Помоги проекту - поделись книгой:
Я был серьезно обеспокоен, понимая, что за несколько дней они уничтожат все мои виды на урожай и мне придется голодать, потому что я никогда не смогу вырастить хлеб. Я не знал, что предпринять. Тем не менее, я преисполнился намерением во что бы то ни стало отстоять свой хлеб, даже если для этого пришлось бы караулить его и днем, и ночью. Первым делом я осмотрел все поле, чтобы оценить ущерб, нанесенный птицами, и установил, что он был немалым. Однако пока зерна еще не созрели, поэтому и потери не слишком велики. Уцелевшие злаки обещали дать хороший урожай. Оставалось только уберечь его от птиц.
Я остановился у поля, чтобы перезарядить ружье, а потом пошел прочь, видя, что воры облепили все соседние деревья, словно выжидая, пока я уйду, да так оно и было на самом деле. Как только я скрылся из виду, они немедленно опустились на поле. Я до того рассердился, что не стал дожидаться, пока их не налетит еще больше, понимая, что каждое съеденное ими зерно могло бы со временем принести мне целый пек хлеба. Я бросился к ним, и мои вопли, а также запах зверя все же заставили их убраться прочь, на этот раз несколько подальше, но я подозревал, что они непременно вернутся, чтобы полакомиться сладким зерном, которого никогда прежде не пробовали.
Между тем наступила первая ночь ноябрьского полнолуния. Я все еще топтался у поля, когда превратился в зверя, и пристально всматривался в закопченные линзы, стараясь разглядеть как можно больше через туман, в котором блуждали мои мысли, когда зверь вырывался наружу.
Утром я прошелся по следам зверя и увидел кое-что из его добычи. Ползайца… еще один, но совершенно целый, зверь убил его просто ради развлечения… задранная коза с выеденным боком. Именно это и было мне нужно. Я подобрал останки и выставил их на всеобщее обозрение так, как в Англии выставляют трупы закоренелых преступников, подвешивая их на цепях для острастки остальных. Невозможно описать, какое потрясающее действие произвела эта мера. Не только ни одна птица не опустилась больше на поле, но все они покинули мою часть острова, и я ни разу не видел близ поля ни одной птицы за все время, пока там висели мои пугала.
Можете представить себе, до чего я был обрадован, и к концу декабря, когда наступило время второй жатвы, я снял урожай. По окончании работы я обнаружил, что с половины пека зерна я получил около двух бушелей[14] риса и почти два с половиной бушеля ячменя. Разумеется, эти измерения были приблизительными из-за отсутствия весов.
Все это очень меня ободрило. Я понимал, что со временем, с Божьей помощью, у меня будет хлеб. Однако тут передо мной возникли новые проблемы. Я не знал, как смолоть зерно, чтобы получить муку, а также не знал, как его просеивают, чтобы отделить зерно от шелухи. Не знал я и того, как из муки получается хлеб, как делается тесто, как его пекут. Ввиду всех этих затруднений и желания отложить про запас побольше семян и добиться того, чтобы у меня постоянно был хлеб, я решил, что не стану прикасаться к зерну этого урожая, целиком пустив его на семена, чтобы посеять их в следующий сезон. А пока что направлю все мои силы и энергию на то, чтобы, в конце концов, решить главную из стоявших передо мной задач, а именно, обеспечить себя зерном и хлебом.
Можно было сказать, что теперь я в прямом смысле зарабатывал свой хлеб. Довольно странно, что так мало людей, как мне кажется, задумывается о том, как много всего требуется для того, чтобы вырастить, сохранить, смолоть, замесить и испечь — одним словом, получить всего лишь один продукт, хлеб.
Между тем теперь мне необходимо было расширить поле, ибо зерна у меня уже было достаточно для того, чтобы засеять им около акра[15] пашни. До этого мне пришлось потратить не менее недели на изготовление лопаты. Лопата получилась у меня — сплошное горе, к тому же очень тяжелая, и работать ею было в два раза труднее, чем обычной. Впрочем, я преодолел эту трудность и засеял зерном два больших, ровных участка, расположенных вблизи моего жилища, и обнес их добротными изгородями. На эту работу ушло целых три месяца, потому что большая часть этого времени пришлась на сезон дождей, когда я не имел возможности выйти из дома.
Сидя дома, я развлекался беседами с попугаем и обучал его говорить. Постепенно он усвоил свое имя и, наконец, научился довольно громко произносить его. «Попка» стало первым словом, услышанным мной на острове из чужих уст.
Кроме того, некоторое время спустя произошло еще одно событие. Однажды я развел большой костер, чтобы поджарить мясо. Покончив же с этим делом, я начал гасить угли и нашел между ними черепок от разбившегося глиняного горшка. Он стал твердым, как камень, и красным, как кирпич. Я удивился и сказал себе: «Если можно обжечь черепок, то, наверное, можно обжечь и целую посудину».
И я стал учиться регулировать огонь, чтобы можно было обжигать на нем глиняную посуду. Никто в мире не испытывал такой радости по поводу столь заурядной вещи, какую испытал я, когда убедился, что мне удалось получить огнеупорную глиняную посуду. Я сразу же наполнил водой один из горшков и, подвесив его над костром, сварил себе мясо. Из куска козлятины получился отличный бульон, но суп вышел бы намного вкуснее, если бы в моем распоряжении была овсяная мука и кое-какие другие продукты.
