Жуткие приключения Робинзона Крузо, человека-оборотня

В двенадцати больших шагах от круга с кострищем посередине росло большое железное дерево, по сравнению с которым все виденные мной ранее казались карликами, и вокруг него все было расчищено. Понадобилось бы четыре человека, чтобы обхватить ствол этого гиганта, а обойти его можно было только за двенадцать шагов. На высоте в два человеческих роста в живом растении был вырезан идол, или деревянная статуя, но дерево продолжало жить и после этого, о чем свидетельствовали его корни и листья. Статуя изображала огромного человека, сидящего на корточках, словно играющий ребенок, а может, это было животное, я не мог разобрать, кто именно. На его резных деревянных руках и ногах были когти, напоминающие когти зверя, что делало эти выступающие детали еще длиннее и страшнее. Голова большая, глаза удлиненные и широкие. С лица спускалась борода из густых, лоснящихся волос, а поскольку он сидел на корточках, то она доходила ему до лодыжек. А затем меня окатило холодом с головы до пят, потому что я узнал эту фигуру… я видел ее раньше. Это был тот самый похожий на каракатицу Великий Спящий, являвшийся мне в бреду лет семнадцать тому назад, когда я провел на острове всего десять месяцев. Как такое возможно, если я никогда не видел этого существа, которое лишь привиделось мне в кошмарном сне? Каким образом оно оказалось идолом, которому поклонялись дикари?

Я не посмел приблизиться к этой статуе, но складывалось впечатление, что она была вырезана раньше, чем сделаны зарубки и насечки на других деревьях, и я подумал, что могу только гадать, когда на острове появился этот огромный тотем. Сто лет назад? Триста? Был ли он вырезан в те времена, когда Англия еще находилась под властью римлян[18] или когда Моисей жил в Египте? Здравый смысл твердил мне, что подобное невозможно, но сердце подсказывало, что в этих мыслях есть доля истины.

Сидящий во мне зверь сильно ворчал. Он пришел в возбуждение от запаха плоти и крови, как это свойственно существам подобного рода, но вместе с тем он был напуган видом огромного тотема. В этом месте он вел себя точно так же, как в той тенистой долине, которую я обнаружил много лет назад и куда больше не заглядывал.

Я был до такой степени ошеломлен увиденным, а также поведением зверя, что не сразу вспомнил об опасности, которой подвергался, находясь здесь. Все мое здравомыслие было подавлено размышлениями о страшилище, изображенном на тотемном дереве, об ужасных обрядах, совершавшихся перед ним, о том, что человеческая природа способна дойти до такой звериной жестокости. Я не раз слыхал о подобных зверствах, но сам никогда прежде не сталкивался с их проявлениями. Короче говоря, я отвернулся от этого ужасного зрелища. Меня замутило, и я лишился бы чувств, но сама природа помогла мне очистить желудок. После сильнейшей рвоты мне стало немного легче, но я больше не мог оставаться там ни единой минуты. Со всей возможной поспешностью я вновь поднялся на холм и направился к дому.

Отойдя немного от этой части острова, я остановился, чтобы собраться с мыслями. Придя в себя, я в глубоком умилении возвел глаза к небесам и возблагодарил Господа за то, что Он судил мне родиться в иной части света, где я смог вырасти не таким, как эти ужасные дикари. Исполненный благодарности, я вернулся в свою крепость и с того дня почувствовал себя в большей безопасности, чем прежде. Я пришел к выводу, что эти варвары никогда не приезжали на остров в поисках добычи. Вероятно, они здесь ничего не искали, не желали и не ожидали найти, приезжая сюда исключительно для совершения своих зверских обрядов и пира в их жутком храме, как я называл это место. Ясно было одно: я прожил на острове почти восемнадцать лет и не видел ни единого намека на человеческие следы. Поэтому я мог бы прожить здесь незамеченным еще восемнадцать лет, не попадаясь на глаза дикарям. А это, как вы понимаете, вовсе не входило в мои планы.

Однако ужас и отвращение, которые я испытывал по отношению к кровожадным дикарям и их бесчеловечному обычаю пожирать друг друга, повергли меня в мрачную меланхолию, и около двух лет я старался держаться в пределах своей территории, ограниченной тремя плантациями, то есть не отходил далеко от крепости, загородной резиденции, как я именовал свой летний домик, и лесных загонов для коз. Да и туда я заглядывал исключительно ради животных. Мое естественное отвращение к этим дьявольским отродьям было таково, что я боялся встречи с ними не меньше, чем встречи с самим дьяволом. Если бы я попался им в руки, моя участь была бы предрешена.

И в этот период я часто вспоминал маленького Попку, перед смертью изрекшего ужасные слова. Попугай говорил о Великом Спящем, который пожрет мою душу. А разве я не обнаружил здесь деревянную статую того, кто явился мне во сне, бородатого Великого Спящего, того, кому каннибалы поклонялись так, словно он был святым или иконой? Не были ли пугающие, непонятные слова, произнесенные Попкой, услышаны им от дикарей? Казалось, что между мрачными пророчествами Попки и Великим Спящим существует несомненная связь.

Однако время и уверенность в том, что дикари не смогут обнаружить мое присутствие, помогли мне преодолеть чувство страха. Я зажил прежней размеренной жизнью с той лишь разницей, что стал проявлять осторожность, внимательнее присматривался ко всему, что меня окружало, и принимал все меры, чтобы не попасться на глаза дикарям. В особенности я остерегался стрелять из ружья, опасаясь привлечь внимание дикарей, если бы они случайно оказались в это время на острове. К счастью, теперь в моем распоряжении было стадо домашних коз, и мне больше не надо было ходить в лес на охоту. Впрочем, и впоследствии я, как и прежде, ловил диких коз с помощью силков или охотничьих ям.

Итак, мне кажется, что в течение двух последующих лет я не сделал ни единого выстрела, хотя ни разу не выходил из дома без ружья. Более того, я всегда засовывал за пояс из козлиной кожи не менее пары пистолетов, прихваченных с корабля. Еще я наточил огромную саблю, найденную там же, и сделал для нее отдельный пояс. Таким образом, когда я выбирался из дома, вид у меня был самый что ни на есть устрашающий, как вы догадаетесь, прибавив к приведенному выше описанию моей персоны два пистолета и огромный тесак, болтавшийся у меня на боку.

Итак, если не считать необходимости постоянно быть настороже, жизнь моя, казалось, вошла в прежнее, спокойное русло. Даже зверь бегал по всему острову, хотя я теперь с болью осознавал, что он никогда не забегал и не охотился ни на юго-западной оконечности острова, ни в тенистой долине. Оценивая свое нынешнее положение, я с каждым днем все больше убеждался в том, что оно хоть и не идеально, но и далеко не плохо по сравнению с тем, какая участь постигла многих других людей.

В моем нынешнем положении я почти ни в чем не испытывал недостатка, к тому же боязнь дикарей-людоедов и забота о собственной безопасности притупили мою изобретательность, направленную на обеспечение себя всевозможными удобствами. Теперь я сосредоточился совсем на других вещах. Днем и ночью я только и думал, как бы уничтожить часть этих чудовищ во время их жестокого, кровавого ритуала и, по возможности, спасти жертву, которую они привезут с собой на заклание. Для осуществления этого намерения или хотя бы для того, чтобы запугать дикарей и отбить у них всякое желание соваться впредь на мой остров, требовалось потрудиться на славу. Однако от подобных планов пришлось отказаться. Для осуществления любого из них требовалось мое личное присутствие. А что мог поделать один человек против двадцати, а то и тридцати каннибалов, вооруженных луками и стрелами, из которых они стреляли не менее метко, чем я из ружья? Даже зверю пришлось бы тяжко, если бы он столкнулся с таким количеством врагов, и это притом, что их оружие не могло бы сразить его.

Иногда я думал, не сделать ли мне подкоп под то место, где они разводили костер, чтобы заложить туда пять-шесть фунтов пороха; он взорвался бы, когда они разведут огонь, и уничтожил бы всех, кто находится рядом. Но, во-первых, мне не хотелось тратить на них порох, которого у меня оставался всего один бочонок, и, кроме того, я не был уверен, что смогу устроить взрыв в тот момент, когда он произведет нужный эффект. В лучшем случае, взрыв оглушил и напугал бы дикарей, но не заставил бы их навсегда позабыть об этом месте.

Поэтому я отверг этот план и решил, что мне нужно устроить засаду, хорошенько спрятавшись в подходящем месте с тремя ружьями, зарядив каждое на два выстрела, и в разгар их кровавой церемонии выстрелить так, чтобы при каждом залпе наверняка убить или ранить по два-три человека, а потом наброситься на остальных с тремя пистолетами и тесаком. Я не сомневался, что управлюсь со всеми, будь их хоть двадцать человек. И я лелеял эту мысль в течение нескольких недель.

Я до того увлекся этой фантазией, что потратил несколько дней на поиски подходящего места для устройства засады, откуда можно было бы следить за дикарями. Я даже сходил к их капищу, немного привыкнув к нему. Однако если мысленно я рвался отомстить дикарям и устроить, так сказать, кровавую баню двум-трем десяткам людоедов, тревога, которую я ощущал в этом месте, поумерила мой пыл.

Наконец, на склоне холма я отыскал место, где можно спрятаться, ожидая появления пирог. Там была выемка, достаточно большая, чтобы в ней укрыться. Сидя в ней, я мог бы наблюдать за всеми их кровавыми делами и выстрелить в них, дождавшись, когда они столпятся в кучу, чтобы ни единый заряд не пропал даром, и с первого раза уложить трех-четырех человек.

Подготовившись к осуществлению моего плана и прокрутив все задуманное в голове, я стал ежедневно подниматься на вершину холма, находящегося примерно в трех милях от моей крепости, чтобы посмотреть, не видно ли в море каких-либо судов, проходящих мимо острова или направляющихся к нему. Однако месяца через два или три я устал от этих дежурств, всегда завершавшихся безрезультатно. За все это время так никто и не появился, причем не только у берега, но и на всем пространстве океана, какое я мог окинуть невооруженным взглядом или даже в подзорную трубу.

В течение всего времени, когда я совершал ежедневные восхождения на холм, мое воинственное настроение не ослабевало, и я чувствовал в себе силы уничтожить два-три десятка голых дикарей. Однако когда мои ежедневные безрезультатные дежурства начали мне надоедать, изменился и мой взгляд на задуманное дело.

Какое у меня было право судить и карать этих людей, словно они были преступниками, если Небеса столетиями позволяли им безнаказанно творить зло? Частенько я говорил себе так: «Откуда мне знать, какова воля Божья? Ясно одно: в глазах каннибалов людоедство не является преступлением, и, совершая свой грех, они не бросают этим вызова Божественной справедливости, как делаем мы почти во всех случаях, когда грешим. Для них убить пленника — не большее преступление, чем для нас зарезать быка, и человечину они едят так же спокойно, как мы баранину». В самом деле, в этом отношении у них было много общего со зверем.

Немного поразмышляв, я пришел к выводу, что был не прав. Дикари не были убийцами в том смысле, какой я вкладывал в их действия ранее, они убивали точно так же, как убивает зверь. Он обладал острым звериным разумом, но при этом оставался зверем, не понимая, что такое грех, преступление или справедливость. Разумеется, ужасно, что он убил помощника капитана, но это было сделано не со зла. Как я часто говорил ранее, зверь не есть воплощение зла. Если бы дело обстояло иначе, то я точно наложил бы на себя руки, чтобы покарать его. Но нет! Я был доволен тем, что могу выпускать его здесь, где он наслаждается свободой, не представляя опасности для других людей.

Эти рассуждения охладили мой пыл, и я стал понемногу отказываться от своей затеи, укрепляясь во мнении, что мое решение напасть на дикарей ошибочно. Мне не следовало вмешиваться в их дела, коль скоро они на меня не нападали, и моя задача состояла в том, чтобы, по возможности, не допустить такого развития событий. А если бы они меня обнаружили и напали на меня, то я знал бы, как поступить.

С другой стороны, я подумал, что осуществление моей задумки окончится для меня гибелью. Хотя я не сомневался, что перебил бы их всех до единого, и не только тех, которые высадятся на берег, но и тех, кто заявится сюда потом… если только кто-то из них не ускользнет от меня, чтобы рассказать соплеменникам о том, что произошло, и они не нагрянут сюда тысячами, чтобы отомстить за смерть своих сородичей.

Итак, я пришел к заключению, что мне ни в коем случае не следует влезать в это дело. Моя задача состояла в том, чтобы всячески скрываться от них и заметать свои следы, чтобы они не догадались, что на острове живет человек.

Моя новая пещера, мрачные знаки, моя решимость

В таком настроении я прожил около года. В течение всего этого времени я воздерживался от мысли расправиться с дикарями и ни разу не поднимался на холм посмотреть, не видно ли их и не оставили ли они каких-либо следов своего недавнего пребывания на острове, стремясь не допустить, чтобы во мне вновь проснулось желание перебить их. Я старался быть еще более незаметным, чем прежде, и редко покидал свое убежище. Совершенно точно можно сказать, что дикари, иногда появлявшиеся на острове, даже не подозревали о том, что здесь находится не только их великий идол, и поэтому никогда не заглядывали в глубь острова. Не сомневаюсь, что они неоднократно бывали на острове после того, как я узнал об их приездах и начал предпринимать меры предосторожности. Оглядываясь в прошлое, я не без ужаса думал о том, какова была бы моя участь, если бы я случайно наткнулся на них или был бы обнаружен ими в то время, когда, раздетый и вооруженный одним лишь ружьем, да и то заряженным мелкой дробью, свободно расхаживал по всему острову в поисках добычи. Что было бы со мной, если бы вместо отпечатка человеческой ноги я внезапно увидел человек пятнадцать-двадцать дикарей?

Полагаю, читатель не станет удивляться, если я признаюсь ему в том, что сознание вечно грозящей опасности и никогда не подкидавшая меня тревога убили во мне всякую изобретательность и положили конец всем планам относительно дальнейшего улучшения условий моей жизни. Я старался не стучать ни молотком, ни топором, опасаясь привлечь внимание дикарей. По той же причине я боялся стрелять из ружья. Но еще больший страх я испытывал, когда мне приходилось разводить костер, так как дым, заметный с большого расстояния, мог выдать мое местонахождение. Поэтому я занимался делами, требовавшими применения огня, в моем новом лесном жилище. Через некоторое время мне посчастливилось найти естественную пещеру, весьма просторную и глубокую, куда, как я был уверен, не посмел бы заглянуть ни один дикарь, даже если бы он оказался у самого входа в нее, и куда залез бы только человек, который, как я, остро нуждался в надежном убежище.

Это был замечательный, хотя и совершенно темный грот с сухим и ровным дном, покрытым мелкой галькой, и в нем не было никаких омерзительных или ядовитых существ, а на стенах и своде отсутствовали признаки сырости. Единственным неудобством являлся вход. Впрочем, это было надежное убежище, а с этой точки зрения, неудобный вход — преимущество. Я был очень обрадован такой находкой и решил перенести в этот грот самые ценные из своих вещей. Прежде всего, я намеревался спрятать здесь запас пороха и все свободное оружие. Я оставил в крепости все семь мушкетов, установленные на подставках, точно пушки, за внешним валом; их можно было унести при первом удобном случае. Итак, я перенес в грот весь свой арсенал и, опасаясь каких-нибудь неприятных неожиданностей, никогда не держал в крепости более двух-трех фунтов пороха. Также я перенес в грот весь имевшийся в моем распоряжении свинец, предназначенный для отливки пуль.

Теперь я казался себе одним из древних великанов, которые, согласно легендам, жили в пещерах, куда к ним никто не мог проникнуть. Ибо я убедил себя в том, что, пока я нахожусь в гроте, меня невозможно обнаружить, даже если за мной будут охотиться одновременно пятьсот дикарей. Они не посмели бы напасть на меня в этом месте.

Шел двадцать второй год нашего со зверем пребывания на острове, и мы так привыкли к этому месту, к этому образу жизни, что мне оставалось лишь радоваться уверенности в том, что здесь меня не потревожит ни один дикарь, и полагать, что мы могли бы прожить здесь до конца наших дней. До того самого времени, как пробьет мой час.

Между тем судьба судила иначе, и пусть все, кому доведется познакомиться с моей историей, обратят внимание на то, как часто на протяжении нашей жизни зло, которого мы всего более страшимся и стараемся избежать, становится единственным способом избавиться от преследующих нас несчастий. Я мог бы привести много подобных примеров из собственной жизни. Однако особенно замечательными в этом отношении были события последних лет моего пребывания на острове.

Как я уже говорил, наступил декабрь двадцать второго года моего пребывания на острове, время южного солнцестояния (я не могу назвать его зимним), а для меня — время уборки хлеба, благодаря чему я подолгу находился в полях. Выйдя из дома ранним утром, когда еще не рассвело, я был поражен, увидев, что на берегу, милях в двух от моего жилища по направлению к оконечности острова, где, как я обнаружил, появлялись дикари, горит костер. И, к моему ужасу, горел он не где-нибудь, а на той стороне острова, где жил я.

Я был совершенно ошеломлен этим зрелищем и притаился в своей роще, не осмеливаясь идти дальше из страха наткнуться на нежданных гостей. Но и в роще я не чувствовал себя спокойно, боясь, что если дикари разбредутся по острову и обнаружат мои частично сжатые нивы, то они сразу же поймут, что здесь живут люди, и не успокоятся до тех пор, пока не отыщут меня. Подгоняемый страхом, я вернулся в свою крепость, затащил внутрь лестницу и постарался всячески замести следы.

Затем я стал готовиться к обороне. Я зарядил все пушки — так я именовал мушкеты, установленные на моем новом оборонительном валу, — и все пистолеты, приняв решение сражаться до последнего вздоха. В таком положении я пробыл около двух часов, отчаянно желая знать, что происходит снаружи, но не имея возможности удовлетворить это желание ввиду отсутствия помощников, которых можно было бы отправить на разведку.

Просидев так еще некоторое время в размышлениях о том, как мне быть, я не смог больше мириться с неизвестностью. Приставив лестницу к отвесной части холма, я вскарабкался на его вершину. Вынув из кармана прихваченную с собой подзорную трубу, я распластался на животе и начал осматривать окрестности.

Вокруг небольшого костра я насчитал не менее девяти голых дикарей, темноглазых, с кожей цвета серой глины. Костер был разведен не для обогрева, потому что погода и так стояла очень жаркая, а для того, чтобы, как я решил, зажарить мясо привезенной с собой жертвы. Я не знал, был ли этот человек еще жив или нет.

Они прибыли на двух пирогах, которые вытащили на берег, а поскольку было время отлива, то дикари, по всей видимости, дожидались прилива, чтобы пуститься в обратный путь. Трудно представить, в какое смятение повергло меня это зрелище, и особенно то, что они высадились на моей стороне острова, так близко от меня. Однако потом я сообразил, что они могут появляться здесь только во время отлива, и поэтому во время прилива я могу свободно передвигаться по острову, если только они не прибыли сюда до его начала. Придя к этому заключению, я немного успокоился и продолжил уборку урожая.

Все вышло так, как я думал. Едва начался прилив, как дикари сели в пироги и уплыли. Мне пришлось наблюдать, как перед отъездом в течение часа или даже полутора часов они плясали на берегу; в подзорную трубу я отчетливо видел их странные телодвижения и ужимки, в которых было нечто, вселявшее в меня тревогу. И я точно разглядел, что все они совершенно голые.

Как только я увидел, что дикари сели в пироги и уплыли, я взвалил на плечи два ружья, сунул за пояс два пистолета, прицепил к боку мой огромный тесак и со всей возможной поспешностью устремился к тому холму, откуда впервые обнаружил их присутствие. Добравшись туда, на что ушло не менее двух часов, ибо я нес на себе тяжелое оружие, я понял, что здесь побывали еще три пироги. Взглянув на море, я увидел, что все они удаляются от острова в сторону материка.

Зрелище это подействовало на меня удручающим образом, особенно когда, спустившись к берегу, я увидел остатки недавнего жуткого пира: кровь, кости и куски человеческих тел, пожранных дикарями в минуты великой радости и веселья. А их непонятные символы появились даже на деревьях и камнях.

Меня охватило сильное негодование, и я вновь принялся строить план, как уничтожить первую же партию дикарей, которую я увижу в этом месте, какой бы многочисленной она ни была. Взяв топор, я стесал нанесенные на кору деревьев знаки и, покончив с ними, почувствовал, что сидящий во мне зверь очень этим обрадован. Прилив смыл с берега человеческие останки, а я драил камни так, как матросы драят палубу, до тех пор, пока мрачные символы не были полностью стерты и камни не стали чистыми вновь.

Мне было ясно, что дикари посещают мой остров не слишком часто, ибо следующий раз они заявились на остров только месяцев через пятнадцать. До этого я не видел ни их самих, ни отпечатков ног, ни каких бы то ни было следов их пребывания на острове. В дождливые сезоны они едва ли пускались в далекие путешествия, по крайней мере, до острова не добирались. Однако все это время меня не покидало ощущение тревоги, потому что я постоянно ждал их внезапного появления. Думаю, что ожидание беды хуже, чем сама беда, особенно когда этому ожиданию и страху не видно конца.

Все это время я лелеял мысль о том, как бы мне перебить этих каннибалов, и частенько размышлял о том, как бы мне напасть на них, едва они появятся на острове, особенно в том случае, если они, как в прошлый раз, разделятся на две группы.

Теперь я жил в постоянной тревоге и душевном смятении, уверенный, что рано или поздно стану добычей этих жестоких тварей. И если мне все же приходилось покидать свое убежище, то я постоянно озирался по сторонам и был начеку, принимая все меры предосторожности. Вот когда я по-настоящему порадовался тому, что у меня есть стадо коз. Ни при каких обстоятельствах я не осмелился бы стрелять из ружья, особенно в той части острова, куда дикари имели обыкновение приезжать, ибо я не хотел, чтобы они переполошились. Если бы туземцы один раз спаслись от меня бегством, то можно было ожидать, что они непременно вернутся уже на двухстах-трехстах пирогах, и тогда участь моя будет предрешена.

Впрочем, прошел еще год и три месяца, прежде чем я вновь увидел дикарей. Вполне возможно, что в течение этого времени они один или два раза побывали на острове, но либо не задерживались на нем, либо я их попросту не заметил. И зверь тоже никак не напоминал о них, хотя у него вновь наступил период, когда ему надо было помечать свою территорию, и в каждое полнолуние он свободно расхаживал по побережью, лугам и лесам. Все эти пятнадцать-шестнадцать месяцев мы с ним прожили в величайшем душевном смятении. Днем я думал о подстерегавшей меня суровой опасности, а по ночам часто мечтал о том, как бы мне перебить дикарей, и подыскивал причины, которыми можно было оправдать подобный поступок.

Между тем, в мае месяце, на двадцать четвертом году моего пребывания на острове, если верить моим подсчетам, в моей жизни произошло одно весьма примечательное событие.

Новое кораблекрушение, бесполезное богатство, мое решение

Случилось это в середине мая, думаю, 16-го числа, если верить моему убогому деревянному календарю, ибо я по-прежнему продолжал делать на нем зарубки, и через четыре ночи после окончания периода полнолуния. Весь день бушевала буря с грозой, и ночь выдалась такой же штормовой. Во многом она напомнила мне ночь на ярмутском рейде, когда белые буруны налетали с моря, набрасываясь на наше судно, словно намеревались разнести его в щепки. Море набегало на берег высокими, грохочущими волнами, и этот рокот сливался с воем ветра и раскатами грома. Я понятия не имел, что должно приключиться нечто из ряда вон выходящее, и коротал время за чтением Библии и серьезными размышлениями о своем тогдашнем положении, когда внезапно со стороны моря раздался пушечный выстрел.

Эта неожиданность не имела ничего общего с теми сюрпризами, которые судьба посылала мне до сих пор. И выстрел этот пробудил во мне совсем другие мысли. Со всей возможной поспешностью я выскочил из дома, приставил лестницу к обрыву, поднялся по ней и, втащив ее за собой, воспользовался ею вторично. Как раз в тот момент, когда я поднялся на вершину холма, в море блеснул огонек, и я обратился в слух, ожидая звука второго выстрела, который раздался полминуты спустя.

Я подумал, что, наверное, какой-то корабль терпит бедствие и что рядом находится еще одно судно, и люди с первого корабля подают сигналы, прося помощи. В этот миг у меня хватило присутствия духа подумать о том, что, хотя они не могут помочь мне, я мог бы помочь им. Собрав в кучу весь имевшийся у меня под рукой хворост, я развел костер на вершине холма. Хворост был сухой и сразу занялся, причем, несмотря на сильнейший ветер, костер горел очень ярко, поэтому я не сомневался, что если в море действительно находится корабль, то с него обязательно заметят огонь. И его, без сомнений, заметили. Как только костер загорелся, я услышал еще один выстрел, а потом еще и еще, причем все они раздавались в одной и той же стороне.

Я жег костер в течение всей ночи. Когда же совсем рассвело и небо прояснилось, я увидел далеко в море, к востоку от острова, не то парус, не то корпус корабля — даже в подзорную трубу я не мог разобрать, что именно. Расстояние было очень большим, а туман над морем еще не рассеялся.

Весь день я наблюдал за этим предметом и вскоре убедился, что он неподвижен. Поэтому я решил, что это стоящий на якоре корабль. Можете представить, как мне хотелось убедиться в том, что я не ошибся. Схватив ружье, я бросился к южному побережью острова. К тому времени, как я вышел на берег, погода окончательно прояснилась, и, к величайшему моему огорчению, я отчетливо увидел останки корабля, наскочившего ночью на острые черные скалы, которые я обнаружил во время путешествия на плоту.

По всей вероятности, потерпевшие кораблекрушение, кто бы они ни были, не знали об этих черных скалах, которые в это время полностью скрывала поверхность моря, и из-за сильного ветра ночью наскочили на них. Если бы они заметили остров — а я думаю, что они его не заметили, — то попытались бы добраться до берега на шлюпках. Но то, что с корабля палили из пушки, взывая о помощи, особенно после того, как я развел костер, породило в моей душе множество предположений. Но в той ситуации, в которой я находился, мне оставалось лишь взирать на следы трагедии и оплакивать ее жертв.

Нет слов, чтобы передать тоску, овладевшую мной при виде этого зрелища. За все время уединенной жизни никогда я столь сильно не жаждал оказаться в человеческом обществе, никогда так сильно не печалился по поводу своего одиночества.

Предоставим ученым заниматься причинами и особенностями такого рода явлений. Несомненно, это чувство было результатом нарисованной моим воображением картины радости, которую принесло бы мне общение с одним из моих соотечественников-англичан.

Но только судьба рассудила иначе. За все дальнейшее время моего пребывания на острове я так и не узнал, спасся ли кто-нибудь с того корабля. А через несколько дней я сделал печальное открытие, найдя на ближайшей к месту кораблекрушения оконечности острова тело утонувшего юнги. Его выбросило на берег в какой-то миле от языческого капища дикарей. Из одежды на нем была только матросская куртка, короткие полотняные штаны и синяя полотняная же рубаха. Невозможно было сказать, из какой он страны. В карманах у него я нашел только пару монет и курительную трубку.

Разумеется, последняя находка стала для меня в десять раз дороже первой.

На море был штиль, и мне в голову пришла мысль добраться до корабля на моем плоту, поскольку я не сомневался, что смогу найти там много полезного. Однако больше всего меня прельщала надежда обнаружить на борту кого-то из людей, кого я мог бы спасти, и кто, будучи спасенным мной, мог бы бесконечно скрасить мое существование. Кроме того, этим я мог бы искупить свою вину в гибели помощника капитана. Положившись на волю Провидения, я почувствовал, что желание это настолько велико и настолько непреодолимо, что, должно быть, внушено мне свыше, и я буду горько жалеть, если не уступлю ему.

Под влиянием подобных чувств я поспешно вернулся в свою крепость, подготовил все необходимое для путешествия и с этим грузом побрел к плоту, спустил его на воду и навалил на него всю мою поклажу. Прося Господа направить меня в этом путешествии, я решил плыть к кораблю на следующее утро, когда начнется отлив.

Сначала я немного отошел от берега и двинулся на север, потом почувствовал, как плот подхватило течением, но понесло не так быстро, как тогда, когда я попал в течение с южной стороны острова и не мог справиться с ним. Руля веслом, я быстро приближался к кораблю и добрался до него менее чем за пару часов.

Перед моими глазами предстала печальная картина. Корабль, который, судя по типу постройки, был испанским, крепко застрял между двух черных скал. Всю его корму разворотило морской стихией. Носовая же часть, которой он с огромной силой налетел на скалы, грот-мачта и фок-мачта были срезаны, словно ножом. Однако палуба и бушприт уцелели. Когда я подошел к борту, на палубе появился пес, который начал скулить и повизгивать, как только я окликнул его. Я взял его на плот, и увидел, что он буквально умирает от голода и жажды и до того ослабел, что не в состоянии убежать от меня, хотя его глаза ясно говорили о таком намерении. Я дал ему лепешку, и пес проглотил ее, словно голодный волк. Затем я напоил несчастное животное пресной водой, на которую он набросился так, что мог бы лопнуть, дай я ему волю.

Затем я поднялся на борт. Первое, что я там обнаружил, — два утопленника, погибшие на камбузе в передней части корабля. Я решил, что когда корабль наскочил на скалы и в пробоины хлынула вода, они оказались в помещении, которое затопило. Кроме собаки, на корабле не оказалось ни одного живого существа, а все находившееся на нем добро было испорчено водой. В глубине трюма виднелись какие-то бочонки со спиртными напитками, не то с вином, не то с бренди, но они были слишком тяжелыми, чтобы я мог их поднять. Нашел я и матросские сундуки, пару которых, не заглядывая внутрь, перенес на плот. Тем временем пес сбежал от меня, как обычно поступало большинство животных, и я увидел, как он плывет к острову, высовывая из воды морду. Не знаю, добрался он до берега или нет, но как бы там ни было, больше я его никогда не видел.

Убежден, что если бы корму корабля не разворотило, моя добыча оказалась бы намного богаче. По тому, что я нашел в двух сундуках, можно было предположить, что на борту находилось немало сокровищ, но в то время никому от них не было проку.

Кроме этих сундуков, я нашел небольшой бочонок со спиртным, который с трудом переправил на плот. В каюте валялись несколько мушкетов и большой рожок с порохом. Еще я прихватил совок для углей и каминные щипцы, которые были мне крайне необходимы. А еще — пару медных чайников, медную посудину для варки шоколада и решетку для жарки мяса. С этим грузом я двинулся в обратный путь, поскольку опять начинался прилив. В тот же вечер, примерно через час после наступления сумерек, я добрался до острова, до крайности утомленный и выбившийся из сил.

Я переночевал на плоту. Утром решил переправить свою добычу в новую пещеру, а не домой, в крепость. Перекусив, я перенес груз на берег и начал обследовать его. В бочонке оказалось что-то вроде рома, но он был неважнецкий и вовсе не походил на тот, который мы пили в Бразилии. Открыв сундуки, я обнаружил в них несколько очень полезных вещей. В одном был красивый погребец с превосходными наливками и пара банок с очень вкусными цукатами, или сладостями, которые были так плотно закупорены, что соленая вода не испортила их содержимого. Еще там было несколько замечательных рубашек, чему я очень обрадовался, и дюжины полторы полотняных носовых платков и цветных галстуков. На самом дне первого сундука я нашел три увесистых мешочка с золотыми монетами, монет оказалось почти одиннадцать сотен. В одном из них, кроме того, отыскались завернутые в бумагу шесть золотых дублонов и несколько мелких слитков золота. Полагаю, их общий вес составлял около фунта.

В другом сундуке оказалась одежда, но довольно скверная. По всей видимости, сундук принадлежал помощнику корабельного канонира, но пороха в сундуке было совсем мало, только три маленькие склянки, примерно с двумя фунтами прекрасно сохранившегося пороха. В целом, полезных вещей оказалось очень немного. Что касается денег, то для меня они были такими же бесполезными, как грязь под ногами. Я отдал бы все это золото за три-четыре пары английских башмаков и чулок. Вообще-то, теперь у меня появились две пары башмаков, которые я снял с утопленников, и, кроме того, в сундуках я обнаружил еще две пары, что несказанно меня обрадовало. Однако башмаки эти отличались от наших, английских, уступая им и по удобству, и по прочности. Это были скорее туфли, а не башмаки. Во втором матросском сундучке я нашел около пятидесяти риалов, но золота в нем не было. Думаю, он принадлежал менее состоятельному человеку, чем первый, хозяином которого, вероятно, был кто-то из офицеров.

Впрочем, я перенес эти деньги в грот и спрятал их вместе с теми, что взял с нашего собственного корабля. Очень жаль, что я не мог завладеть богатствами, находившимися в кормовой части погибшего корабля. Вероятно, я мог бы не один раз нагрузить плот деньгами, и я решил, что если когда-нибудь вернусь в Англию, то оставлю эти деньги в гроте, где они пролежат в целости и сохранности до тех пор, пока я не вернусь за ними.

Перенеся все вещи на берег и надежно спрятав их, я вернулся к плоту и с помощью весла провел его вдоль берега в прежнюю гавань, где и оставил, а сам поспешил в свое старое жилище, где нашел все в полном порядке. Я снова расслабился, зажил прежней мирной жизнью, понемногу занимаясь домашними делами. Если же я выходил из дома, то всегда старался оставаться в пределах восточной части острова, где никогда, как я был абсолютно уверен, не появлялись дикари и где я мог не слишком заботиться о своей безопасности и не таскать с собой много оружия. У меня стало больше денег, но я не стал богаче, потому что мог воспользоваться ими не больше, чем индейцы Перу до прихода испанцев.

Так я прожил еще два года. Иногда я наведывался к обломкам разбившегося корабля, хотя здравый смысл подсказывал мне, что там больше не осталось ничего, ради чего стоило бы рисковать, пускаясь в опасное путешествие.

Однажды ночью, в мартовский период дождей, я лежал без сна в гамаке помощника капитана. Чувствовал я себя хорошо, ничего у меня не болело, физически я был абсолютно здоров, и на душе у меня было спокойно, спокойнее, чем обычно… но при этом не мог сомкнуть глаз ни на одну минуту.

Невозможно перечислить все те мысли, которые в ту ночь промелькнули в моем мозгу. Я сравнивал первые счастливые годы своего пребывания на острове с той наполненной тревогами, страхом и заботами жизнью, которую я вел со дня, как увидел отпечаток ноги на песке, а потом обнаружил жуткое капище, о котором упоминалось в пророчестве моего попугая, Попки. Я был убежден, что дикари часто появлялись на острове и раньше и что временами они приезжали сюда сотнями. Но я не мог судить об этом наверняка. Я ни в чем не нуждался, но мне по-прежнему угрожала опасность.

На смену этим мыслям пришли размышления о том, какой серьезной опасности я подвергался на острове в течение стольких лет, как беззаботно и безмятежно расхаживал по нему, в то время как, возможно, лишь гребень холма, ствол дерева или наступившие сумерки спасали меня от самой лютой из смертей.

Затем я задумался об извращенной природе этих существ, я хочу сказать, людоедов. Как могло случиться, что премудрый Господь-Вседержитель допустил, чтобы его творения дошли до такой степени бесчеловечности? Ответа на этот вопрос я не нашел и поэтому стал думать о том, в какой части света живут эти дикари, как далеко от моего острова их земли; во имя чего они плывут в такую даль; построили ли они сами свой мрачный храм или же он существовал еще до того, как они впервые высадились на остров; какие у них пироги, каким образом они ориентировались в открытом море и, наконец, не могу ли я изыскать способ переправиться к ним на материк, как они переправлялись ко мне.

Последняя мысль была самой главной. Я понимал, что остров, который я мысленно привык считать своим, по всей вероятности, никогда не был безопасным местом. Я на нем не один и не в безопасности, и все указывало на то, что, по крайней мере, моя жизнь и бессмертная душа находятся под угрозой. В самом деле, по зрелом размышлении мне начало казаться, что зверь, словно верный пес, предупреждающий своего хозяина об опасности, не раз пытался предупредить меня о том, что здесь что-то не так.

Одним словом, не оставалось ни малейших сомнении в том, что именно мне следовало предпринять. Дольше оставаться на острове было нельзя. Зверь и я должны покинуть эту проклятую землю при первой же возможности.

Приснившийся товарищ, дикари, пленник

В подобных размышлениях прошло часа два или даже более. Сердце мое колотилось так, словно меня лихорадило от умственного возбуждения, вызванного подобными мыслями, однако природа взяла свое, и я заснул крепким сном. Вы могли бы подумать, что и во сне меня должны были преследовать те же мысли, но нет — то, что мне приснилось, никак не было связано с причиной моего беспокойства.

Мне приснилось, будто утром, выходя из крепости как обычно, я увидел на берегу две пироги, из которых на остров высаживалось одиннадцать дикарей. Во сне мне показалось, что это те самые дикари, которых я видел в подзорную трубу, с лоснящейся серой кожей, совершенно не похожей на кожу негров, но при этом у них были глаза, напомнившие мне глаза гораздо менее совершенных творений Господа, а именно лягушек и рыб.

Они привезли с собой еще одного дикаря, которого намеревались убить и съесть. Внезапно их жертва вырвалась и со всех ног побежала прочь. И во сне мне показалось, что он направляется к густой рощице, высаженной мной вокруг крепости, надеясь укрыться в зарослях. Видя, что он один и никто за ним не гонится, я вышел к нему навстречу и сочувственно улыбнулся. Дикарь рухнул передо мной на колени, словно моля о помощи. И тогда я указал ему на лестницу и завел его в свою пещеру, и он стал моим слугой. Как только у меня появился этот дикарь, я сказал себе: «Теперь можно отправиться на материк. Этот малый будет моим лоцманом и скажет, куда плыть, где доставать провизию и каких мест следует избегать, чтобы не попасть к людоедам».

Тут я проснулся, охваченный невыразимой радостью из-за приснившейся мне перспективы выбраться отсюда, но, поняв, что это был всего лишь сон, испытал сильнейшее разочарование и впал в уныние.

Однако этот сон подтолкнул меня к определенным выводам. Единственный для меня способ вырваться с острова — захватить одного из дикарей, по возможности того, кто предназначен к съедению и привезен сюда на смерть.

Меж тем осуществление этого замысла было сопряжено с одной трудностью. Его невозможно реализовать, не напав на всю компанию и не перебив всех до одного. Это был бы отчаянный шаг, который вполне мог завершиться неудачей, и, к тому же, у меня возникли сомнения в том, что у меня есть право поступить подобным образом. Моя душа содрогалась при мысли о пролитии такого количества крови, даже если это было необходимо для моего собственного спасения. Нет смысла повторять здесь те доводы, которые я приводил сам себе, поскольку я уже излагал их ранее. Теперь у меня появились новые аргументы, ибо эти люди угрожали моей жизни и сожрали бы меня, попадись я им в руки. Я собирался действовать исключительно из чувства самосохранения, и в данном случае это была мера самозащиты, ибо они угрожали мне, а не наоборот. Все эти доводы укрепляли мою решимость, однако сама мысль об убийстве приводила меня в такой ужас, что я никак не мог примириться с ней.

Впрочем, в результате напряженной внутренней борьбы и тягостных сомнений (ибо я весьма долго взвешивал про себя все доводы за и против) желание покинуть остров все же перевесило. Я решил во что бы то ни стало, при первой же возможности, захватить одного из дикарей. Теперь следовало продумать план, как это сделать, ибо эта задача была не из легких. Тщетно я ломал над ней голову и в конце концов решил, что дождусь прибытия дикарей, выслежу, когда они высадятся на остров, а там положусь на удачу и буду действовать сообразно обстоятельствам.

Приняв такое решение, я начал как можно чаще ходить на разведку и, по правде говоря, делал это так часто, что это мне порядком надоело. Мое ожидание длилось уже более полутора лет, и в течение всего этого времени я чуть ли не ежедневно ходил на западную оконечность острова, чтобы посмотреть, не появились ли пироги, но их все не было. Это сильно меня огорчало. Но я не могу сказать, что в этом случае, как и во многих предыдущих, неудача ослабила мое стремление осуществить задуманное. Чем дольше длилось ожидание, тем сильнее возрастало мое нетерпение. Одним словом, если поначалу я делал все, чтобы избежать встречи с дикарями, то теперь я мечтал о ней.

Итак, прошло более полутора лет с тех пор, как я составил свой план, и вот однажды утром я вдруг увидел, что на берегу, на моей стороне острова, стоят, по меньшей мере, пять пирог, а приплывшие на них дикари высадились на остров и куда-то скрылись. Такого нашествия я не ожидал. Увидев столько пирог и зная, что каждая вмещает от четырех до шести дикарей, если не больше, я был обескуражен и не знал, что мне делать и удастся ли мне справиться с двадцатью или тридцатью дикарями одновременно. И все же я приготовился к нападению в соответствии с заранее составленным планом и был готов действовать, если подвернется случай. Я долго ждал, прислушиваясь, не донесутся ли до меня какие-нибудь звуки, а затем, когда мое терпение иссякло, поставил ружья рядом с лестницей и с ее помощью вскарабкался на вершину холма.

Оттуда в подзорную трубу, а на этот раз я воспользовался лучшей из двух, которые у меня имелись, я увидел, что дикарей было не менее тридцати человек. Они уже развели на берегу костер и жарили мясо. Не могу сказать, чье это было мясо и откуда они его взяли. Все людоеды с характерными для них ужимками, воплями и непонятными восклицаниями плясали вокруг костра. Расстояние было велико, и звуки этого пиршества едва долетали до меня, но от этого не становились менее ужасными. Я видел, как лоснятся их обнаженные серые тела, напоминающие угрей, видел их сутулые спины и большие глаза, и вместе они составляли самую отвратительную компанию, какую только можно себе представить. А поскольку они часто поднимали руки, то я заметил, что у всех у них, и у мужчин, и у женщин, были очень длинные пальцы, настолько длинные, что их можно различить в подзорную трубу. И ступни у них тоже были длинные и широкие, что бросалось в глаза, когда они задирали ноги во время своей дикой пляски. Мне стало ясно, что много лет назад, в день, который повлиял на всю мою дальнейшую жизнь на острове, я нашел на берегу отпечаток именно такой ноги.

И еще я подумал, что прошлая ночь была последней ночью полнолуния, и если бы дикари приехали накануне, то на берегу их ожидал бы весьма неприятный сюрприз. Даже в этот момент я ощущал, до какой степени зверю не нравятся эти существа, и не сомневался в том, что он стал бы охотиться на них из простого желания убивать.

Наблюдая за ними в подзорную трубу, я увидел, что от пирог ведут двух несчастных, предназначенных для съедения, — по-видимому, они оставались там на протяжении всего этого времени. Потом одного из них сбили с ног ударом деревянного меча или дубинки, ибо таков был их обычай, и несколько дикарей принялись за работу, потроша его перед тем, как пустить в пищу. Тем временем вторая жертва, которую оставили дожидаться своей очереди и которая не была связана, видя, что ей предоставлена некоторая свобода, внезапно рванула вперед и с невероятной скоростью понеслась по дюнам в мою сторону. Я хочу сказать, к той части острова, где находилось мое жилище.

Должен признаться, что я испугался, увидев, как этот дикарь бежит по направлению ко мне, и подумал, что все остальные бросятся за ним. Теперь у меня появилась надежда, что сбудется первая часть моего сна и что он непременно будет искать спасения в моей роще. Но я не мог рассчитывать на то, что сон сбудется до конца, а именно, что каннибалы не доберутся до этого места и не догонят его. Между тем я продолжал наблюдать и очень обрадовался, увидев, что за беглецом погнались всего три человека, и окончательно успокоился, когда стало ясно: он бежит гораздо быстрее своих преследователей, все больше отрываясь от них. Я понимал, что если ему удастся продержаться еще полчаса, то они его не догонят, ибо он бежал по-настоящему, а те трое не столько бежали, сколько поочередно переставляли ноги, как делают это на корабле люди, непривычные к морской качке.

От моей крепости их отделяла речка, о ней я часто упоминал в первой части моего повествования, та самая, на берег которой я выгружал добро, привезенное с корабля. Я понимал, что для спасения от преследователей несчастному придется преодолеть ее вплавь. Когда беглец добежал до нее, он бесстрашно бросился в воду, гребков за тридцать переплыл на другой берег, выскочил на него и, демонстрируя поразительную выносливость, вновь пустился бежать с изумительной быстрой.

Когда преследователи добрались до речки, я понял, что двое из них умеют плавать, а третий — нет. Стоя на берегу, он смотрел на остальных, не смея войти в воду, а затем поплелся обратно, что, в конце концов, обернулось для него благом. Я наблюдал, как двое дикарей неуклюже преодолевают речку. Плыли они в два раза медленнее, чем беглец. И тут я ясно понял, что наступил момент, когда у меня появилась возможность обрести слугу, а может даже товарища или помощника, и что самому Провидению угодно, чтобы я спас жизнь этому бедолаге. Переставляя лестницу, я как можно проворнее спустился с холма, прихватил два ружья, затем вновь забрался на холм и спустился с него с другой стороны, обращенной к морю. Идя напрямик, да еще под гору, я оказался между преследователями и беглецом и громко крикнул, чтобы привлечь внимание последнего. Оглянувшись назад, он, наверное, испугался меня не меньше, чем гнавшихся за ним людоедов. Я сделал ему знак идти ко мне.

Сам же я двинулся навстречу его преследователям. Внезапно напав на одного из них, я сбил его с ног ударом ружейного приклада. Мне не хотелось стрелять, чтобы не привлечь внимания остальных дикарей, хотя на таком расстоянии они едва ли могли услышать звук выстрела. Когда первый дикарь рухнул на землю, второй, бегущий за ним, остановился в испуге, а я начал медленно наступать на него. Подойдя ближе, я заметил, что он вооружен луком и стрелами и что он готовится выстрелить в меня. Тогда мне пришлось стрелять в него первым, и я сразил его наповал.

Несчастный беглец, увидев, что оба его врага лежат на земле мертвые, был до того перепуган вспышкой и грохотом ружейного выстрела, что застыл на месте как вкопанный, не зная, идти ему ко мне или бежать прочь, хотя, вероятно, он более склонялся к бегству. Тогда я вновь окликнул его и сделал ему знак подойти ко мне. Он меня понял и сделал несколько шагов в мою сторону. Потом он остановился, опять прошел несколько шагов и остановился вновь. Теперь я видел, что дикарь весь дрожал, словно ожидал, что его убьют. Тогда я опять сделал ему знак подойти и постарался всеми возможными способами показать, что ему не надо бояться. Дикарь подходил все ближе и ближе, опускаясь на колени через каждые десять-двенадцать шагов в знак признательности за то, что я спас ему жизнь. Наконец, он подошел почти вплотную ко мне и вновь опустился на колени, поцеловал землю и, приподняв мою ногу, поставил ее себе на голову. Похоже, этим туземец хотел показать, что навеки будет моим рабом. Я поднял его с колен и сделал все, чтобы он понял, что у меня нет никаких враждебных намерений по отношению к нему, и воспрянул духом.

Однако на этом дело не кончилось. Я заметил, что дикарь, которого я свалил ударом ружейного приклада, не убит, а только оглушен и начинает приходить в себя. Я указал на него моему дикарю, чтобы он увидел, что тот жив. В ответ он произнес несколько слов на своем языке, и хотя я ничего не понял, но мне приятно было услышать человеческий голос — впервые за двадцать пять с лишним лет.

Однако время для подобных чувств было неподходящим. Оглушенный людоед пришел в себя настолько, что уже сидел на земле, и я увидел, что мой дикарь, как я его теперь называл, сильно испугался. Увидев это, я наставил ружье на сидящего дикаря, как будто собирался выстрелить в него. И тут мой дикарь бросился к оброненному преследователем при падении огромному деревянному мечу, подхватил его и одним махом отсек врагу голову, да так ловко, что ни одному палачу и не снилось. После этого он с торжествующим смехом подбежал ко мне, протянул мне меч и, делая многочисленные непонятные мне жесты, положил его на землю между мной и убитым им дикарем.

Я повернулся, чтобы уйти, и знаками пригласил его последовать за мной, объясняя, что сюда могут пожаловать другие людоеды. Тогда мой дикарь показал мне, что хочет сначала присыпать трупы песком, чтобы остальные их не нашли. Я кивнул в знак согласия. Он приступил к работе и, орудуя своими широкими ладонями, моментально вырыл в песке яму для одного тела, затем перетащил туда труп и присыпал сверху песком. Так же он поступил и со вторым. Думаю, он справился с этой задачей за четверть часа. Затем, позвав его и сделав знак следовать за мной, я отвел моего дикаря не в крепость, а в грот, расположенный на дальнем конце острова. Таким образом, я не допустил, чтобы сбылась та часть моего сна, в которой он пытался спрятаться в моей рощице.

Я накормил его лепешками и изюмом, напоил водой, ибо после бега ему, как я установил, ужасно хотелось пить. Дав ему подкрепиться, я сделал знак, чтобы он шел и ложился спать, указав ему место, где я постелил ему рисовой соломы, накинув поверх нее одеяло, на котором иногда спал сам. Бедняга улегся и уснул.

Это был симпатичный малый, с несколько странной внешностью: с длинными прямыми конечностями, не слишком крупный и не слишком высокий, хорошего телосложения, несмотря на сутулую спину. Ему, должно быть, было около двадцати с чем-то лет. От него исходил такой густой запах рыбы, что можно было подумать, будто он питается только ею. Руки у него были длинные и широкие, с такими длинными пальцами, что мне показалось, будто он может обхватить ими всю свою голову. Такими же длинными и широкими были и его ступни и пальцы на ногах, каждый из которых заканчивался скорее когтем, чем ногтем, а когда я пригляделся к ним повнимательнее, то с удивлением заметил, что его широко растопыренные пальцы соединены перепонками, похожими на утиные.

Лицо у дикаря было весьма симпатичное, не угрюмое и не свирепое, но определенно мужественное. И при этом в нем заключалась мягкость и приятность, свойственная лицам европейцев, особенно когда он улыбался. Волосы у него были длинные и черные, без всяких завитков. Лоб — высокий и открытый. Глаза — темные, живые, блестящие и умные, расставленные не так широко, как у остальных дикарей. И кожа у него была хоть и серая, но более матовая, не такая лоснящаяся, как у прочих его сородичей, с оттенком не отвратительно-темным и бурым, скорее напоминавшим отполированный аспидный сланец, только посветлее, и в этом цвете было что-то привлекательное, но с трудом поддающееся описанию. Лицо круглое и пухлое, нос — небольшой и тонкий, не приплюснутый, как у негров, но с узкими ноздрями. Рот — хорошо очерченный, с тонкими губами, зубы — мелкие, ровные и белые, как слоновая кость.

Я оставил моего дикаря спать, а сам занялся повседневными делами.

Мой новый слуга, множество уроков, два чудовища

Проспав полчаса, дикарь проснулся и вышел из грота ко мне, когда я доил коз, которых держал в построенном рядом загоне. Увидев меня, он подбежал и вновь распростерся передо мной на земле, всем своим видом выражая смирение и признательность. Затем он прижался головой к земле у самой моей ноги и так же, как делал это ранее, поставил другую мою ногу себе на голову. А потом принялся всеми доступными ему способами выражать свою безграничную преданность и готовность служить мне. Многое я понял и знаками показал ему, что очень им доволен.