Помоги проекту - поделись книгой:
Я находился на острове, со всех сторон окруженном морем, за которым нигде не видно было суши, если не считать выступавших из моря далеких черных скал и двух островков, которые были поменьше моего и лежали примерно в трех лигах к западу от него.
Я обнаружил, что мой остров был совершенно пустынен и, судя по всем признакам, необитаем, если не считать диких животных. Я заметил множество птиц, но не знал, как они называются, и когда я впоследствии убивал их, то никогда не мог сказать, пригодны они в пищу или нет. На обратном пути я подстрелил огромную птицу, сидевшую на дереве у опушки густого леса. Полагаю, это был первый выстрел, сделанный на острове со времени сотворения мира. Стоило мне выстрелить, как над лесом взвилась туча самых разнообразных птиц; все они издавали испуганные крики, причем каждая кричала по-своему, но ни один из этих криков не походил на крики известных мне пород. Что касается убитой мной птицы, то я решил, что это была какая-то разновидность ястреба: она напоминала его окраской оперения и клювом, только когти у нее были намного короче. Ее мясо оказалось отвратительным на вкус и потому совершенно несъедобным.
Удовлетворившись этим открытием, я вернулся к плоту и занялся перетаскиванием вещей, на что ушел весь остаток дня. Я не знал, что делать с моим добром в этот последний день полнолуния, даже не представлял, где бы его оставить. Я боялся бросить свои сокровища на видном месте, ибо в прошлом зверь без всякой видимой причины не раз уничтожал вещи, принадлежавшие людям.
На ночь я постарался сложить из привезенных с корабля сундуков и досок подобие баррикады. Что касается пищи, то я еще не знал, как буду добывать себе пропитание: кроме птиц да двух каких-то зверьков, похожих на зайцев, которые выскочили из леса, когда я подстрелил птицу, никакой живности я здесь не видел. Но я точно знал, что если на острове есть пища, то зверь ее найдет в гораздо большем количестве.
С заходом солнца я снял с себя одежду и спрятал ее в один из матросских сундуков. Когда зверь возобладал во мне, я ощутил его радость оттого, что на новом месте он не закован в цепи и по-прежнему свободен. В ту ночь он убил пару зайцев и попировал кем-то более крупным, хотя я и не могу сказать, что это было за животное.
Утром я подумал, что мне следовало бы забрать с корабля побольше вещей, которые могли бы мне пригодиться, в особенности такелаж и паруса, а также все прочее, что удалось бы переправить на сушу. Я решил предпринять второй рейс на корабль. А поскольку мне было ясно, что первая же буря разнесет его в щепки, то я решил отложить все другие дела, пока не перевезу на берег всё, что только смогу захватить. Затем я принялся размышлять, стоит ли мне брать с собой плот, но это оказалось невыполнимой задачей, и я решил добраться до корабля таким же способом, как и в первый раз. Так я и поступил, отправившись на него в одной клетчатой рубахе, полотняных подштанниках и паре легких башмаков.
Я взобрался на корабль тем же путем, что и прежде, и построил второй плот. Однако, умудренный опытом, я сделал его не таким неповоротливым и не стал загружать так, как первый, но все же на нем я перевез на остров много полезных вещей. Во-первых, в запасах нашего плотника я обнаружил два или три мешка с гвоздями разных размеров, дюжину-другую топоров и, кроме того, такую полезную вещь, как точило. Все это я сложил на плот вместе с кое-какими вещами нашего канонира, в том числе несколькими железными ломами, парой бочонков с ружейными пулями, семью мушкетами и большим мешком с дробью.
Кроме того, я забрал с корабля всю мужскую одежду, какую нашел, запасной парус, гамак и постельные принадлежности. Погрузив все это добро на новый плот, я, к величайшей своей радости, в целости и сохранности доставил его на берег.
Перевезя на остров вторую партию грузов, я приступил к сооружению небольшой палатки из паруса и подготовленных для этой цели шестов. В это укрытие я перенес все, что, по моему мнению, могло испортиться на солнце или под дождем. Палатку я обнес оградой из пустых ящиков и бочек, которая защитила бы меня в случае внезапного нападения людей или зверей.
Покончив с этим делом, я загородил вход в палатку досками, а перед ним водрузил поставленный на попа пустой сундук. Расстелив на земле один из тюфяков, я положил у изголовья постели два пистолета, а вдоль нее — ружье. Со дня кораблекрушения я впервые лег в постель и крепко проспал до самого утра, ибо очень устал: предыдущей ночью зверь много бегал, а я усердно проработал весь день, чтобы снять с корабля все эти вещи и переправить их на берег.
Могу сказать, что теперь в моем распоряжении находился огромный для одного человека запас всякого добра. Однако мне все было мало. Пока корабль находился в прежнем положении, я решил, что мне необходимо забрать с него все, что только можно. Поэтому каждый день с наступлением отлива я отправлялся на него и возвращался с новыми припасами. Во время третьего рейса я перевез на берег все снасти, какие сумел, включая мелкий такелаж и бечевки, а также кусок запасной парусины, хранившейся на случай, если придется чинить паруса, и бочонок с подмокшим порохом. Одним словом, я переправил на остров все паруса до единого, только для этого мне пришлось разрезать их на куски и перевозить по частям. Как паруса они были бесполезны, и интересовали меня только в качестве обычного полотна.
Однако я обрадовался еще больше, когда под конец, после пяти или шести подобных рейсов, когда я уже думал, что на корабле больше не оставалось ничего ценного, я внезапно наткнулся на огромную бочку с сухарями, три солидных бочонка с ромом или вином, ящик сахара и бочонок превосходной муки. Для меня это был приятный сюрприз, потому что я не надеялся найти на корабле какое-нибудь продовольствие, считая, что все оно испорчено водой. Вскоре я опустошил бочку, по частям завернув сухари в нарезанную кусками парусину и сложив их на плот, и так же благополучно перевез их на берег.
На следующий день я совершил еще один рейс на корабль. Теперь, когда я забрал с него всё полезное, что только можно было забрать, я принялся за толстый канат, разрубив его на небольшие не слишком тяжелые куски. Это было самое неприятное занятие, потому что на палубе, на том месте, где зверь зарезал помощника капитана, все еще оставалось темное пятно, морские волны не смыли его, и оно постоянно попадалось мне на глаза. Я перевез на берег два каната и швартов. Кроме того, я забрал с корабля все железные детали, какие только сумел отодрать, а также пару кандалов, на тот случай, если на острове мне пришлось бы усмирять зверя. Затем, обрубив оставшиеся реи, я построил из них большой плот, погрузил на него все эти тяжести и повел к берегу. Только на этот раз удача мне изменила. Плот оказался таким неповоротливым и так сильно нагруженным, что, войдя в бухточку, где я выгрузил все остальные вещи, я не сумел управиться с ним, он перевернулся, и я со всем своим добром оказался в воде. Я не пострадал, ибо это случилось почти у самого берега, а вот значительная часть груза пропала, особенно железо, которое очень бы мне пригодилось. Впрочем, во время отлива я вытащил на берег большую часть канатов и кое-что из железяк, но это оказалось делом отнюдь не простым, потому что мне приходилось лезть в воду за каждым предметом, и от этого я очень устал. Впоследствии я ежедневно наведывался на корабль и привозил с него все, что там еще оставалось.
Мой новый дом, козы, мой календарь
Я провел на острове уже тринадцать дней и за это время одиннадцать раз побывал на корабле, перетащив на берег решительно все, что было под силу одному человеку. Думаю, что если бы тихая погода продержалась подольше, то я перевез бы весь корабль, предварительно разобрав его на части. И хотя я был твердо убежден, что обшарил каюты так, что больше в них ничего не осталось, во время двенадцатого рейса я обнаружил шкатулку с двумя отделениями. В одном я нашел две или три бритвы, большие ножницы и с дюжину хороших ножей и вилок. В другом оказались деньги, около тридцати шести фунтов в европейских и бразильских серебряных и золотых монетах.
При виде денег я улыбнулся.
— Ненужный хлам! — сказал я вслух. — На что ты годишься? Так оставайся же, где лежишь, и отправляйся на дно морское, как существо, чью жизнь не стоит спасать!
Впрочем, по зрелом размышлении, я решил взять деньги с собой. Завернув все мои находки в кусок парусины, я стал готовиться к постройке плота. Между тем, пока я собирался, небо затянулось тучами и поднялся ветер. Он дул с берега и четверть часа спустя совсем окреп. Я понял, что при таком направлении ветра плот будет бесполезен. Надо было спешить, чтобы добраться до берега, пока не поднялось большое волнение, в противном случае я мог бы вообще не вернуться на остров. Поэтому я спустился в воду и поплыл, преодолевая ту полосу воды, которая отделяла корабль от берега, но даже это оказалось непросто, потому что при мне были тяжелые вещи, а море стало бурным. Ветер все крепчал, и еще до начала отлива разыгрался настоящий шторм.
И все же я добрался до моей маленькой палатки, надежно защищавшей от непогоды и меня, и все моё богатство. Буря неистовствовала всю ночь. Выглянув утром из палатки, я увидел, что корабль исчез. Это меня несколько ошарашило, но я утешился мыслью, что, не теряя времени и не жалея сил, вывез с него все, что могло мне пригодиться, так что, будь даже в моем распоряжении больше времени, мне все равно почти нечего было бы взять оттуда. Итак, я перестал думать о корабле и тех вещах, какие еще могли оставаться на нем, разве что бурей могло пригнать и выбросить на берег кое-какие обломки.
Теперь наступило время подумать о том, как мне обезопасить себя от дикарей, если таковые окажутся на острове, а также от диких выходок зверя, ибо если бы он уничтожил что-либо из моих многочисленных сокровищ, спасенных с корабля, то это еще больше усложнило бы мое и без того трудное положение. Я долго размышлял, как это сделать и какое устроить себе жилье: отрыть ли землянку или же разбить шатер. В итоге я решил сделать и то, и другое, но, полагаю, что будет излишним пускаться в рассказ о том, каким образом я это сделал, или описывать мое жилище.
Вскоре я понял, что выбранное мной место на берегу не годится для того, чтобы построить там жилище, ибо это была низина, болотистый участок у самого моря. К тому же поблизости не имелось источника пресной воды. Поэтому я решил обосноваться в более подходящем месте.
Итак, место для моего будущего жилья непременно должно отвечать ряду условий. Во-первых, оно должно быть в здоровом месте и рядом с питьевой водой, о чем я только что упоминал; во-вторых, должно быть укрыто от палящего солнца; в-третьих, должно защищать от нападения хищников, как двуногих, так и четвероногих; в-четвертых, от него должен открываться вид на море, чтобы не упустить случая, если Бог пошлет какой-нибудь корабль, ибо я еще продолжал надеяться на спасение.
Отыскивая подходящее место, я обнаружил небольшую ровную площадку на склоне высокого холма, спускавшегося к ней крутым обрывом, так что никто не мог напасть на меня сверху. В этой отвесной стене находилось небольшое углубление, похожее на вход в пещеру, но на самом деле никакой пещеры там не было.
Я решил поставить палатку на этой зеленой полянке, возле самого углубления. До этого я начертил перед углублением полукруг ярдов[9] двадцать в диаметре.
По этой линии я забил в землю два ряда крепких кольев, заглубив их так, чтобы они стояли намертво. Они возвышались над землей примерно на пять с половиной футов. Верхушки кольев я заострил. Расстояние между двумя рядами кольев составляло не более шести дюймов,[10] и эта ограда получилась столь надежной, что преодолеть ее не смог бы ни человек, ни зверь. Ее сооружение отняло у меня много времени и труда, потому что надо было срубить деревья, чтобы сделать из них колья, принести их из леса и забить в землю, но я считал, что не зря потратил время, обезопасив мое жилище от зверя.
Я не стал делать калитку в ограде, устроив перелаз для входа в мою резиденцию, и когда я забирался внутрь ограды, то втягивал лестницу за собой. Так я отгородился и защитил себя от внешнего мира и поэтому спокойно спал по ночам.
В эту ограду, или укрепление, я с неимоверным трудом перетащил свои богатства: провизию, оружие и все прочие вещи, о которых рассказывал ранее. Последние три дня этих занятий пришлись на полнолуние, и от этого мое новоселье отсрочилось, ибо я не мог допустить, чтобы зверь вырвался на свободу внутри ограды или же в то время, когда я перетаскивал мои сокровища.
Я разбил большую палатку, сделав ее двойной для защиты от дождей, то есть сначала поставил палатку поменьше, а над ней — еще одну, побольше, и накрыл последнюю сверху куском просмоленной парусины, захваченной мною с корабля. И теперь я спал уже не на тюфяке, брошенном прямо на землю, а в очень удобном гамаке, принадлежавшем помощнику капитана. Многие годы, лежа в нем по ночам, когда не было полнолуния, я вспоминал его лицо в момент, когда на него набросился зверь. Нельзя было допускать, чтобы зверь убил человека, и часто отец говорил мне, что воспоминания о подобных событиях преследуют всю жизнь.
Я начал рыть пещеру в обрыве, вынося камни и грунт через палатку в дворик и складывал их внутри ограды, благодаря чему почва в дворике поднялась фута на полтора. Так позади палатки у меня появилась пещера, служившая мне своеобразным погребом. Понадобилось много дней и много труда, чтобы закончить все эти работы. Поэтому мне придется рассказать о некоторых случившихся за это время событиях, которые занимали мои мысли.
Когда я собирался ставить палатку и рыть пещеру, небо затянуло черной тучей, и хлынул проливной дождь. Потом блеснула молния, и раздался ужасный раскат грома, ее естественное последствие. Меня испугала не столько сама молния, сколько мысль, быстрее молнии промелькнувшая в моем мозгу: «Порох!» У меня замерло сердце, когда я подумал, что весь мой порох может быть уничтожен одним ударом молнии. Впрочем, если бы порох взорвался, то, наверное, я уже никогда бы об этом не узнал.
Этот случай произвел на меня такое сильное впечатление, что, как только гроза прекратилась, я отложил на время все работы по устройству и укреплению моего жилища и принялся делать мешочки и ящики для пороха. Я решил разделить его на части и разложить их на хранение по разным местам, чтобы порох ни в коем случае не мог вспыхнуть весь сразу и чтобы отдельные его порции не могли воспламениться друг от друга. На эту работу у меня ушло почти две недели. Всего пороха у меня было около 240 сорока фунтов, и я разложил его весь по мешочкам и ящикам, разделив, по крайней мере, на сто частей. Что касается бочонка с подмокшим порохом, то я не видел в нем никакой опасности и потому поставил в пещеру, которую я мысленно называл кухней. Весь остальной порох я спрятал в углубления между камнями, где он не мог намокнуть, и тщательно отметил каждое место.
Занимаясь всеми этими делами, я, по крайней мере раз в день, выходил на прогулку, прихватив с собой ружье, отчасти ради развлечения, отчасти чтобы подстрелить какую-нибудь съедобную дичь, а также ознакомиться с тем, что имелось на острове. В первую же прогулку я обнаружил, что на острове водятся козы, что меня несказанно обрадовало, и я вспомнил, что в первые ночи, проведенные мною на острове, зверь зарезал именно такое животное. Беда была в том, что эти козы были страшно пугливы, чутки и проворны, так что незаметно приблизиться к ним было невероятно сложно. Впрочем, меня это не смутило; я был уверен, что рано или поздно подстрелю одну из них. Так оно и вышло. С первого же выстрела по стаду я убил козу, при которой была крохотная козочка-сосунок, что искренне меня опечалило. Но когда взрослое животное рухнуло на землю, малышка осталась стоять рядом с ней, пока я не подошел и не взвалил себе на плечи тушу. Более того, когда я потащил прочь убитую козу, козочка последовала за мной до самой моей ограды. Я скинул взрослую козу на землю, а малышку взял на руки и перенес через изгородь, надеясь, что смогу приручить ее. Но она отказывалась принимать пищу, испуганная запахом зверя. Поэтому пришлось ее убить и съесть. Мне надолго хватило мяса этих двух животных, потому что ел я понемногу, стараясь растянуть свои запасы, в особенности хлеб, на как можно более длительное время.
Это также было большим утешением, потому что отец всегда говорил мне, что зверь должен охотиться и питаться, ибо такова его природа. Когда члены нашей семьи время от времени принуждены сажать на цепь своих зверей, не позволяя им следовать зову природы, то звери злятся и мстят тем, в ком они живут. Ранее я опасался, что в условиях, когда мне не на кого охотиться и нечего есть, мой зверь уничтожит все, что я создал на этом острове.
После того, как я окончательно обустроился в новом жилище, мне было необходимо соорудить какой-нибудь очаг, чтобы можно было бы разводить огонь, а также запастись дровами. О том, как я справился с этой задачей, равно как и о том, как я увеличил свой погреб и как постепенно окружил себя некоторыми удобствами, я подробно расскажу в другом месте, теперь же мне хотелось бы поговорить о себе, рассказать, какие мысли в то время меня посещали. А их, как вы понимаете, было немало.
Положение, в котором я оказался, рисовалось мне в самом мрачном свете. Буря забросила меня на необитаемый остров, лежавший далеко от тех мест, в которые направлялся наш корабль, в сотнях лиг от обычных морских торговых путей, и у меня имелись все основания думать, что Небу было угодно, чтобы я окончил свои дни в этом безлюдном месте. При этой мысли обильные слезы струились у меня по щекам, и не раз я с недоумением вопрошал себя: почему Провидение губит свои же творения, обрекая их на подобные несчастья, оставляя без всякой поддержки и повергая их в такое отчаяние, что едва ли имело смысл быть благодарным Ему за такую жизнь.
Между тем всякий раз мой внутренний голос обрывал подобные мысли и осуждал за них. Особенно запомнился мне один день, когда, бредя с ружьем вдоль берега моря, я задумался о своем тогдашнем положении, и вдруг во мне заговорил голос рассудка, заставивший меня посмотреть на вещи с другой точки зрения:
«Что ж, — сказал этот голос, — положение твое и в самом деле незавидное. Но подумай, где сейчас твои спутники? Ведь на корабле было одиннадцать человек. Спаслись ли те девять человек, которые пересели в лодку? Где они сейчас? Почему они погибли, а ты остался в живых? За что тебе оказано такое предпочтение? И как ты думаешь, кому лучше, тебе или им?» — Тут я взглянул на море. Так во всём дурном можно найти хорошее, стоит только подумать, что бывают вещи и похуже.
И тогда я отчетливо осознал, как надежно я обеспечен всем необходимым, и каково было бы мое положение, если бы корабль не снялся с мели, на которую он налетел, и его не пригнало так близко к берегу, что я успел забрать с него все нужные мне вещи. Какова была бы моя участь, если бы мне пришлось жить на этом острове в тех условиях, в каких я впервые появился на нем, когда у меня не было ничего, в том числе никаких средств для поддержания существования?
— Например, — вслух сказал я самому себе, — что бы я делал, если бы у меня не было ни ружья, ни пуль, ни инструментов, без которых я оказался бы как без рук? Если бы у меня не было ни одежды, ни постельных принадлежностей, ни палатки, ничего, что позволило бы мне укрыться от непогоды?
Сейчас у меня все это имелось, причем в изрядном количестве, и я был в состоянии прокормить себя даже тогда, когда у меня не останется пуль и дроби. Я понял, что смогу вполне сносно прожить здесь до самой смерти.
А теперь, приступая к печальному повествованию о самой одинокой жизни, какая когда-либо выпадала в удел смертному, начну его с самого начала и буду рассказывать все по порядку. По моим расчетам, зверь впервые оказался на этом треклятом острове 30 сентября. Только что миновало осеннее равноденствие, и солнце располагалось почти над самой моей головой. По вычислениям выходило, что остров лежал на 9 градусах 22 минутах северной широты.
Прожив на острове дней десять-двадцать, я сообразил, что вскоре потеряю счет времени и даже перестану отличать будние дни от воскресных. Чтобы не допустить этого, я взял большую доску и вырезал на ней ножом крупную надпись: «Здесь я ступил на сей берег 30 сентября 1659 года», приколотил доску к брусу и водрузил получившийся крест в том месте, где меня выбросило на сушу. На этом брусе я ежедневно делал зарубки ножом, причем каждую седьмую зарубку я делал более длинной, а зарубки, которыми отмечал первое число каждого месяца, — еще длиннее. Дни полнолуния я отмечал с помощью дополнительной поперечной зарубки поверх той, которая обозначала день. Так я вел календарь, отмечая в нем дни, недели, месяцы и годы.
Мои бумага и книги, дневник, стол и стул
Среди вещей, перевезенных мною с корабля за несколько рейсов, было немало мелочей, таких как перья, чернила и бумага, обнаруженные мной в матросских сундучках, но я ими очень дорожил. В каютах помощника капитана, канонира и плотника я собрал несколько свертков всякой всячины, в том числе несколько компасов (они указывали самые разные направления, но за все годы, проведенные мной на острове, ни разу не указали на север), кое-какие астрономические приборы, подзорные трубы, географические карты и книги по навигации. Все это я сложил в один из сундуков на всякий случай, не зная даже, понадобится ли мне когда-нибудь хоть что-то. Кроме того, я обнаружил три очень хороших издания Библии, которые были доставлены мне из Англии вместе с выписанными мной товарами и которые я уложил вместе с другими своими вещами. Еще мне попалось несколько книг на португальском языке, в том числе три католических молитвенника, и еще несколько других. Их я тоже перевез на берег.
Как я уже сообщал ранее, мне удалось обнаружить перья, чернила и бумагу, и я экономил их, как только мог. Вы увидите, что, пока у меня были чернила, я тщательно записывал все события в моей жизни, но когда они закончились, мне пришлось отказаться от ведения дневника, так как сделать себе новые чернила я не сумел.
И это заставило меня подумать о том, скольких предметов я был лишен, несмотря на все то, чем мне удалось разжиться. У меня не имелось не только чернил, но и лопаты, кирки, мотыги, чтобы можно вскапывать или рыхлить землю. Не было иголок, булавок и ниток. Не было и белья, но я быстро и без особых проблем научился обходиться без оного.
Из-за отсутствия необходимых инструментов любая работа, за которую я брался, продвигалась у меня медленно. Чуть ли не целый год ушел на то, чтобы закончить сооружение той небольшой ограды, которой я задумал обнести свое жилище. Требовалось много времени, чтобы нарубить в лесу толстых кольев, а так как они были почти что неподъемными, то еще больше времени я потратил на то, чтобы перетащить их домой. Порой у меня уходило два дня только на то, чтобы обтесать кол и принести его домой, и еще один день — на то, чтобы вбить его в землю. Однако что толку было сетовать на такую медлительность, если мне все равно некуда было девать время? Тем более что по завершении этой работы других занятий, кроме скитаний по острову в поисках пищи, которым я в той или иной степени предавался каждый день, у меня не предвиделось.
И вот я принялся серьезно размышлять о тех обстоятельствах, в которых оказался, и начал вести записи о своих делах не столько для того, чтобы оставить их тем, кто, возможно, окажется в моей ситуации, сколько для того, чтобы выражать в них все, что не давало мне покоя, и тем самым облегчать душу. По мере того как здравомыслие мое одерживало верх над отчаянием, я принялся искать то, чем мог бы утешиться, то хорошее, что можно было бы противопоставить плохому, чтобы убедить себя, что мое положение могло бы оказаться намного хуже. Я совершенно беспристрастно, словно речь шла о долге и кредите, оценивал достоинства и недостатки нынешнего своего положения.
В целом, все вышеупомянутое неопровержимо свидетельствовало о том, что едва ли кто-то на свете оказывался в более бедственном положении, но также и о том, что даже в нем были свои плюсы, за которые мне следовало благодарить Провидение.
Решив примириться со своим положением и прекратив вглядываться в море в надежде увидеть корабль, я сосредоточился на том, чтобы, по возможности, сделать свое существование более комфортным.
Я уже рассказывал о своем жилище, палатке, разбитой под обрывом и окруженной прочной оградой из кольев и канатов, которую теперь правильнее было бы назвать валом, потому что с внешней стороны я укрепил ее земляной насыпью фута в два толщиной. Через некоторое время (думаю, года через полтора) я установил на насыпи жерди, другим концом уперев их в обрыв, а поверх них сделал настил из соломы, веток и всего того, что могло защитить от дождей, которые в определенные времена года бывали здесь очень сильными.
Ранее я упоминал, что перенес все свое имущество внутрь ограды и в пещеру, которую отрыл позади палатки. Однако следует заметить, что поначалу все эти вещи были свалены в кучу, как попало, загромождая собой всё пространство. Мне негде было повернуться. Поэтому я решил расширить и углубить пещеру. Почва там была песчаной и податливой. Я начал расширять её вправо, а потом сделал еще один поворот вправо и вывел ход наружу, за пределы моего укрепления.
Так я не только получил проход, ведший к тыльной стороне моей палатки, и кладовую, но и значительно увеличил пространство для хранения моих припасов.
Затем я принялся за изготовление самых необходимых вещей, прежде всего, стула и стола, без которых я не сумел бы насладиться даже теми скромными удовольствиями, какие осталась на мою долю. Они позволили бы мне с удобством есть, писать, а также выполнять кое-какую работу, поэтому я взялся за дело.
Тут я должен заметить, что со временем любой человек может овладеть любым ремеслом. Прежде я ни разу в жизни не держал в руках инструменты. Но постепенно, благодаря трудолюбию и прилежанию, я так наловчился, что мог бы сделать любую вещь, в особенности, если бы в моем распоряжении были все необходимые инструменты. Но даже без или почти без инструментов, работая лишь топором и рубанком, я изготовил множество вещей, которые, вероятно, до меня никогда еще не создавались таким примитивным способом и не требовали стольких усилий.
Например, если мне требовалась доска, необходимо было срубить дерево, поставить его перед собой и обтесывать с обеих сторон до тех пор, пока оно не превращалось в тонкую доску, которую еще предстояло выстругать рубанком. Правда, таким способом из целого ствола у меня получалась всего одна доска, чему я мог противопоставить только одно средство — терпение и невероятные затраты сил и времени. Однако ж спешить мне было некуда, и руки прикладывать тоже особо не к чему.
Итак, как и сказано выше, прежде всего я сделал себе стол и стул. Я смастерил их из коротких досок, перевезенных мной с корабля. Натесав же впоследствии длинных досок вышеописанным способом, по одной стене погреба одну над другой я приладил несколько полок фута по полтора шириной и сложил на них свои инструменты, гвозди и прочие железяки. Одним словом, навел порядок, чтобы легко было находить нужную вещь. Забив колышки в стену погреба, я развесил на них ружья и вообще все, что можно было повесить. Если бы кто-то увидел мою пещеру, то принял бы ее за склад всевозможных полезных вещей. Все было у меня под рукой, и мне было по-настоящему приятно любоваться моим имуществом, хранящимся в таком порядке, радуясь, что у меня столько всякого добра.
А потом я начал вести дневник, записывая в него все сделанное мной в течение дня. Первое время я был так занят и опечален, что и записи получались соответствующими. В моем дневнике должно было быть запечатлено множество ужасных событий. Вот, например, какую запись пришлось бы мне сделать: «30 сентября. После того как я позволил зверю вырваться на свободу, что стало причиной гибели одного славного человека и приблизило гибель многих других людей, он оказался за бортом и лишь чудом не утонул в море, после чего бросился на траву и забылся самым безмятежным сном в своей жизни».
В течение многих дней после того, как я побывал на корабле и забрал с него всё, что сумел, я не мог удержаться от того, чтобы то и дело подниматься на холм и смотреть на море в надежде увидеть корабль. Сколько раз мне мерещилось, будто вдали показался парус, и я начинал предаваться радостным надеждам! Я смотрел на море до тех пор, пока у меня не темнело в глазах, а потом, когда видение исчезало, рыдал, как дитя, по собственной глупости усугубляя свои страдания.
Однако когда наконец я в известной степени взял себя в руки, обустроил жилище и привел в порядок свое хозяйство, сделал себе стол и стул, по возможности окружив себя всеми доступными удобствами, у меня появилась возможность вести дневник. Привожу его здесь полностью, до того момента, пока я не был вынужден прекратить записи из-за того, что у меня кончились чернила.
Мой дневник, подробный рассказ о моих приключениях, чудо
Я, несчастный Робинзон Крузо, дитя луны, потерпев кораблекрушение во время ужасной бури, был выброшен на берег этого унылого, злополучного острова, который я назвал ОСТРОВОМ ОТЧАЯНИЯ. Помощник капитана корабля был зарезан зверем, все прочие члены экипажа утонули, и даже зверь едва не погиб в бушующем море.
Утром, к великому своему изумлению, я увидел, что во время прилива наш корабль снялся с мели и его пригнало намного ближе к берегу. Через некоторое время, когда корабль почти полностью выступил из воды, я подошел к нему поближе по обнажившемуся морскому дну, а потом добрался до него вплавь. Дождь продолжался весь день, но ветер совершенно стих. Вечером зверь вновь вырвался на свободу и получил большое удовольствие от пребывания в этом месте.
Все эти дни занимался перевозкой с корабля всего, что только сумел с него снять и доставить на берег на плотах, используя каждый прилив. Было много дождей, в промежутках между которыми погода стояла ясная. Наверное, сейчас здесь сезон дождей.
Мой плот опрокинулся, и весь находившийся на нем груз ушел на дно; но так как это случилось на мелководье, а вещи, в основном, были тяжелые, то во время отлива мне удалось спасти большинство из них.
Всю ночь и весь день шел дождь, дул порывистый ветер, и за это время корабль развалило на части (ветер слегка усилился), и на том месте, где он стоял, теперь торчат какие-то жалкие обломки, заметные только во время отлива. Провел весь день, пряча и укрывая от дождя спасенное добро.
Почти весь день бродил по берегу в поисках подходящего места для жилья. Более всего тревожусь о том, как обезопасить себя от ночных нападений диких зверей или людей.
Очень много работал, перетаскивал все мое добро в новое жилище, несмотря на то, что почти все время лил сильный дождь. В течение последних ночей меня подавляло обличье зверя, что существенно замедляло работу.
После утренней прогулки вновь приступил к работе над столом и доделал его, хотя он мне не нравится. Однако в последнее время я так наловчился, что, наверное, смогу его подправить.
Устанавливается ясная погода. Все 7, 8, 9, 10 и часть 12-го числа (11-е, по моим подсчетам, было воскресенье) занимался стулом, изо всех сил стараясь придать ему сносную форму, но так и не добился желаемого результата. Несколько раз разбирал его и переделывал.
Сегодня шел дождь. Он очень освежил меня и охладил землю. Но он сопровождался страшным громом и молниями, и я очень боялся за порох. Как только гроза закончилась, решил разделить весь мой запас пороха на мелкие части, чтобы не рисковать.
Все эти дни делал ящички или коробки для пороха из расчета, чтобы в каждый из них вошло по одному-два фунта пороха. Разложив по ним порох, запрятал их в надежные места как можно дальше друг от друга. В один из этих трех дней убил крупную птицу. Мясо у нее вкусное, но не знаю, как она называется.
Сегодня начал отрывать пещеру за палаткой, чтобы поудобнее разложить свои вещи.
На следующий день, бродя по лесу, нашел дерево, которое за его необыкновенно твердую древесину в Бразилии именуют железным, или похожее на него. Еле срубил его, сильно затупив при этом топор, и едва дотащил до дома, ибо оно оказалось невероятно тяжелым. Дерево было очень твердым, его обработка отняла у меня много времени. Постепенно я придал ему форму лопаты, а рукоятку сделал такой, как обычно делают в Англии. Но ее широкая часть не была обита железом, поэтому не приходилось надеяться, что она окажется долговечной. Впрочем, она хорошо послужила мне, когда требовалось. Думаю, ни одна лопата на свете не изготовлялась таким способом и в течение столь длительного времени.
Однако мне по-прежнему недоставало корзины или тачки. О корзине нечего было и мечтать, так как у меня не было гибких прутьев, пригодных для плетения, — по крайней мере, пока что я таковых не обнаружил. Что до тачки, то я смог бы сделать все, кроме колеса, потому что не имел никакого понятия о том, как они делаются. Кроме того, у меня не было ни единого железного стержня, который можно было бы приспособить в качестве оси, куда насаживают колесо. Пришлось отказаться от этой затеи. Для переноса вырытой земли из пещеры соорудил что-то вроде корыта, в каких каменщики держат строительный раствор. Сделать его оказалось намного проще, чем лопату. И все же все вместе — корыто, лопата и тщетные попытки смастерить тачку — заняло у меня не менее четырех дней. Разумеется, каждое утро я отправлялся на прогулку с ружьем, лишь изредка пропуская это событие и почти всегда возвращаясь с какой-нибудь добычей.
Занимаясь изготовлением этих орудий, забросил всякую другую работу, но когда они были готовы, я вновь взялся за расширение и углубление пещеры. Понадобилось восемнадцать дней, чтобы она достигла размеров, позволяющих удобно разместить в ней все мое добро.
Так как сегодня первая ночь большой луны, я выпустил зверя побегать за пределами ограды. Он принялся носиться по лесу, охотясь на мелких животных, напоминающих зайцев, которых я видел по прибытии на остров. В эту первую ночь он убил три штуки и сожрал их без остатка.
Сегодня не работал, так как из-за зверя утром оказался очень далеко от моего нового дома и почти весь день ушел на обратный путь. Пока шел, сильно обгорел на солнце.
Я думал, что закончил работу в пещере или погребе, как вдруг (должно быть, я сделал ее слишком большой) свод с одного ее края обвалился. Очень испугался, и не без причины. Если бы меня засыпало, то услуги могильщика мне уж точно не потребовались бы. После этой катастрофы мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы убрать из пещеры обвалившуюся землю и, что было еще более важно, соорудить подпорки для укрепления свода, чтобы избежать повторения подобного несчастья.
С сегодняшнего дня принялся за эту работу и установил подпорки в виде двух столбов, к верхним концам которых прибил крестообразно по две доски. Завершил работу на следующий день. Поставил еще несколько таких подпорок и примерно через неделю окончательно укрепил свод. Столбы стоят в ряд и служат перегородками, разделяющими пещеру на части.
С этого дня по 30 декабря навешивал полки и вбивал гвозди в подпорки, чтобы развесить на них всё, что только может быть подвешено. Теперь внутри у меня будет порядок.
Перенес в пещеру все вещи и занялся обстановкой. Сбил несколько мелких досок на манер буфета для хранения съестных припасов, но досок остается совсем мало. Сделал себе еще один стол.
Целые сутки идет проливной дождь. Сижу дома. Приснился кошмарный сон, в котором зверь вновь и вновь нападал на помощника капитана и вновь и вновь убивал его.
Весь день льет дождь.
Дождь перестал. Стало гораздо прохладнее и приятнее.
Убил одного козленка, а другого ранил в ногу. Поймал его и привел домой на веревке.
Дома перевязал ему перебитую ногу и наложил на нее лубок.
Сильная жара при полном безветрии, поэтому выходил из дома только по вечерам на охоту. Провел это время, наводя порядок в своем жилище.
В первое утро проснулся неподалеку от ограды. Многочисленные следы ног, точнее, лап, указывали на то, что зверь большую часть ночи провел, расхаживая вдоль моей стены. Возможно, он учуял козленка и захотел сожрать его.
По-прежнему жарко, но рано утром и вечером я ходил на охоту, а днем отдыхал. Вечером, зайдя по долине в глубь острова дальше обычного, увидел великое множество коз, но они сильно испугались, почуяв запах зверя, поэтому подойти к ним сложно. Интересно, как поведет себя зверь, если обнаружит их, перережет всех, прежде чем я успею распорядиться ими, или же будет убивать и пожирать ровно столько, сколько ему необходимо, чтобы утолить голод?
Начал строительство стены, точнее, вала. Все еще опасаясь внезапного нападения со стороны, я решил сделать ее как можно прочнее и толще.
Все это время я трудился, не покладая рук. Бывало, что из-за дождей мне приходилось прекращать работу на несколько дней и даже недель. Однако мне казалось, что я почувствую себя в безопасности, только когда стена будет достроена. Трудно представить, сколько сил было вложено в эту работу, но особенно тяжко мне пришлось тогда, когда надо было приносить колья из леса и вбивать их в землю. Я сделал их гораздо толще, чем требовалось.
Когда стена была построена и укреплена снаружи земляным валом, я успокоился. Я убедил себя в том, что если бы на острове появились люди, то они не заметили бы ничего похожего на человеческое жилище. И, как покажет один примечательный случай, о котором будет рассказано ниже, я поступил правильно, замаскировав свое жилище.
Все это время, когда позволяла погода, я продолжал ежедневно ходить в лес за дичью и при этом сделал много всяких полезных открытий. Я обнаружил особую породу голубей, гнездившихся не на деревьях, а в расселинах скал. Забрав из гнезда птенцов, я вознамерился выкормить их и приручить, но едва они подросли, как улетели прочь. Скорее всего, они боялись зверя, ибо все существа, кроме людей, чувствовали, что он сидит во мне. Впрочем, я часто находил их гнезда и брал птенцов, мясо которых было очень вкусным.
Затем, занимаясь хозяйственными делами, я понял, что мне недостает многих необходимых вещей, сделать которые самостоятельно я поначалу считал невозможным. Мне позарез нужны были свечи. Как только начинало темнеть, а это обыкновенно случалось около семи часов вечера, мне приходилось ложиться спать. Помню кусок пчелиного воска, из которого я делал свечи во время моих африканских приключений, но теперь воска у меня не было. В моем распоряжении был только сохраненный мной нутряной жир подстреленных на охоте коз. Я вылепил плошку из глины, обжег ее на солнце и поместил в нее фитиль из пеньки. Получилась лампа. Свет она давала неровный и тусклый, хуже, чем от свечи.
В разгар этих хлопот, пошарив однажды в моих вещах, я обнаружил мешочек с зерном для птицы. Та его малость, что оставалась в мешке, была трачена крысами, и когда я заглянул в мешок, мне показалось, что там одна труха. Желая приспособить этот мешок для иных нужд (кажется, я хотел сложить в него порох, ибо как раз в то время, испугавшись грозы, раскладывал его мелкими частями, а может, думал приспособить его под что-то другое), я вытряхнул из него все остатки на землю рядом с обрывом.
Это было незадолго до начала проливных дождей, о которых я только что говорил, и я забыл про тот случай. Примерно через месяц я заметил, что в том месте из земли пробиваются зеленые побеги, и подумал, что это какое-нибудь еще неизвестное мне растение. Но до чего же я был изумлен и удивлен, когда, еще некоторое время спустя, увидел, что на побегах, их было штук десять-двенадцать, завязались колосья, и эти травинки оказались превосходным ячменем, тем самым, который выращивают в Европе, да и у нас, в Англии.
Словами не выразить, до чего меня потрясло это открытие. До той поры мое поведение никогда не определялось религиозными побуждениями. В самом деле, мои религиозные представления были весьма туманными, так как мой отец часто критиковал тех, кто с предубеждением относились к нам из-за того, какая кровь текла в наших жилах. Однако когда я увидел этот ячмень, выросший, как я знал, в несвойственном для него климате, а главное, неизвестно откуда взявшийся в этом месте, то был потрясен до глубины души. Я уверовал, что Господь сотворил чудо, вырастив его без семян только для того, чтобы дать мне пищу на этом злополучном необитаемом острове.
Я возрадовался, сознавая, что такое чудо природы совершено ради меня. Но еще более поразительным было то, что рядом с ячменем я заметил редкие стебельки другого растения, оказавшегося рисом; я узнал его, так как видел, как его выращивали в Африке.
Наконец я вспомнил, что вытряхивал в том месте мешок, и тогда это событие показалось мне менее чудесным. Должен признаться, что моя благочестивая благодарность промыслу Божьему поубавилась, когда обнаружилось, что все это объясняется так просто. А между тем мне следовало испытывать благодарность за то, что случилось, ничуть не меньше, чем если бы это произошло благодаря чуду.
Тщательно собрав все зернышки до единого, я решил посеять их вновь, надеясь, что со временем у меня будет достаточно зерна, чтобы есть хлеб. Кроме ячменя, у меня было от 20 до 30 колосков риса, и этот урожай я собрал с не меньшей тщательностью и распорядился им аналогичным же образом, чтобы иметь хлеб, вернее сказать, пищу. Я научился готовить его без варки, хотя это и произошло несколько позднее.
Мой остров приходит в движение, корабль возвращается, моя болезнь
Возвращаюсь к моему дневнику.
Все те четыре или три с половиной месяца, когда я был занят сооружением вала, я трудился, не покладая рук, а 14 апреля строительство было завершено, и я решил, что буду входить и выходить не через калитку, а перелезать через стену по приставной лестнице, чтобы снаружи невозможно было увидеть никаких признаков человеческого жилья.
Закончил мастерить лестницу. Забрался по ней на стену, поднял ее за собой, а потом перебросил внутрь ограды. Теперь я защищен со всех сторон. Внутри достаточно места, и никто не может проникнуть ко мне иначе, как перебравшись через стену.
Между тем на другой же день после того, как я доделал стену, весь мой труд чуть не пошел прахом, а сам я едва избежал гибели.
Я занимался делами внутри ограды, у самого входа в пещеру, и был до смерти напуган самым что ни на есть ужасным и неожиданным явлением. Внезапно я увидел, как со свода моей пещеры, а также с обрыва вниз посыпалась земля. Две из поставленных мной подпорок сломались со страшным треском. Я очень испугался, но не задумался о причине происходящего, боясь, как бы свод пещеры не обвалился, как ранее. Из страха быть погребенным под обвалом, я бросился к лестнице и, не считая себя в безопасности внутри ограды, выбрался через нее на открытую местность.
Лишь почувствовав под ногами твердую землю, я догадался, что стал свидетелем сильного землетрясения. Земля под моими ногами трижды всколыхнулась с интервалами минут по восемь, и трех столь сильных толчков хватило бы, чтобы развалить самое прочное здание, какое только можно представить. От вершины находившейся в полумиле от меня скалы отломился огромный кусок и рухнул вниз с таким грохотом, какого я в жизни своей не слыхивал. И даже море неистово забурлило от этих толчков. Мне кажется, что в море они были даже сильнее, чем на острове, и, сам не знаю, почему, я был поражен мыслью о том, что все это происходит из-за того, что где-то на глубине потянулось во сне какое-то гигантское существо, как это бывает с людьми или собаками.
Прежде меня никогда не посещали подобные мысли. К тому же, я не слыхал, чтобы о таких вещах говорил кто-то другой. Но сама эта мысль потрясла меня до такой степени, что я совершенно обомлел и онемел от страха. От сотрясений почвы я чувствовал дурноту, как при морской болезни; по крайней мере, так мне сперва показалось. Я не сразу догадался, что это зверь рычит и ворочается во мне, хотя до полнолуния оставалось еще более недели, но это землетрясение растревожило его, и я пытался понять, почему. Однако грохот падающего утеса привел меня в чувство. Впрочем, выйдя из оцепенения, я пришел в ужас при мысли, что холм может обрушиться на мою палатку, погребя под собой все мое добро. И тут мое сердце снова ушло в пятки.
Когда после третьего толчка сотрясения почвы прекратились и наступило затишье, я приободрился, и зверь во мне успокоился. Однако из страха быть погребенным заживо я еще долгое время не решался перелезть через вал и продолжал сидеть на земле, подавленный и погруженный в полное уныние, не зная, что предпринять. И за все это время у меня в голове не промелькнуло ни одной серьезной мысли о Боге. Ни одной, кроме банального «Господи, помилуй», а когда опасность миновала, ушла и она.
Пока я так сидел, небо затянуло тучами, кругом потемнело и собрался дождь. Вскоре поднялся ветер, который постепенно крепчал и за полчаса превратился в самый настоящий ураган. Море у черных скал вспенилось бурунами, волны яростно бросались на берег, деревья вырывало с корнями. Одним словом, буря была ужасная. Так продолжалось часа три, после чего шторм начал стихать. Прошла еще пара часов, и ветер улегся, но начался сильнейший ливень.
Все это время я просидел на земле, перепуганный и подавленный, но тут мне вдруг пришло в голову, что, должно быть, этот ливень и ветер были последствием землетрясения, а само землетрясение кончилось. Я мог рискнуть и вернуться в свою пещеру. При этой мысли я приободрился, да и дождь также придал мне решимости, поэтому я перелез через стену и спрятался в палатке. Однако ливень был настолько сильным, что вскоре палатка промокла насквозь, и мне пришлось перебраться в пещеру, хотя мне было очень страшно и неуютно при мысли, что я могу оказаться заживо погребенным в ней.
Этот проливной дождь задал мне новую работу, поскольку мне пришлось проделать в стене отверстие для отвода воды, которая в противном случае затопила бы мою пещеру. Просидев в ней некоторое время и убедившись, что подземные толчки не возобновляются, я понемногу успокоился. И для поддержания бодрости духа, в чем я очень нуждался, я подошел к своему маленькому погребцу и отхлебнул глоточек рома, как всегда крохотный, потому что расходовал я его крайне экономно, зная, что пополнить его запас будет невозможно.
Дождь шел всю ночь и большую часть следующего дня, поэтому я не выходил из дома. Немного успокоившись, я начал серьезно обдумывать, как мне лучше поступить, придя к выводу, что, коль скоро на острове случаются землетрясения, жить в пещере нельзя. Нужно было подумать о том, чтобы построить себе маленькую хижину на каком-то открытом участке и обнести ее такой же стеной, как здесь. Ибо если бы я остался на прежнем месте, то непременно оказался бы погребенным заживо.
Настроившись таким образом, я решил перенести палатку на другое место, поскольку в данное время она стояла прямо под нависавшим над ней обрывом и при новом землетрясении непременно оказалась бы под осыпью. Два следующих дня, 19 и 20 апреля, я посвятил размышлениям о том, куда и каким образом перенести мое жилье.
Страх быть погребенным заживо настолько овладел мной, что не давал спокойно спать по ночам. А ночевать за пределами ограды я тоже боялся. Но, оглядываясь по сторонам и видя, в каком порядке у меня хозяйство, как надежно я защищен от внешнего мира, я весьма неохотно думал о перспективе переселения в другое место.
Потом мне пришло на ум, что переселение займет очень много времени. Поэтому я был вынужден примириться с необходимостью рисковать своей жизнью до тех пор, пока я не построю себе удобный лагерь и не укреплю его так, чтобы в нем можно было жить. Придя к такому заключению, я на время успокоился, но все же решил, что постараюсь как можно быстрее построить новую стену из частокола, канатов и так далее, но сделаю ее в форме окружности, и как только она будет готова и можно будет переселяться, перенесу туда свою палатку. А пока новое укрепление строится, останусь на прежнем месте. Это было 21 апреля.
На следующее утро я начал думать о том, как осуществить мое намерение. Мне очень не хватало орудий труда. У меня было три больших топора и множество маленьких (мы везли их, чтобы торговать с индейцами, но от частого употребления и от того, что приходилось рубить очень твердые и сучковатые деревья, они покрылись зазубринами и затупились. И хотя у меня было точило, я не мог одновременно и вращать его, и производить заточку. Я ломал голову над этой проблемой, словно государственный деятель над важнейшим политическим вопросом или судья, принимающий решение, казнить или помиловать. В итоге я приспособил к точилу колесо с бечевкой, чтобы можно было приводить его в движение ногой, оставляя свободными обе руки.
Зверь по-прежнему страдал и пребывал в смятении из-за землетрясения. Он не бегал, не охотился и не ел, лишь бродил вокруг того места, в котором пробуждался. В каждый из этих дней по утрам я оказывался всего в нескольких ярдах от того места, где перевоплощался в зверя, и видел, что земля вокруг меня сплошь покрыта отпечатками его лап. Он был очень голоден, поэтому каждый день я просыпался очень голодным, и мне все время хотелось есть.
Оба последних дня посвятил заточке инструментов, мой точильный станок работает прекрасно.
Заметив, что мой запас сухарей на исходе, подверг его ревизии. Уменьшил порцию до одного сухаря в день, поэтому на душе очень тяжело.
Утром, во время отлива, увидел на берегу какой-то крупный предмет, похожий на бочку. Подойдя ближе, выяснил, что это небольшой бочонок и несколько деревянных обломков корабля, выброшенные на берег во время последнего шторма. Посмотрев туда, где торчал остов корабля, я подумал, что он выступает над водой больше, чем обычно. Заглянул внутрь выброшенного морем бочонка и увидел, что внутри него порох. Однако он весь намок и превратился в камень. И все же я откатил бочонок подальше от берега, а сам по отмели отправился к останкам корабля, чтобы взглянуть, нельзя ли разжиться там чем-нибудь еще.
Поделиться книгой: