал. Значит, 'таащ' по-нашему сэр или сир.

— Так точно, шевалье.

— Скажу тебе на трезвую голову, сир Капитан. Полно баять пустое! Забудь про словен и Хамбург.

— Э нет, шевалье. Покажу да объясню тебе то, что было мне поведано, — «сир капитан» метнул сердитый взгляд на рядового, сидевшего тише воды да, как говорится, ниже травы, — Сиё тайна. Даже мои люди не знают о том.

Вытянув из планшета атлас, он открыл его на том развороте страниц, где коричневым цветом была показана Германия.

— Взгляни, шевалье, и найди земли словен. Для ориентировки скажу: вот Дания, это Англия. По-немецки можешь ли читать?

— Слов у тебя непонятных много. Читал я разные граматы саксов, их-то мне легше понять, чем тебя, хоть ты, вроде, по-руски речешь, — пробурчал шевалье, изучая карту.

Он шевелил губами, читая про себя названия, напечатанные по-немецки, и, видимо, что-то дошло до его сознания.

— Пошто Мекленбург, пошто Шверин? — он ткнул пальцем в карту, — Здесь Велицегард, а здесь Зверин должен быть!

— Немцы переименовали.

— Как они посмели!

— Это ж их земли, немецкие. Всё, что коричневым цветом показано, — всё это Германия.

— Где же княжество словен. Где Вендланд?

— Слушай же, что мне было поведано, — капитан шёпотом вещал шевалье о «тайном» знании, которое всего-то навсего включало сведения, сказанные ему давным-давно отцом братьев Вилковых, любителем истории и тайным язычником: — Ныне 1066 год от рождества Христова. Через сто лет, ежели ничего не предпринять, саксы и даны захватят земли абодритов и лютичей. Вырежут народ. Обрюхатят и онемечат тех немногих, кто сможет схорониться и выжить. Разорят и сожгут храмы на острове Буяне. А вина во многом — на князьях словенских. Кое-кто из них принял христианскую веру, да не спасло это от нашествия. Ваш Гарольд тоже христианин. Разве это помешало рыцарям Уильяма вторгнуться в Англию? Как ныне Папа римский благословил Уильяма, так и в будущем Папа римский благословит немцев на крестовый поход против твоего словенского народа.

По выраженью лица шевалье, уткнувшегося взором в карту, трудно было понять, постиг ли он смысл сказанных слов. Капитан уже неоднократно замечал, что шевалье Иван иногда мгновенно воспринимал смысл речей залётных чужаков, а иногда не улавливал того, что они ему вещали. А потому, помедлив, гвардии капитан добавил:

— Тебя как христианина, вряд ли волнует чёрная судьба твоего народа?!

— Волнует! Но твоя карта врёт! Не верю твоим сказкам.

Шевалье с пренебрежением бросил атлас капитану, встал и направился к камину. Тихо звякнула его кольчуга, когда он шуровал длинными щипцами в камине. Выпрямился, бросил щипцы. А затем три раза ударил в колокол — и по его сигналу в зал ввалился кто-то из слуг. Из словен, потому как хозяин наказал ему по-словенски:

— Найди гостя Болеслава, что намедни воротился, и тащи его сюда.