Следующей моей заботой было придумать, как сделать каменную ступку, чтобы размалывать или, вернее, толочь в ней зерно. Потратив много времени на поиски камня, я отказался от этой мысли и решил присмотреть большую колоду из твердого дерева, найти которую оказалось значительно проще. Затем мне пришлось придумать решето, чтобы просеивать помол для отделения отрубей и шелухи, без чего, как мне казалось, невозможно испечь хлеб. Я решил эту проблему, вспомнив, что среди матросской одежды были хлопчатобумажные или муслиновые шейные платки. Из них я изготовил три маленьких сита, вполне пригодных для дела, которые верно служили мне на протяжении нескольких лет.
Теперь предстояло подумать о том, как печь хлеб, когда у меня будет зерно. Я долго ломал голову над тем, чем заменить печку. Наконец и эта проблема была решена, и я смог испечь себе ячменные лепешки и, вдобавок ко всему, вскоре стал заправским хлебопеком. Я готовил себе лепешки из риса и пудинги, но пироги не пек, потому что для них у меня не было другой начинки, кроме птичьего мяса и козлятины.
Не приходится удивляться, что во всех этих хозяйственных заботах прошла большая часть третьего года моего пребывания на острове. Следует заметить, что в промежутках между этими делами я должен был посеять новое зерно и многое другое. Когда пришла пора, я собрал новый урожай и со всем тщанием перенес его домой, оставив храниться в колосьях до тех пор, пока у меня не появится время перетереть его, ибо для обмолота у меня не было ни гумна, ни цепа.
А затем, когда урожаи возросли, мне потребовался более просторный амбар, ибо теперь я собирал до двадцати бушелей ячменя и столько же риса, если не больше. Теперь я мог, не экономя, брать зерно на еду, поскольку сухари у меня закончились очень давно. При этом я решил определить, сколько зерна мне потребуется для того, чтобы прокормиться в течение года, и проводить сев только раз в году.
Оказалось, что на год мне с избытком хватает сорока бушелей ячменя и риса, и я решил, что буду ежегодно сеять столько же, сколько в предыдущем, надеясь, что этого урожая мне хватит на хлеб и на все остальное.
Идут годы, морское путешествие, зловещее предсказание
Наступила четвертая годовщина моего пребывания на острове, и я отметил ее, как и предыдущие, молясь и пребывая в душевном спокойствии. Благодаря постоянному и прилежному чтению слова Божия я стал смотреть на мир по-новому. Все мои взгляды на жизнь изменились. Теперь цивилизованный мир казался мне далеким, словно я не имел никакого отношения к нему. Он не пробуждал во мне никаких надежд, никаких желаний. Одним словом, я совершенно отдалился от него и, очевидно, должен был остаться отделенным от него навсегда. Мне казалось, что я смотрю на него так же, как, вероятно, смотрел бы на него с того света, то есть, как на место, в котором когда-то жил и которое покинул навсегда.
Самое главное, что здесь я жил вдали от всех мирских соблазнов. Я не беспокоился из-за зверя, мне ничего не надо было скрывать, у меня не было никаких честолюбивых устремлений. Мне нечего было желать, ибо теперь у меня было всё, чем мог наслаждаться. Я был хозяином всего острова и, если бы захотел, мог бы величать себя королем или императором страны, которой владел. Я мог бы выращивать столько зерна, чтобы загрузить им целые корабли, но в этом не было никакой нужды, и я сеял ровно столько, сколько требовалось для удовлетворения моих личных потребностей. В моем распоряжении было множество черепах, но я довольствовался тем, что время от времени убивал по одной. У меня было столько леса, что я мог бы построить целый флот, и столько винограда, что я мог бы производить вино или изюм в таких количествах, чтобы нагрузить ими весь этот флот.
Теперь я чувствовал себя гораздо лучше, чем на первых порах, и в физическом и в нравственном отношении. Приступая к еде, я испытывал благодарность за щедрость Провидения, позаботившегося о том, чтобы у меня была трапеза в сей пустыне. Я научился видеть положительные, а не одни отрицательные стороны той ситуации, в которой оказался, и думать о том, что у меня есть, а не о том, чего я лишен. И это порой наполняло меня невыразимой внутренней радостью. Все наши сетования по поводу того, чего у нас нет, теперь казались мне проистекающими от недостатка благодарности за то, что нам дано.
Зверь тоже начал относиться к острову как к дому и собственной территории. Наши отношения стали как-то спокойнее, потому что ни один из нас не старался удерживать другого ни с восходом луны, ни с наступлением утра. Зверь преодолел уныние и беспокойство и вновь стал бегать, выть и убивать, иногда для развлечения, иногда для пропитания. Он не покидал мою сторону острова, и я редко просыпался дальше, чем в получасе ходьбы от пещеры или же моей загородной резиденции, как я ее величал.
Я так давно жил на острове, что многие из захваченных с корабля вещей либо совсем пришли в негодность, либо их запасы уже истощились или подходили к концу.
Чернила, как я упоминал, были у меня на исходе, и я разводил их водой до тех пор, пока они не стали такими бледными, что почти не оставляли следов на бумаге. До тех пор, пока у меня было хоть слабое их подобие, я кратко описывал те дни месяца, в которые в моей жизни происходили какие-то особые события.
Одежда моя начала расползаться. Из белья у меня давно уже не оставалось ничего, кроме нескольких клетчатых рубах, которые я отыскал в матросских сундуках и берег, поскольку часто бывало так, что приходилось ходить в одной лишь рубахе. Мне очень повезло, что среди всей одежды, находившейся на борту корабля, имелось почти три дюжины рубах. Было у меня еще несколько толстых матросских роб, но в них было слишком жарко. По правде говоря, в таком жарком климате вообще нет надобности в одежде, но, несмотря на всю жару, я не мог ходить нагишом. Я не допускал даже мысли об этом, хотя находился на острове в полном одиночестве.
Причина, по которой я не мог разгуливать нагишом, заключалась в том, что я не выдерживал палящих лучей солнца. От его жара кожа у меня покрывалась волдырями, а когда я носил рубаху, то воздух под ней приходил в движение и овевал тело, благодаря чему в рубахе было в два раза прохладнее, чем без оной. В равной степени я не мог появляться на солнце без головного убора. Солнце в этих местах был таким горячим, что от его прямых лучей у меня сразу возникала невыносимая головная боль. А когда я надевал головной убор, она проходила.
Принимая во внимание все сказанное выше, я стал подумывать, каким бы образом привести в порядок те лохмотья, которые имелись в моем распоряжении и которые я именовал одеждой. Все куртки у меня износились, и теперь встал вопрос, нельзя ли переделать в куртки огромные матросские робы, используя имевшиеся у меня швейные принадлежности. И вот я принялся портняжить, чего делать не умел, и поэтому результаты моих трудов стали весьма плачевными. Впрочем, я все же обеспечил себе смену одежды, кое-как смастерив пару новых курток, которых, как я надеялся, мне должно было хватить на длительное время. О первой же попытке сшить брюки лучше не упоминать вовсе, потому что результат получился ужасный.
Я уже говорил, что хранил шкурки всех убитых мною животных. Первым делом я сшил себе из них большую шапку мехом наружу, чтобы она защищала от дождя. Она получилась настолько удачной, что я решил смастерить из того же материала и костюм, а именно, куртку и штаны. Они требовались мне не столько для тепла, сколько для защиты от солнца. Однако, должен признать, эти предметы гардероба получились у меня из рук вон плохо, ибо если я был скверным плотником, то портной из меня получился и вовсе никудышный. Впрочем, если дождь заставал меня под открытым небом, куртка и шапка, сшитые мехом наружу, помогали мне не промокнуть.
Поскольку у меня был плот, следующей моей задумкой стало путешествие вокруг острова. Однажды я уже побывал на противоположном берегу, о чем было рассказано выше, и открытия, сделанные во время того небольшого похода, настолько заинтересовали меня, что мне очень хотелось осмотреть все побережье.
И поэтому я время от времени совершал небольшие морские путешествия, но никогда не выходил далеко в море и не удалялся на большое расстояние от моей бухточки. Наконец, желая осмотреть внешние границы моего маленького королевства, я решил проплыть вокруг острова. Я отправился в это путешествие шестого ноября, в шестой год моего пребывания на острове, и экспедиция моя продлилась намного дольше, чем я предполагал. Ибо хотя сам остров не был большим, но у его восточной оконечности я обнаружил длинную гряду черных скал, которые на пару лиг выдавались в море. Часть их выступала над поверхностью моря, другие были скрыты водой. Скалы торчали из воды, точно огромные зубы, одни — острые, другие — угловатые, третьи — плоские, и если бы за этими формами скрывался какой-то смысл, то можно было бы подумать, что кто-то специально обтесал эти скалы. За ними тянулась песчаная отмель, выдававшаяся в море еще на пол-лиги, поэтому мне пришлось сделать порядочный крюк, чтобы обойти эту косу.
Мои приключения могут послужить уроком всем нетерпеливым и несведущим лоцманам. Не успел я достигнуть оконечности косы, находясь от берега всего лишь на расстоянии длины моего плота, как очутился на страшной глубине и был подхвачен мощным течением, напоминавшим поток, низвергающийся с мельничной плотины. Меня относило все дальше и дальше от берега, и я мог лишь удерживаться на краю этого течения, хотя весь день отчаянно работал веслами. Я уже прощался с жизнью. Меня ожидала верная смерть, но не в морской пучине, потому что море было довольно спокойным, а от голода.
У меня была с собой кое-какая провизия, но что значила эта малость, если меня уносило в безбрежный океан, где, по меньшей мере на тысячу лиг впереди, нет ни единой полоски суши?
Между тем я оказался между двух мощных течений: тем, которое проходило южнее косы и уносило меня в океан, и тем, что проходило примерно в лиге к северу от нее и было направлено к острову. По крайней мере, я заметил, что вода стала спокойнее и течение ослабело. При благоприятном бризе, дувшем со стороны моря, я продолжал грести к острову, но приближался к нему совсем не так резво, как меня относило от него.
На четвертый день путешествия, около четырех часов пополудни, работая веслом в лиге от острова, я обнаружил, что гряда скал, виновница моих злоключений, тянувшаяся в южном направлении и в том же направлении отбрасывавшая течение, порождает другое встречное течение в северном направлении. Я попал в это течение, потащившее меня на северо-запад, и приблизительно через час оказался на расстоянии мили от берега, а поскольку море было спокойным, то вскоре я причалил к острову.
Едва ступив на берег, я упал на колени и возблагодарил Господа за свое спасение. Подкрепившись прихваченной с собой едой, я завел плот в высмотренную мной маленькую бухточку, сплошь укрытую деревьями, и улегся спать, совершенно обессилев от усталости и тяжелой физической работы.
Я оказался в весьма затруднительном положении, не зная, как теперь вернуться домой на плоту. Натерпевшись страха и обогатившись опытом, я понимал, что о возвращении в обход косы не могло быть и речи. Что подстерегало меня на другой, то есть западной оконечности острова, я не знал, и у меня не было ни малейшего желания вновь подвергать себя риску. Поэтому на следующее утро я решил пройти вдоль берега в западном направлении и поискать бухточку, где можно было бы спокойно оставить плот на случай, если он мне понадобится. Пройдя мили три, я обнаружил очень удобную бухточку для плота, в которой он и остался, словно в специально предназначенном для него маленьком доке. Убедившись, что плот надежно закреплен, я выбрался на берег, чтобы осмотреться и определить, где именно я нахожусь.
Оказалось, что я был совсем близко от того места, где побывал в тот раз, когда приходил на эту сторону острова пешком. Поэтому, взяв с собой с плота только ружье, я пустился в путь. После такого морского путешествия пеший поход показался мне весьма легким, и к вечеру я дошел до моей старой беседки, благополучно дожидавшейся моего возвращения. Я всегда поддерживал ее в полном порядке, относясь к ней как к загородному дому.
Перебравшись через изгородь, я улегся в тени, чтобы дать отдых уставшим ногам, и уснул. Но представьте, каково же было мое изумление, когда я был разбужен голосом, несколько раз окликнувшим меня по имени: «Робин, Робин, Робин Крузо! Бедный Робин Крузо! Где ты, Робин Крузо? Где ты?»
Измученный с утра греблей, а после полудня — ходьбой, я спал таким крепким сном, что не сразу пришел в себя. И мне показалось, что я слышу этот голос во сне. Однако голос настойчиво повторял: «Робин Крузо, Робин Крузо», и когда я, наконец, окончательно проснулся, то сильно испугался. Впрочем, открыв глаза, я увидел на ограде своего Попку и сразу же догадался, что голос принадлежал ему: именно таким жалобным тоном я часто повторял эту фразу, и он ее запомнил.
«Робин Крузо, — повторил он. — Вот ты где. — А потом, совершенно неожиданно, он произнес слова, которым я его не учил, и от этих слов по моей спине пробежали мурашки, словно я почувствовал дыхание студеных английских морей: — Тебя убьют, Робин Крузо».
Признаюсь, в первые мгновения, оправляясь от неожиданности и радуясь, что впервые за шесть долгих лет услышал собственное имя, я не задумался над смыслом того, что произнес мой маленький Попка. Я знал все слова, которым его научил, и недоумевал, кто мог научить моего попугая таким речам, для чего и когда.
«Робин Крузо! Робин Крузо! — верещал он. — Они придут, чтобы убить тебя и съесть твое мясо. Зверь тебя не спасет, Робин Крузо. Твоя душа станет добычей Великого Спящего! Йа! Йа!»
При этом Попка совсем обезумел, как будто перед его глазами стояло какое-то ужасное видение, которое невозможно было стереть из памяти. Было время, когда я думал, что сам сойду с ума на этом острове. Сидя на ограде, попугай дрожал, словно от холода, и издавал разнообразные резкие звуки и шумы, лишенные смысла. Однако, приглядываясь и прислушиваясь к ним, я уловил определенную закономерность и понял, что птица говорит на неизвестном мне языке… а Попка вновь и вновь твердил одно и то же, словно повторял заклинание или молитву. И, слушая его, я чувствовал, как нарастает боль в голове и ушах. Подобно тому, как ведут себя люди, знающие, что от близкого пушечного выстрела из ушей может пойти кровь, так и от Попкиных воплей мне хотелось отпрянуть назад и заткнуть уши, хотя крики его были чуть громче обычных. Внутри меня заворчал зверь, также пришедший в ярость от слов Попки.
А затем Попка застыл на месте и замертво рухнул на землю. Из глаз и клюва у него текла кровь, как это порой бывает с людьми и животными, к которым внезапно подкралась смерть.
Время идет, мое стадо, мой внешний вид
Я не мог оставить Попку в своей летней резиденции и не хотел хоронить его в пределах ограды. Поэтому я перелез через нее и нашел место под большим деревом, очень похожим на то, где много лет назад я впервые увидел Попку. Топором и руками я вырыл для мертвой птички могилку, достойную любого хозяина или хозяйки поместья. Но когда я вновь перелез через ограду за его маленьким тельцем, то понял, что не могу дотронуться до мертвого попугая. Меня охватило ужасное смятение, и я подумал, что в этом повинен зверь, по непонятным мне причинам все еще сердитый на птичку. Потом до меня дошло, что смятением охвачен я сам.
— Такое бывает со всякой Божьей тварью, которая чует живущего во мне зверя, — сказал я вслух. — Не удивительно, что меня терпит только моя голодная коза. — И тут я задумался о том, что сидело внутри Попки, скрываясь под его оперением, и говорило со мной.
Наконец, я стянул с себя огромную шапку и надел ее на руку наподобие перчатки, но даже тогда прикосновение к мертвой птице оказалось мучительным, и по коже у меня побежали мурашки. Это чувство не проходило до тех пор, пока славный Попка не был погребен в земле острова.
В то полнолуние зверь вновь старался не отходить далеко от привычных мест и в течение трех ночей осторожно бродил по лесу, словно опасаясь навлечь на себя неприятности. По следам я определил, что он кружил вокруг беседки, часто направлялся к могиле Попки, но так и не подошел к ней. Наряду с пугающими изречениями Попки это внесло смятение в мои мысли, и в течение всего следующего месяца я томился мрачными предчувствиями и много размышлял. В следующее полнолуние зверь вновь бегал и убивал, и я воспринял это как сигнал о том, что сгустившаяся над нами мгла рассеялась.
В таком настроении я провел почти год, ведя тихую и, как вы легко можете догадаться, уединенную жизнь. Я спокойно размышлял о своем положении, утешаясь тем, что предоставил себя воле Провидения, и не испытывал недостатка ни в чем, кроме человеческого общества.
За это время я поднаторел во всех ремеслах, какими только мне пришлось овладеть в силу необходимости. Думаю, при случае я мог бы сделаться изрядным плотником, особенно если принять в расчет, как мало инструментов было в моем распоряжении.
Кроме того, я достиг больших успехов в гончарном искусстве и научился ловко изготавливать посуду с помощью гончарного круга, который значительно облегчил мою работу и улучшил ее качество. Однако, кажется, никогда я так не гордился своими способностями и не радовался, как в день, когда мне удалось изготовить курительную трубку. Разумеется, это была простая трубка из красноватой обожженной глины, и притом неказистая. Однако, твердая и прочная, она позволяла втягивать дым и приносила мне радость, ибо я был заядлым курильщиком.
К тому времени мои запасы пороха заметно поубавились. А поскольку запас этот был в данных условиях совершенно невосполнимым, то я стал думать о том, что со мной будет, когда он и вовсе иссякнет. Иными словами, как я тогда буду охотиться на коз. Я упоминал о том, как на третий год пребывания на острове поймал и приучил козочку. Я надеялся поймать и козла. Но все они убегали от скрывавшегося во мне зверя, а тем временем моя козочка состарилась и умерла в преклонном возрасте, ибо у меня не хватило духу зарезать ее.
Между тем на одиннадцатый год моего пребывания на острове, как я уже говорил, мои запасы пороха начали истощаться, и я стал учиться искусству охоты на коз с помощью силков и ловушек, надеясь, что мне удастся поймать кого-нибудь живьем. Особенно мне хотелось поймать козу с козлятами. Наконец, я решил попробовать ловить их в волчьи ямы. Я вырыл в земле несколько больших ям в тех местах, где, как я знал, обычно паслись козы. Чтобы не обременять вас подробностями, скажу лишь, что однажды утром, обходя ловушки, я обнаружил в одной из ям крупного старого козла, а в другой — трех малышей, козлика и двух козочек.
Я не знал, что мне делать со старым козлом. Он был таким агрессивным, что я не рискнул спуститься к нему в яму. Я мог бы убить его или оставить для зверя, но это было мне не по душе. Поэтому я отпустил его на свободу, и он стремительно убежал прочь, совершенно обезумев от запаха зверя.
Прошло много времени, прежде чем козлята привыкли принимать пищу в моем присутствии, но я прикармливал их хлебом, и они понемногу стали ручными. И теперь мне стало ясно, что если я хочу обеспечить себя козлятиной на то время, когда у меня больше не будет пороха и зарядов, то мне необходимо разводить коз.
Однако потом мне пришло в голову, что нужно изолировать домашних коз от диких, так как иначе, став взрослыми, все они убегут в лес. Кроме того, нельзя было подпускать к ним зверя, чтобы он не рассматривал мое стадо как пиршественный стол для удовлетворения своих аппетитов. Мне оставалось лишь соорудить загон для коз, обнеся его прочным частоколом или изгородью, чтобы козы не могли сломать его изнутри, а другие животные — снаружи.
Для одной пары рук это была очень большая работа, но, понимая ее важность, я прежде всего отыскал подходящий участок для коз, где росла трава, которая служила бы им пищей, была вода и тень, где они могли бы укрыться от солнца.
На огораживание первого участка у меня ушло около трех месяцев. До этого времени я привязал трех козлят в лучшей части участка и делал так, чтобы они кормились как можно ближе от меня и постепенно привыкали ко мне. Очень часто я приносил им колоски ячменя или пригоршню риса, но они отскакивали от меня, почуяв зверя, и натягивали привязь, стараясь отбежать от него как можно дальше. После того как изгородь была построена, я отвязал козлят, и они всегда держались вместе в самой дальней от меня части загона.
Года через полтора у меня было стадо из дюжины коз, считая козлят, а еще через два года их поголовье возросло до сорока трех, не считая тех, кого я зарезал для пропитания. Тогда я соорудил пять новых загонов с маленькими закутами, куда загонял коз, когда хотел поймать их, и воротами для перегона животных из одного загона в другой.
Однако это еще не все. Теперь у меня всегда были не только козлятина, но и молоко, о котором поначалу я даже не мечтал. То, что мне пришло в голову доить коз, обернулось для меня приятным сюрпризом. У меня появилась молочная ферма, и иногда удои достигали одного или даже двух галлонов в день. Какой роскошный стол в этом необитаемом месте, попав в которое я поначалу думал, что обречен на голодную смерть!
Однажды утром, на исходе тринадцатого года моего пребывания на острове, я проснулся на холмах после окончания последней ночи полной луны. В течение трех минувших ночей зверь долго и много носился по острову, и все же я ощущал какое-то смутное желание побывать на оконечности острова. С каждым днем это желание усиливалось, и в конце концов я решил отправиться туда посуху, продвигаясь вдоль берега моря. Так я и сделал, но если бы кто-нибудь в Англии встретил меня в моем тогдашнем виде, то он либо испугался, либо от души посмеялся надо мной… да и сам я частенько невольно улыбался, воображая, что было бы, если бы я вздумал появиться в таком одеянии в Йоркшире. Надеюсь, что и вы улыбнетесь, представив себе мою персону в следующем виде.
На голове у меня была огромная и высокая бесформенная шапка из козьего меха со свисающим сзади лоскутом, предохранявшим шею от солнца и препятствовавшим проникновению воды за ворот во время дождя.
Полы короткой куртки из козлиной кожи доходили мне до середины бедер, а штаны, сшитые из того же материала, — до колен. Штаны были пошиты из шкуры старого козла с такой длинной шерстью, что она закрывала мне ноги до середины икр, создавая впечатление, будто я в панталонах. Чулок и башмаков у меня совсем не было, и вместо них я соорудил себе некое подобие котурнов, крепившихся к ногам чем-то вроде гетр из лоскутов кожи, с двух сторон перевязанных шнурками.
Еще у меня имелся широкий пояс из высушенной козьей шкуры, за неимением пряжки, я затягивал его двумя шнурками. На нем были сделаны петли, в которые вместо шпаги и кинжала вставлялись небольшая пила и топор. Был у меня и другой ремень, поуже. Он застегивался на тот же манер, но носил я его через плечо. К нему я приделал две сумки, располагавшиеся под левой рукой. В одной из них я носил порох, в другой — заряды. За спиной у меня болталась корзина, а на плече — ружье.
Что касается лица, то оно вовсе не стало таким же темным, как у мулатов, чего можно было бы ожидать от человека, не слишком оберегавшего его от солнца, ветра и дождя и жившего в девяти или десяти градусах от экватора. Одно время борода у меня выросла до четверти ярда в длину, но поскольку в моем распоряжении оказалось достаточно ножниц и бритв, то я подстриг ее довольно коротко, оставив растительность только на верхней губе и придав ей форму огромных усов, какие носят мусульмане и какие я видел у турок в Сале. Турки носили усы, а мавры — нет. Об этих усах, точнее, усищах, скажу только то, что длина у них была поистине невероятной, — ну, не такой, конечно, чтобы повесить на них шапку, но все же достаточной, чтобы произвести переполох в Англии.
Но все это сказано так, между прочим. Что до моей внешности, то на острове не было никого, кто мог бы полюбоваться ею, следовательно, я больше не стану распространяться на эту тему. В описанном наряде я отправился в новое путешествие, продолжавшееся дней пять или шесть. Сначала я прошел вдоль берега прямо к тому холму, на котором бывал и прежде. Взглянув на выдававшуюся в море каменистую косу, я удивился, увидев совершенно спокойное, ровное море. Ни воли, ни ряби, ни течения, везде все казалось совершенно одинаковым. На самом деле, не было видно даже самих черных скал. Каким-то образом я решил, что в отведенные ему три ночи зверь так радостно носился именно по этой причине, то есть потому, что в море не наблюдалось никакого движения. Хотя я редко испытывал чувство тревоги, тогда на меня снизошло величайшее спокойствие, и не только на меня, но и на весь остров. Прошло еще два года, и мы со зверем были совершенно довольны нашей жизнью на нем.
А теперь я подхожу к переменам, случившимся в моей жизни.
След, мои страхи, мое решение
Однажды, примерно через неделю после последней ночи полнолуния, я неожиданно обнаружил на берегу оставленный на песке четкий отпечаток босой человеческой ноги.
Я стоял, словно громом пораженный, или как человек, увидевший привидение. Я прислушался, оглянулся по сторонам, но ничего не услышал и ничего не увидел. Тогда я прошелся взад-вперед по берегу, чтобы посмотреть, нет ли где других следов, но отпечаток был всего один. Я вновь направился к нему, чтобы убедиться в том, что он мне не померещился. Между тем никаких сомнений быть не могло: на песке действительно запечатлелся четкий след ноги, с растопыренными пальцами, пяткой, со всеми прочими деталями. Не зная, что подумать, совершенно сбитый с толку и вне себя от страха, я вернулся в свой обнесенный оградой дом, оглядываясь назад через каждые два-три шага, принимая каждый далекий куст, пень или дерево за человека. Невозможно описать, сколько самых ужасных диких картин нарисовало мне воображение и какие фантазии обуревали меня по дороге.
Подойдя к своей крепости (так я стал называть дом после этого события), я стремительно юркнул в нее, как будто бы за мной гнались. Не помню, воспользовался я перелазом или же вошел через пробитую в обрыве дыру, которую я величал дверью. Не мог я вспомнить и того, что происходило на следующее утро. Даже перепуганный заяц, несущийся сломя голову, чтобы спрятаться в норе, не мог бы пребывать в более смятенном состоянии, чем я, когда бежал к своему убежищу.
В ту ночь я не спал. Чем больше времени проходило с той минуты, когда я увидел след, тем больше возрастало охватившее меня смятение. Я был до такой степени взволнован и напуган собственными фантазиями, что мог лишь рисовать себе всякие ужасы, даже теперь, когда я находился далеко от того места. Иногда мне казалось, что я видел след Дьявола, и здравый смысл подсказывал, что такое предположение верно. Каким образом сюда могло попасть любое другое существо, имеющее человеческое обличье? Где находится корабль, на котором могли приплыть сюда люди? Почему не видно было других следов?
Но зачем тогда Сатане принимать человеческий облик, появляясь в этом месте, зачем ему оставлять здесь след своей ноги? Я подумал, что помимо этого одинокого отпечатка ноги Дьявол мог бы найти кучу других способов, чтобы напугать меня. Поскольку я жил практически на противоположной стороне острова, то был всего один шанс из десяти тысяч, что я когда-либо наткнусь на этот след. Тем более, что он оставлен на песке и при первом же сильном ветре должен быть смыт волнами прибоя. Все это как-то не соответствовало существующим у нас представлениям об изощренности козней Дьявола.
Множество соображений подобного рода помогли мне убедиться в том, что этот след не принадлежал Дьяволу.
В конце концов я пришел к заключению, что след был оставлен кем-то из ужасных дикарей, живших на материке и выходивших в море на своих пирогах, и они случайно попали на остров, пригнанные сюда течением или неблагоприятным ветром. Они высадились на берег, но потом вновь ушли в море, потому что у них было не больше желания оставаться на этом необитаемом острове, чем у меня — видеть их здесь.
Таким образом, страх вытеснил из моей души всю былую надежду на Бога. Я упрекал себя в лености, из-за которой сеял ровно столько зерна, чтобы мне хватало до следующего урожая, словно не могло произойти никакой случайности, способной помешать мне собрать посеянный хлеб. Я корил себя за беспечность и дал себе слово, что впредь буду сеять с таким расчетом, чтобы мне хватало хлеба на два или на три года и чтобы при всех обстоятельствах не страдать от его отсутствия.
До чего же полна превратностей наша жизнь! Теперь я дрожал при одной мысли о том, что могу увидеть человека, что на остров может высадиться еще кто-то, и даже вид отпечатка человеческой ноги повергал меня в трепет.
Однажды утром, лежа в гамаке и напряженно думая о той опасности, которая грозила бы мне при появлении дикарей, я почувствовал, до какой степени эти мысли нарушают мой внутренний покой. При этом мне вспомнились слова Священного Писания: «
После этого, поднявшись с постели, я не только почувствовал, что мое сердце успокоилось, но и что мне хочется сотворить молитву. Помолившись, я взял Библию, а открыв ее, первым делом прочел слова:
В самый разгар моих страхов, когда я терзался неизвестностью, мне пришло в голову, что все это может оказаться плодом моего разыгравшегося воображения. Возможно, этот след оставил я сам, а может быть, это был след зверя, причудливо размытый прибоем. Это также слегка успокоило меня, и я принялся убеждать себя, что все так и было, что я увидел всего лишь свой собственный след.
Итак, я приободрился и вновь начал выходить за пределы ограды, поскольку трое суток безвылазно просидел в своей крепости и уже испытывал недостаток в еде. Дома у меня имелись только ячменные лепешки да вода. Кроме того, нужно было подоить коз, что я обыкновенно делал каждый вечер, и я знал, что несчастные животные страдают, оставаясь недоенными. Разумеется, для некоторых из них это не прошло даром, и они перестали давать молоко.
Но после того как я в течение двух или трех дней не увидел ничего подозрительного, я осмелел и начал думать, что сам насочинял себе страхов, а чтобы окончательно избавиться от каких бы то ни было сомнений, я решил вновь сходить на тот берег и сличить тот след с отпечатком моей ноги. Под действием ветра он стал менее четким, но все еще был заметен, так как был оставлен на влажном песке.
Во-первых, я осознал, что след никак не мог быть моим, поскольку прежде я никогда не бывал на этой части побережья. Во-вторых, сопоставив его с собственной ступней, я убедился, что она значительно короче и уже. Кроме того, след был весьма специфическим, например, рядом с каждым пальцем виднелись маленькие углубления, похожие на те, которые оставляли когти зверя, но этот след никак не мог быть отпечатком его лапы. Была еще одна странность, которую мне сложно описать, но складывалось впечатление, что тот, кому принадлежал этот след, носил тонкие шелковые чулки, которые заметно натягивались между его растопыренными пальцами.
Все это дало новую пищу моему воображению, и вновь меня обуял панический страх. Я дрожал, словно в лихорадке, и помчался домой в полном убеждении, что на моем острове недавно побывали люди, по крайней мере, один человек, или что остров обитаем и что в любую минуту я могу подвергнуться нападению. И я не знал, как защитить себя от опасности.
К каким только нелепым решениям мы не приходим под влиянием страха! Страх отнимает у нас способность распоряжаться теми средствами, к каким нам предлагает прибегнуть разум. Первой моей мыслью было снести изгороди всех загонов и перегнать весь мой скот в лес, чтобы враг не обнаружил его и не зачастил на остров за столь легкой добычей. Затем мне пришло в голову, что надо перекопать оба поля, чтобы они не стали дополнительной приманкой. Наконец, нужно было разрушить мою летнюю резиденцию и убрать из нее палатку, чтобы никто не смог обнаружить каких-либо признаков присутствия на острове человека и не поддался желанию отыскать его.
Этот план сложился у меня в первый вечер по возвращении домой, когда под непосредственным впечатлением от новых открытий моя душа томилась дурными предчувствиями. Ибо страх перед неведомой опасностью всегда в десять тысяч раз превышает страх перед опасностью явной.
Из-за охватившего меня великого смятения я не смыкал глаз всю ночь и заснул только под утро. Несмотря на усталость и душевную опустошенность, к своему удивлению, я проснулся, чувствуя себя гораздо лучше, чем прежде. И вот я стал размышлять и пришел к следующим умозаключениям. Мой остров, богатый растительностью и лежащий недалеко от материка, был не до такой степени заброшен людьми, как я воображал до сих пор, и хотя постоянных жителей на нем не было, вполне могло статься, что иногда к нему приставали пироги, прибывавшие с материка.
К этому времени я провел на острове пятнадцать лет и ни разу не сталкивался даже с малейшими признаками присутствия на нем людей. А если бы они когда-нибудь и добрались до него, то, весьма вероятно, быстро покинули, убедившись, что на нем нет ничего, что могло бы их заинтересовать.
Следовательно, самая большая опасность, какая мне угрожала, заключалась в возможности высадки на остров людей с материка, которые были рады как можно скорее убраться отсюда, проведя на острове максимум одну ночь в ожидании отлива и рассвета. Мне оставалось лишь подумать о каком-то надежном убежище на случай, если я вдруг увижу, что на остров высаживаются дикари.
Теперь я начал жалеть о том, что отрыл себе такую большую пещеру и сделал из нее выход вне пределов упиравшейся в обрыв ограды. И вот, пораскинув мозгами, я решил обнести мой дом еще одним валом, тоже в виде полукруга, на некотором расстоянии от прежней стены, там, где лет двенадцать назад я вбил в землю двойной ряд кольев, о чем упоминалось ранее. Колья были вбиты настолько близко друг к другу, что мне оставалось забить между ними всего несколько штук, чтобы сделать стену еще более толстой и прочной, так что работа над этим укреплением не должна была занять много времени.
Теперь мою крепость окружали два ряда оборонительных валов. Наружную стену я укрепил поленьями, старыми канатами, всем, что было под рукой, и проделал в ней семь отверстий, маленьких, но достаточных для того, чтобы в них можно было просунуть руку. Изнутри я укрепил стену, доведя ее высоту до десяти футов, постепенно подсыпая ее землей, извлеченной из пещеры, и тщательно утрамбовывая этот грунт. Семь отверстий должны были служить бойницами, в которые я задумал установить мушкеты, соорудив для них подставки наподобие пушечных лафетов. В итоге я получал возможность произвести семь выстрелов в течение двух минут. На постройку этого оборонительного вала ушло много месяцев тяжкого труда, и я почувствовал себя в безопасности только тогда, когда строительство завершилось.
Когда дело было сделано, я сплошь засадил побегами похожих на иву деревьев довольно обширную территорию на некотором расстоянии от внешнего вала. Всего, думаю, я посадил тысяч двадцать саженцев, получив при этом возможность видеть врагов, если бы они вздумали приблизиться к внешнему валу, тогда как они не могли бы укрыться за маленькими деревцами.
Стыдно сказать, но в течение этих месяцев я предоставил зверю неограниченную свободу и не пытался смотреть через закопченные линзы или каким-то образом влиять на его природу. Я верил, что вой и вопли зверя разносятся на много миль и что, услышав их, дикари не испытают особого желания высаживаться на моем острове.
Благодаря всем этим занятиям я совершенно перестал думать об обнаруженном мной отпечатке человеческой ноги. Ведь до сих пор я ни разу не видел, чтобы к острову приблизился хотя бы один человек. Я уже прожил в тревоге два года, что по-настоящему омрачало мое существование. Всякий, кому известно, каково это — жить, испытывая постоянный страх, поймет меня. И, должен с прискорбием отметить, что то смятение, в котором пребывал мой ум, сильно отразилось на религиозной составляющей моих размышлений. Страх стать добычей дикарей и каннибалов до такой степени угнетал меня, что я редко испытывал настроение, подходящее для обращения к моему Создателю, по крайней мере, у меня не было необходимого для этого спокойствия и внутреннего смирения. Скорее, я молился Богу как человек, попавший в большую беду, охваченный смятением, со всех сторон окруженный опасностями и каждую ночь ожидающий, что еще до рассвета он будет убит и съеден.
Жуткий храм, мои планы, мое здравомыслие
Но возвращаюсь к своему повествованию.
Я обошел почти весь остров, ища себе другое укромное местечко, и однажды я забрел ближе к западной оконечности острова, чем когда бы то ни было. Когда я взглянул на море, мне показалось, что на горизонте — лодка. В матросских сундучках, спасенных мной с нашего корабля, были подзорные трубы, но сейчас я не захватил с собой ни одну. Из-за очень большого расстояния я не мог разобрать, действительно ли там находится лодка, хотя изо всех сил напрягал зрение. Не знаю, была там лодка или нет, но, спустившись с холма, я уже ничего не увидел, однако решил, что впредь буду всегда носить в кармане подзорную трубу.
Спустившись к оконечности острова, где я действительно никогда прежде не бывал, я внезапно убедился, что в найденном мной отпечатке человеческой ноги не было ничего особо удивительного. Мне просто невероятно повезло, что меня выбросило на ту часть острова, куда дикари никогда не заглядывали. Иначе я давно узнал бы о том, что пироги с материка нередко пристают к этой части побережья, выходя в море чуть дальше обычного.
То, что я увидел, когда, как уже было сказано, спустился с холма и оказался на юго-западной оконечности острова, ошеломило и поразило меня. Не могу выразить, какой ужас охватил меня, когда я обнаружил, что весь берег усеян черепами и всевозможными человеческими костями. Я увидел остатки костра в центре утоптанной круглой площадки, и решил, что в этом месте дикари, следуя своим ужасным обычаям, устраивали пиры, пожирая плоть собратьев.
Повнимательнее осмотрев эту часть острова, я понял, что она использовалась дикарями, и, подобно тому как я построил себе усадьбу на другой стороне острова, они устроили здесь капище, где совершали обряды своей ужасной религии. Кора многих деревьев была испещрена незнакомыми резными знаками и фигурами, и такие же знаки были крупно нарисованы на множестве камней, причем ворчание зверя подсказало мне, какой именно «краской» сделаны эти рисунки. Переступая через кости и черепа, я подошел поближе к дереву, чтобы осмотреть его, и убедился, что вырезанные на нем знаки и рисунки появились тут очень давно. И даже сам песок здесь покраснел. Это дикарское капище возникло на моем острове задолго до той роковой ночи, когда зверя и меня выбросило на эти берега. Так что теперь едва ли я мог называть остров своим, да и вряд ли он когда-нибудь был таковым.
Поделиться книгой: