Помоги проекту - поделись книгой:
Когда мавр отплыл на достаточно большое расстояние, я повернулся к мальчику, которого звали Ксури, и сказал ему:
— Ксури! Если ты будешь мне верен, я сделаю тебя большим человеком. Но если ты не поклянешься бородой Мухаммада и твоего отца, что не изменишь мне, мне придется сбросить в море и тебя.
Мальчик улыбнулся, глядя мне прямо в глаза, и отвечал так чистосердечно, что я не мог не поверить ему. Он поклялся на верность мне и заявил, что поедет со мной хоть на край света.
До тех пор пока плывущий к берегу Исмаил не скрылся из виду, я направлял баркас прямо в открытое море, лавируя против ветра и делая вид, будто мы идем к Гибралтарскому проливу (как, очевидно, и поступил бы на моем месте любой здравомыслящий человек), ибо кому могло бы прийти в голову, что мы направимся на юг, к берегам, населенным дикарями, где тучи негров на своих пирогах окружили и убили бы нас, либо при первой же попытке сойти на берег нас растерзали бы хищники или еще более безжалостные звери в человеческом обличье?
Однако как только начало смеркаться, я изменил курс и стал править на юг, отклоняясь слегка к востоку, чтобы не слишком удаляться от берега. При довольно сильном ветре и отсутствии волнения на море мы шли таким хорошим ходом, что на другой день, в три часа пополудни, когда впереди впервые показалась земля, мы были уже не менее чем в полутора сотнях миль южнее Сале, далеко за пределами владений марокканского султана, да и всех прочих местных правителей; по крайней мере, мы не заметили ни единого человека.
Мое плавание вдоль побережья, Ксури пугается, мое спасение
Однако в плену у мавров я натерпелся такого страха и так боялся снова попасться им в руки, что не хотел ни останавливаться, ни приставать к берегу, ни бросать якорь. Пять дней спустя ветер переменился на южный, и по моим расчетам выходило, что если даже за нами и была погоня, то, не настигнув нас до сих пор, наши преследователи должны были уже отказаться от нее. Посему я решился подойти к берегу и стал на якорь в устье какой-то маленькой речки. Что это была за речка и где она протекает, в какой стране, у какого народа и под какой широтой — сказать не могу. Людей на берегу я не видел, да и не желал увидеть. Мне нужно было только пополнить запасы пресной воды. Мы вошли в устье речки под вечер и решили с наступлением сумерек добраться до берега вплавь и осмотреть местность. Но как только стемнело, с берега до нас донеслись ужасные звуки, неистовый рев, лай и вой неведомых диких зверей. Эти звуки не испугали меня, так как животные чуяли во мне зверя и почти всегда сторонились меня, но бедный мальчик затрясся от страха и принялся уговаривать меня не сходить на берег до наступления дня.
— Ладно, Ксури, — сказал я ему, — но, может быть, днем мы встретим там людей, от которых нам достанется не меньше, чем от тигров и львов.
— А наша стрелять в них из ружья, — заявил Ксури со смехом, — они и убежать.
От невольников-англичан Ксури научился говорить на ломаном английском языке. Однако я был рад, что мальчик так весел, и, чтобы поддержать в нем эту бодрость духа, дал ему глоток вина из хозяйских запасов. Совет Ксури, в сущности, был недурен, и я последовал ему. Мы встали на якорь и тихо просидели всю ночь. Я говорю — просидели, потому что оба мы не спали ни единой минуты. Часа через два-три мы разглядели на берегу всевозможных огромных животных, которые подходили к реке, бросались в воду, плескались и барахтались в ней, желая, очевидно, освежиться. При этом они издавали такой отвратительный визг, рев и вой, каких я в жизни не слыхивал.
Ксури был страшно напуган, да, по чести сказать, и я тоже, ибо думал, что африканские животные могут не почуять во мне зверя и могут подойти близко. Но еще больше мы оба испугались тогда, когда по звукам определили, что одно из этих чудовищ направляется к нашему баркасу. Мы не видели его, но по тому, как оно отдувалось и фыркало, могли заключить, что это было свирепое животное огромных размеров. Ксури был уверен, что это лев; может, так оно и было, — по крайней мере, в обратном я не убежден. Бедный мальчик кричал, чтобы я поднял якорь и уходил отсюда на веслах.
— Нет, Ксури, — отвечал я, — мы только вытравим канат подлиннее и отойдем подальше от берега. Они не погонятся за нами на глубину. — Но не успел я это сказать, как увидел неведомого зверя на расстоянии каких-нибудь двух весел от баркаса. Я немного оторопел, однако сейчас же метнулся в каюту, схватил ружье и выстрелил в него. Животное развернулось и поплыло к берегу.
Невозможно описать, что за адский шум, рев и вой поднялись после того, как прогремел мой выстрел, по этой причине я решил, что здешние звери, очевидно, никогда не слыхали подобного звука. Я окончательно убедился, что нечего и думать о высадке в этих местах в ночное время, но оставался вопрос, сможем ли мы сделать это в дневное время. Быть сцапанным каким-нибудь дикарем, который не почувствует зверя, было бы ничуть не лучше, чем попасться в когти льву или тигру; по крайней мере, такая опасность пугала нас нисколько не меньше.
Впрочем, в любом случае, здесь или в другом месте, а только мы должны были во что бы то ни стало сойти на берег, так как у нас не оставалось ни пинты воды. Но опять-таки возникал вопрос: где и как это сделать? Ксури объявил, что если я позволю ему сойти на берег с кувшином, то он постарается раздобыть пресной воды и принесет ее мне. Я спросил, почему должен идти он, а не я, в лодке, и ответ мальчика прозвучал столь искренно, что я навсегда полюбил его.
— Если приходить дикие люди, — сказал он, — то они съесть меня, а твоя уехать прочь.
— Вот что, Ксури, — ответил я, — мы отправимся туда вместе, а если придут дикие люди, мы убьем их, и они не съедят ни тебя, ни меня.
Я дал мальчику сухарей и глоток вина из хозяйского запаса. Затем мы подтянулись поближе к земле и направились к берегу вброд, не взяв с собой ничего, кроме оружия и двух кувшинов для питьевой воды.
Я не хотел терять из виду баркас, опасаясь, как бы вниз по реке не спустились дикари на пирогах, но мальчик, заметив небольшой овраг на расстоянии приблизительно одной мили от берега, побрел туда с кувшином. Вдруг я увидел, что он бегом бежит назад. Я решил, что за ним гонится какой-то дикий зверь, и бросился к нему на помощь, но, подбежав ближе, увидел, что на плечах у него висит подстреленное животное. Оно напоминало зайца, но другого цвета и с более длинными лапами. Мы оба были рады этой удаче, и мясо этого зверька, как выяснилось позже, оказалось очень вкусным; но главная новость, с которой бежал ко мне Ксури, заключалась в том, что он нашел пресную воду и не встретил ни одного дикаря.
Потом оказалось, что нам вовсе не нужно было так рисковать, чтобы разжиться питьевой водой: в речке, немного выше по течению, во время отлива вода оказывалась совершенно пресной. Поэтому, наполнив кувшины, мы устроили пиршество из убитого нами зайца и, не обнаружив в этой местности никаких следов пребывания человека, собрались продолжить путь. Между тем я надеялся, что, держась береговой линии, смогу дойти до тех мест, где англичане ведут торговлю, и там нас подберет какое-нибудь купеческое судно, совершающее свой обычный рейс.
По моим расчетам, мы находились теперь в пустынной, безлюдной области, населенной одними дикими зверями. Негры, боясь мавров, покинули ее и ушли дальше на юг. Мавры же сочли, что не стоит селиться в местах, где почва до такой степени неплодородна. И тех, и других отпугнули тигры, львы, леопарды и прочие обитающие здесь свирепые хищники. Для мавров эта область служила только местом охоты, куда они отправлялись целыми армиями, по две-три тысячи человек одновременно. Поэтому не приходилось удивляться, что днем на протяжении чуть ли не ста миль окрест мы видели лишь пустынную, безлюдную местность, а ночью не слышали ничего, кроме завываний и рева диких зверей.
Дней десять-двенадцать мы продолжали держать курс на юг, стараясь как можно экономнее расходовать наши запасы продовольствия, начинавшие стремительно таять, и высаживаясь на берег только за пресной водой. Я хотел дойти до устья Гамбии или Сенегала, то есть до района Зеленого Мыса, надеясь встретить там какое-нибудь европейское судно. Если этого не случится, мне оставалось бы только либо пуститься на поиски островов, либо погибнуть здесь, среди негров. Мне было известно, что все европейские суда, куда бы они ни направлялись — к берегам Гвинеи, в Бразилию или в Ост-Индию, — проходят мимо Зеленого Мыса или островов того же названия. Одним словом, я всё поставил на эту карту. Либо я встречу какой-нибудь корабль, либо погибну.
Несколько раз мне пришлось приставать к берегу для пополнения запасов питьевой воды. Однажды после полудня мы встали на якорь под защитой высокого мыска. Я беспокоился за Ксури, потому что наступала первая ночь полнолуния — первого полнолуния с момента нашего бегства от мавров. Несколько раз за время путешествия я спрашивал мальчика, что ему было известно о посещениях мудрецов и визирей, но он знал лишь, что они приходили для ученых бесед с нашим бывшим хозяином, и не подозревал ни о том, что я собой представляю, ни о том, что эти визиты имели непосредственное отношение к моей персоне. Поэтому я сказал ему, что ночью мне нужно будет сойти на берег и подняться в горы, а ему придется остаться на баркасе и не ходить за мной, и что утром я вернусь.
Ксури сильно расстроился, особенно когда услышал, что я не возьму с собой оружия, ибо я боялся, что потеряю его, когда зверь вырвется на свободу. Мальчик плакал, говорил о всяких ужасных вещах, которые могут случиться со мной на берегу, и заявлял, что без него я буду в опасности. Я заверил его, что со мной все будет в порядке и утром я непременно вернусь на берег. Ксури огорчился, но я знал, что мальчик подчинится моим распоряжениям, ибо он очень сильно привязался ко мне.
На закате я направился к берегу, пожелав мальчику спокойной ночи. Я брел до тех пор, пока море не скрылось из вида и Ксури больше не мог наблюдать за мной. Затем я сбросил с себя всю одежду, которая не представляла особой ценности, ибо я по-прежнему носил рабский наряд, полученный от мавров, то есть короткие штаны, безрукавку, полотняную рубаху и головной платок. Все это я подвесил на высоком дереве и пошел дальше, совершенно беззащитный. Если бы мне пришлось столкнуться с кем-то из людей, мне бы не поздоровилось.
Через несколько часов после захода солнца взошла луна, и во мне начал пробуждаться зверь, преисполненный великой свирепости и ликования, ибо изнутри меня он чувствовал, что в эту ночь его не посадят на цепь. Обычно первая ночь полнолуния проходила спокойно, поскольку небесное тело только обретает истинную полноту формы, но не в тот раз, ибо после двух лет пребывания в серебряных оковах зверь рвался на свободу столь рьяно, что я кричал от боли до тех пор, пока его природа не восторжествовала, сделав меня полностью бесчувственным и невосприимчивым к страданиям.
Знаю, что в ту ночь зверь торжествовал, ибо ему ни разу не доводилось побывать в таких диких местах, и как бы сквозь туманную дымку я понял, какое наслаждение он испытал, подобно тому, как хозяин лошади или собаки понимает, что его животное довольно и счастливо. Он охотился, убивал, насыщался, вновь преследовал добычу, вновь убивал и вновь насыщался. Это была та опасность, о которой нас предупреждал отец, ибо, чем больше усмиряешь зверя, тем сильнее он становится и начинает влиять на наши мысли и нашу бессмертную душу.
На следующий день я проснулся на примятой мягкой траве, которая послужила мне вполне удобной постелью. На руках и ногах у меня было несколько ссадин, но я хорошо отдохнул и не испытывал чувства голода, предпочитая не думать о причинах этого. Я быстро нашел дерево, на котором оставил свою одежду, дожидавшуюся меня в целости и сохранности. Когда я показался на берегу, Ксури приветствовал меня радостными криками, ибо он рассказал мне, что минувшей ночью вой и вопли на берегу были гораздо сильнее, чем когда-либо прежде, и он боялся, что я столкнулся с каким-нибудь ужасным зверем, не догадываясь, что сейчас эта бестия сидит во мне.
— Он тебя съесть, сидя один, — сказал Ксури, что означало «в один присест».
Весь день мы двигались в южном направлении, а ночью вновь встали на якорь, и я сошел на берег. Ксури вновь плакал, когда я уходил, но не так сильно, как накануне, и я вновь провел ночь на африканских возвышенностях. Зверь еще одну ночь неистовствовал в лучах лунного света, и когда я вновь стал самим собой, то оказался в таком густом лесу, что не видел даже солнца, чтобы сориентироваться по сторонам света. Я испытывал крайнюю неловкость из-за того, что в течение нескольких часов мне пришлось разгуливать по лесу нагишом, как дикарю. Через некоторое время я набрел на поляну и смог сориентироваться, но мне удалось отыскать дерево, на котором я оставил одежду, только тогда, когда время уже перевалило за полдень. При этом я сильно огорчился, так как обнаружил, что мои вещи упали на землю, а полотняная рубаха оказалась испачканной каким-то животным.
Возвращаться на баркас было уже слишком поздно, и я окликнул Ксури с берега. Даже на расстоянии я увидел, что в глазах мальчика стоят слезы. Он вскрикнул от радости и умолял больше не оставлять его одного, ибо он решил было, что меня сожрал какой-то огромный зверь. Я сказал ему, что мне нужно провести еще одну ночь на возвышенностях и что утром мы продолжим наше путешествие. Ксури был очень недоволен тем, что ему вновь придется ночевать в одиночестве, и горько плакал, умоляя меня взять его с собой. Я сказал, что это невозможно, потому что он еще маленький и какой-нибудь африканский зверь точно слопает его, «сидя один».
Я оставил Ксури в слезах и пошел прочь от берега. Я как раз прятал одежду на дереве — все, кроме славной полотняной рубахи, которую пришлось выбросить из-за того, что она была испачкана и дурно пахла, — и еще не успел стащить с себя штаны, как солнце зашло, и во мне возобладала природа зверя. Я попытался сбросить их, ибо зверь, стесненный одеждой, приходит в ярость, но он слишком сильно рвался на свободу, чтобы вновь оказаться на нагорье. Как будто сквозь закопченные стекла я видел, как он бьется, стараясь освободиться от штанов, все больше ярясь оттого, что они сковывают его движения.
В ту ночь зверь зарезал множество животных, и в моих снах промелькнул смутный образ какого-то ужасного чудища, с которым он сражался чуть ли не час, прежде чем оно покорилось нечеловеческой силе его когтей и клыков.
Я пробудился в тени и первым делом подумал, что я не в горах, потому что вокруг меня был белый песок. На мне по-прежнему были штаны, только изорванные до такой степени, что носить их больше не представлялось возможным. Они также все перепачкались, как и моя славная полотняная рубаха, но на сей раз это была вина зверя.
Я быстро пришел в себя, ибо рядом со мной на песке лежал на боку ужасный громадный лев, как будто бы еще спавший в лучах утреннего солнца. На мгновение я страшно испугался, но затем увидел, что он мертв и не может причинить мне вреда. Действительно, одна лапа у него была оторвана, как у жареной курицы, и с его живота исчез порядочный кусок мяса. Отметины, оставленные когтями и зубами, были мне хорошо знакомы, и у меня не осталось сомнений в том, что с этим львом расправился зверь.
Я поднялся на ноги и еще раз убедился, что лев мертв. Он лежал между мной и линией прибоя, неподалеку от берега качался на волнах мой баркас, а на нем — дрожащий от ужаса маленький Ксури с выпученными глазами. Он стоял на маленькой палубе баркаса, держа в руках самое большое наше ружье, по калибру почти равнявшееся мушкету. Он смотрел на меня с ужасом, и по его глазам я понял, что теперь Ксури знает, что его ласковый и добрый господин — чудовище, ибо хотя уже наступило утро, я был уверен, что мальчик видел то, что творилось ночью.
Я помахал ему рукой, ласково заговорил с ним и сказал, чтобы он не боялся, но Ксури по-прежнему трясся от страха и не выпускал ружье из рук. Кончилось дело тем, что я велел ему сойти на берег и захватить с собой находившийся в каюте топор. Мой решительный тон помог ему успокоиться и, зажав в одной руке топор и гребя другой, он подплыл ко мне, хотя глаза у него были по-прежнему круглыми от страха.
Тут мне пришло в голову, что, может быть, нам пригодится шкура льва, и я решил попытаться снять ее. Мы с Ксури принялись за дело, и мальчик оказался гораздо сноровистее меня, ибо я понятия не имел, как этот делается. Разумеется, работа заняла у нас целый день, но в конце концов дело было сделано. Мы растянули львиную шкуру на крыше нашей маленькой каюты, через пару дней солнце выдубило ее, и впоследствии она служила мне постелью. Ксури больше не желал спать рядом со мной, перестал улыбаться и разговаривать.
Еще три дня я шел вперед, не пытаясь приблизиться к земле, пока, наконец, не заметил глубоко выдававшуюся в море косу, находившуюся на расстоянии четырех-пяти лиг[8] от нас. Погода стояла почти безветренная, и я свернул в открытое море; чтоб обогнуть эту косу. В тот момент, когда мы поравнялись с ее оконечностью, держась в паре лиг от нее, со стороны океана я ясно различил другую полосу земли и пришел к выводу, что коса — это Зеленый Мыс, а земля в океане — острова того же названия. Однако они находились очень далеко от нас, и я не знал, как мне поступить, понимая, что если поднимется сильный ветер, то я, пожалуй, не дойду ни до островов, ни до мыса.
Ломая голову над решением этого вопроса, я присел на минуту в каюте, оставив Ксури у руля, как вдруг услышал его крик: «Хозяин! Хозяин! Корабль с парусом!» Наивный мальчик перепугался до смерти, вообразив, что это непременно должен быть один из кораблей его хозяина, посланный за нами в погоню, но я знал, что мы далеко ушли от мавров. Я выскочил из каюты и тотчас же увидел португальский корабль, направлявшийся к берегам Гвинеи за неграми. Но, присмотревшись внимательнее, я сообразил, что судно движется в другом направлении и не думает приближаться к земле.
Я убедился, что, даже идя полным ходом, мы не сможем догнать его, и оно пройдет мимо, прежде чем можно будет подать ему сигнал, но в тот момент, когда я, развив максимальную скорость, начинал уже отчаиваться, меня заметили с корабля в подзорную трубу. Корабль убавил паруса, предоставляя мне возможность подойти. Это меня ободрило, а так как на баркасе у меня был кормовой флаг с судна нашего бывшего хозяина, я стал размахивать им в знак того, что мы терпим бедствие, и выстрелил из ружья. Португальцы увидели флаг и дым от выстрела и любезно отреагировали на эти сигналы, положив корабль в дрейф в ожидании моего приближения.
Часа через три мы подошли к кораблю. Меня спросили, кто я, по-португальски, по-испански и по-французски, но ни одного из этих языков я толком не знал. Наконец один матрос, шотландец, заговорил со мной по-английски, и я объяснил ему, что я — англичанин, убежавший от мавров из Сале. Тогда мне предложили подняться на корабль со всем моим добром.
Я немедленно предложил все мое имущество капитану корабля в благодарность за мое спасение, но тот сказал, что ничего с меня не возьмет, и все мои вещи будут возвращены мне в целости и сохранности, как только мы прибудем в Бразилию.
— Я спас вам жизнь, — сказал он, — потому что и сам радовался бы, если бы меня выручили из беды в подобной ситуации. Кроме того, — прибавил капитан Амарал, ибо таково было его имя, — если я лишу вас вашего имущества, то когда мы доставим вас в Бразилию, вы умрете там с голоду, и получится, что я отниму у вас жизнь, которую спас. Нет, нет, сеньор инглезе (господин англичанин), — добавил он, — я бесплатно довезу вас до Бразилии, а ваши вещи дадут вам возможность пожить там и оплатить обратный проезд на родину.
Капитан оказался великодушным не только на словах, но и на деле. Он распорядился, чтобы никто из матросов не смел прикасаться к моему имуществу. Затем он взял все мои вещи под свой надзор, а мне выдал их подробную опись, чтобы я мог получить по ней обратно всё, вплоть до трех глиняных кувшинов.
Что касается моего баркаса, то капитан, видя, что он очень хорош, сказал, что охотно купит его у меня для своего корабля, и спросил, сколько я хочу получить за него. На это я ответил, что он поступил со мной великодушно во всех отношениях, поэтому я ни в коем случае не стану назначать цену за баркас, предоставив сделать это ему самому. Тогда он сказал, что выдаст мне расписку об уплате за него восьмидесяти золотых в Бразилии, но что если по приезде туда кто-нибудь предложит за него большую сумму, то и он даст мне больше.
Кроме того, капитан Амарал предложил мне шестьдесят золотых за моего слугу Ксури. Мне очень не хотелось продавать в рабство бедного мальчика, так преданно помогавшего мне добыть мою собственную свободу. Увы, мальчик по-прежнему часто с ужасом поглядывал на меня и, казалось, испытывал облегчение, попав в общество других людей, пусть даже они были иноземцами. Впрочем, капитан обещал мне, что берет на себя обязательство через десять лет дать мальчику вольную, при условии, что тот примет христианство. Поскольку мой спаситель был человеком добрым, а Ксури выразил желание перейти к капитану, то я и уступил его.
Перемены в моей судьбе, моя плантация, моя глупость
Наш переход до Бразилии совершился вполне благополучно, и после двадцатидвухдневного плавания, когда оставалось два дня до полной луны, мы вошли в бухту Тодос-лос-Сантос, то есть Всех Святых. Ксури много раз пытался рассказать своему новому хозяину и членам экипажа о живущем во мне звере, но его убогий английский звучал невнятно, и это позволило мне объяснить, что не стоит придавать значения словам маленького мальчика, напуганного африканскими животными. Итак, я еще раз спасся из самого отчаянного положения, в какое только может попасть человек, и теперь мне оставалось решить, что делать с собой.
Я никогда не забуду, с каким великодушием отнесся ко мне капитан Амарал. Он ничего не взял с меня за проезд, дал мне сорок дукатов за львиную шкуру, находившуюся в моем баркасе, и проследил, чтобы мне возвратили все мои вещи. Он купил у меня все, что я хотел продать. Одним словом, я выручил двести двадцать золотых и с этим капиталом сошел на берег Бразилии.
Вскоре я познакомился со славным и честным человеком, владельцем
Был у меня сосед, португалец из Лиссабона, по происхождению англичанин, по фамилии Уэлз. Он находился приблизительно в таких же обстоятельствах, как и я. У меня, как и у него, оборотный капитал был весьма скромным. Около двух лет мы оба еле-еле могли прокормиться с наших плантаций, и он частенько слышал вой и рыки, доносившиеся со стороны моих угодий во время полнолуний, но не обращал на них никакого внимания. Затем дела наши пошли в гору, и плантации начали приносить доход. На третий год мы засадили часть земли табаком и расчистили по большому участку, предназначив их для посева сахарного тростника на следующий год. Однако мы оба испытывали острую потребность в рабочих руках.
К тому времени, как мой добрый друг капитан Амарал собрался плыть в Англию, мои планы касательно сахарной плантации уже приобрели некоторую определенность. И когда я рассказал ему, что в Лондоне у меня остался небольшой капитал, он дал мне следующий дружеский и чистосердечный совет:
— Сеньор инглезе, — сказал он, ибо он всегда меня так величал, — дайте мне письмо к тому лицу в Лондоне, у которого хранятся ваши деньги, и напишите, чтобы для вас там закупили товаров, да таких, которые находят сбыт в здешних краях, а я, Бог даст, вернусь и доставлю их вам. Но дела человеческие подвержены всяким превратностям и бедам, поэтому на вашем месте я воспользовался бы пока только сотней фунтов стерлингов, что, по вашим словам, составляет половину вашего капитала. Рискните для начала только этой суммой, а если эти деньги вернутся к вам с прибылью, вы сможете аналогичным образом распорядиться и другой половиной ваших средств.
Закупив на мои сто фунтов английских товаров по указаниям капитана, лондонский купец переслал их ему в Лиссабон, и он благополучно доставил все мне в Бразилию. Без всяких распоряжений с моей стороны, ибо я был настолько новичком в этом деле, что мне даже не пришло в голову отдать их, капитан позаботился о закупке всевозможных сельскохозяйственных орудий, изделий из железа и домашней утвари, и все это очень мне пригодилось.
Когда прибыл мой груз, я был охвачен нежданной радостью и считал свою будущность обеспеченной. Капитан Амарал также привез мне работника, обязавшегося трудиться на меня в течение шести лет, за которого выложил пять фунтов стерлингов из собственного кармана. При этом он решительно отказался от какого бы то ни было возмещения затрат, и я лишь уговорил его принять малую толику табаку, выращенного мной собственноручно.
Однако злоупотребление материальными благами часто открывает прямую дорогу к самым большим невзгодам; и я не стал исключением из этого правила. На следующий год я добился больших успехов на плантации и собрал со своего участка пятьдесят тюков табака сверх того количества, которое я обменял у соседей на предметы первой необходимости. Все эти пятьдесят тюков, весивших около сотни фунтов каждый, лежали у меня просушенные, в ожидании прибытия судов из Лиссабона.
Само собой разумеется, что, прожив в Бразилии почти четыре года и значительно увеличив свое благосостояние за счет плантации, я не только изучил местный язык, но и завязал знакомства и дружеские отношения с моими соседями-плантаторами; большинство из них не обращали внимания на мои странные ежемесячные периоды затворничества. В разговорах с ними я часто рассказывал им о моих двух путешествиях к берегам Гвинеи и о том, как легко там по бросовой цене купить не только золото и слоновую кость, но и бессчетное число негров-невольников.
Однажды разговор на эту тему зашел в компании моих знакомых плантаторов и купцов, а на следующее утро трое из моих собеседников посетили меня и заявили, что рассказанное мной накануне заставило их хорошенько задуматься. Они обратились ко мне с тайным предложением, сказав, что намереваются снарядить корабль в Гвинею. У каждого из них была плантация, и каждый испытывал острую потребность в работниках. Но так как это было дело противозаконное и по возвращении домой они не смогли бы открыто продать негров, то они надумали совершить всего один рейс, чтобы привезти негров тайно, а затем поделить их между собой для своих плантаций. Плантаторы предложили мне равную с остальными долю негров, и при этом от меня не требовалось вкладывать деньги в это предприятие.
Нужно признать, что такое предложение было бы весьма заманчивым для человека, имевшего собственную плантацию, в которую были вложены значительные средства и которая могла приносить солидный доход, если ее хорошо обрабатывать. Мне же еще года три-четыре следовало продолжать начатое дело, чтобы увеличить свое состояние до трех-четырех тысяч фунтов стерлингов и обеспечить его дальнейший рост, поэтому помышлять о подобном путешествии было величайшим безрассудством.
Но мне, которому на роду было написано стать виновником собственной гибели, невозможно было побороть в себе тягу к странствиям по свету, так что добрые советы моего отца вновь пропали втуне. Я объявил им, что с величайшей радостью приму их предложение, если в мое отсутствие кто-нибудь присмотрит за моей плантацией и распорядится моим имуществом по моим указаниям, если я не вернусь из плавания. Они обещали, и я составил формальное завещание на случай моей смерти, отписав плантацию и движимое имущество моему наследнику капитану Амаралу.
Одним словом, я принял все меры для сохранения своего имущества и поддержания порядка на плантации. Прояви я хоть половину столь мудрой предусмотрительности в вопросе, касавшемся моей личной выгоды, составь я столь же ясное мнение о том, что я должен и чего не должен делать, то, наверное, я никогда не забросил бы столь многообещающее предприятие и не пустился в опасное морское путешествие, не говоря уже о том, что у такого человека, как я, были особые причины ожидать всяких бед от него.
Но я спешил и слепо повиновался не доводам рассудка, но внушениям моей фантазии. Итак, корабль был снаряжен, нагружен товарами, и все устроено по взаимному соглашению участников экспедиции. Я взошел на корабль в недобрый час, 1 сентября 1659 года, в восьмую годовщину того самого дня, когда я уехал от отца и матери в Халл, восстав против родительской власти, да, к тому же, это был последний день полнолуния.
Мое четвертое путешествие, незапертая дверь, кораблекрушение
На нашем судне вместимостью около ста двадцати тонн было шесть пушек и четырнадцать человек экипажа, не считая капитана, юнги и меня. Крупногабаритный груз мы не брали, весь он состоял из разных мелких вещиц, какие обыкновенно употребляются для торговли с неграми: бусинок, стекляшек, раковин, всевозможных безделушек, маленьких зеркалец, ножей, ножниц, топоров и прочей ерунды. В самых деликатных выражениях я объяснил капитану, что у меня периодически бывают «приступы», и в это время мне необходимо в течение ряда ночей побыть, запершись в своей каюте, и что мне будет приятно, если он и члены экипажа не будут обращать внимания на звуки, кои, возможно, будут доноситься из них в такие периоды, так как я очень смущаюсь того состояния, в котором пребываю во время этих «припадков». Это, разумеется, показалось капитану странным, но он не стал подвергать меня расспросам.
В тот же день, когда я сел на корабль, мы направились к берегам Африки. Выйдя в открытое море, мы потеряли из виду землю и держали курс приблизительно на остров Фернандо де Норонха. Следуя этим курсом, на двенадцатый день плавания мы пересекли экватор и находились в Северном полушарии, когда на нас неожиданно налетел сильнейший ураган, сбивший нас с курса. Ветер дул с такой чудовищной силой, что в течение двенадцати дней мы могли лишь нестись, отдавшись на волю судьбы, в ту сторону, куда нас гнала ярость стихии. Не приходится говорить, что на протяжении всех этих двенадцати дней я постоянно был готов к тому, что в любую минуту мы пойдем ко дну.
Впрочем, наши беды не ограничились страшной бурей: один из наших матросов умер от тропической лихорадки, а двоих — матроса и юнгу — смыло волной за борт. На двенадцатый день буря начала стихать, и капитан произвел по возможности точное вычисление наших координат, установив, что мы очутились приблизительно на одиннадцатом градусе северной широты, но что нас отнесло на двадцать два градуса к западу от мыса Сан-Аугустино. Мы находились теперь недалеко от северной части Бразилии, за рекой Амазонкой и ближе к реке Ориноко, обыкновенно именуемой Великой Рекой. Капитан спросил моего совета, куда нам взять курс, поскольку судно дало течь и было порядком потрепано бурей, и он полагал, что нужно повернуть обратно, к берегам Бразилии.
Я решительно восстал против этого. Изучив карты морского побережья Америки, мы с ним пришли к заключению, что до самых Карибских островов не встретим ни одной обитаемой территории, где нам могли бы оказать помощь. Поэтому мы решили держать курс на Барбадос. О том же, чтобы плыть к берегам Африки, не могло быть и речи: наше судно нуждалось в ремонте, а экипаж — в пополнении.
Придя к такому решению, мы изменили курс и пошли в противоположную от побережья сторону, рассчитывая добраться до одного из островов, принадлежавших Англии, где можно было рассчитывать на помощь. Однако судьба рассудила иначе, ибо мы вторично попали в шторм, который отнес нас еще дальше на запад, и мы очутились далеко от торговых путей. Если бы даже мы не погибли от ярости волн, у нас почти не было надежды вернуться на родину, и мы, вероятнее всего, были бы съедены дикарями.
Однажды во время этого бедствия — ветер так все еще и не стих, — перед самым наступлением вечера один из матросов крикнул: «Земля!», но не успели мы выскочить на палубу, чтобы понять, где мы находимся, как судно село на мель. В тот же миг от внезапной остановки вода хлынула на палубу с такой силой, что мы уже сочли себя погибшими. Мы со всех ног бросились в закрытые помещения, где и укрылись от брызг и пены.
Тому, кто не оказывался в подобном положении, трудно объяснить всю глубину нашего отчаяния. Одним словом, мы сидели, глядя друг на друга и ежеминутно ожидая смерти, и каждый готовился к переходу в иной мир, ибо нашим утешением, и притом единственным, служило то, что, вопреки всем ожиданиям, судно не развалилось на части, а капитан сказал, что ветер начинает стихать.
Однако хотя нам и показалось, что ветер немного стих, все же корабль наш так основательно сел на мель, что нечего было и думать сдвинуть его с места, и в этом отчаянном положении нам оставалось только как можно лучше позаботиться о спасении нашей жизни. До бури за кормой у нас была подвешена шлюпка, но во время шторма ее разбило о руль, а потом сорвало и потопило или унесло в море. На борту оставалась еще одна шлюпка, но так как солнце уже опустилось за горизонт, спустить ее на воду казалось почти невозможным.
Увы, среди всей этой сумятицы и неразберихи я вдруг почувствовал, что зверь рвется на свободу, ибо в тот первый день полной луны он спал во мне очень спокойно, и я был принужден попросить капитана запереть меня в моей каюте, прежде чем у меня начнутся «припадки». Капитан спросил, в своем ли я уме, поскольку мы полагали, что в любую минуту корабль может разбить в щепы, а некоторые уже говорили, что он разваливается. Он считал, что запереть меня в каюте означает обречь на верную смерть. Однако времени на споры не оставалось, и капитан приказал своему помощнику запереть меня, как я просил, и тем самым наша общая участь была решена, ибо добросердечный моряк вместе с помощником решил втайне спасти меня, действуя вопреки моей воле. Помощнику было велено не запирать дверь каюты, чтобы, когда вторая лодка будет спущена на воду, они могли бы войти туда и связать меня, какими бы сильными ни были мои «припадки», и спасти, затащив в шлюпку.
Я ни о чем этом не подозревал, зная только, что до пробуждения зверя остаются какие-то мгновения. Я стащил с себя сапоги и разделся до пояса, и тут, к своему ужасу, увидел, что дверь по-прежнему не заперта. Я крикнул помощнику капитана, чтобы он задвинул засов, но тот уже ушел и занялся шлюпкой. Общими усилиями им удалось спустить ее на воду, так что они приготовились покинуть корабль.
В те последние мгновения, пока сознание еще не покинуло меня, я подумал, не броситься ли мне за борт, отдавшись на милость Бога и бушующих волн, чтобы не выпустить на свободу зверя там, где находятся эти славные люди, поэтому я выбежал из каюты на палубу, залитую лунным светом. Зрение мое затуманилось, плоть запекло огнем, потому что я начал принимать обличье зверя; я почувствовал только, как руки мои вцепились в перила, и все. По милосердию Господню, память моя почти не сохранила воспоминаний о том, что произошло далее, но, как и во всех прочих случаях, в ней запечатлелись отдельные сцены и звуки, виденные и слышанные зверем.
Зверь был сильно взбешен мешавшей ему одеждой, он выл и с рыком бросался на перила. Помощник капитана и один из матросов бросились к нему, думая, что со мной случился «припадок» и пытаясь словами успокоить меня, пока не увидели морду зверя. Их ужас перед
В страхе они бежали прочь, но зверь в мгновение ока убил помощника капитана, набросившись на него так, как волки набрасываются на ягнят, и терзая его тело до тех пор, пока вся палуба вокруг не стала багровой от крови. И тогда экипаж оказался в поистине отчаянной ситуации, ибо всем стало ясно, что людям придется либо бороться со зверем, либо рискнуть, сев в шлюпку и пустившись в ней по бурному морю к маячившей в отдалении земле. Все моряки были наделены здравым смыслом и посему, предпочтя второй вариант, перебрались в шлюпку.
Яростная волна высотой с гору накатила на корму судна и обрушилась на палубу, принудив зверя отвлечься от его жертв. Он заскользил по накренившейся палубе, оторвался от нее и тут же целиком был накрыт водой, хотя я припоминаю, как эта волна обрушилась на шлюпку, так же отчетливо, как и то, что зверь напал на помощника капитана.
Невозможно описать то смятение, которое овладело зверем, когда его поглотила вода, равно как нелегко разобраться и в тех многочисленных образах, которые впитывал мой задурманенный мозг сквозь закопченные стекла звериного восприятия. Зверь хорошо плавал, но воду не любил и не мог вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Он не мог утонуть, потому что зверь бессмертен и может погибнуть только от чистого серебра, но при этом ничто не мешало волнам трепать и швырять его во все стороны. Был миг, когда его лапы коснулись дна, но тут на него вновь накатил гигантский вал, затащивший его обратно на глубину.
Зверь долго сражался со стихией. Он пытался добраться до берега и выл, когда его относило в море или швыряло на скалы, и так повторялось до бесконечности. Был момент, когда я оказался на волосок от гибели, ибо море, подхватив зверя, с такой силой швырнуло его на скалу, что он лишился чувств. Однако он успел прийти в себя до того, как накатил следующий вал, и, крепко вцепившись в скалу, продержался до тех пор, пока волны не стали поменьше. Тогда зверь рванул на берег, и хотя следующая волна окатила его с головой, она не смогла затащить его обратно в море.
В изнеможении зверь повалился на траву в таком месте, где ему ничего не угрожало и где его не могли достать волны. Его сердце бешено колотилось, он тяжко дышал, по-собачьи вывалив язык. А затем, впервые за время моей жизни, зверь заснул при лунном свете и, совершенно обессиленный, провел отведенное ему время в глубоком сне, поэтому больше я ничего не помню.
Мой остров, корабль и полезные вещи
Я ходил по берегу, воздевая руки к небесам, и все мои мысли были только о том, как спастись. Я думал о своих погибших спутниках и о том, что из всех, находившихся на борту, только я один остался в живых. По крайней мере, я больше не видел ни людей, ни их следов, если не считать трех шляп, одной матросский шапки да двух башмаков от разных пар.
Я посмотрел в ту сторону, где сидел на мели наш корабль. Он был едва различим из-за высокого прибоя и находился так далеко, что я сказал себе: «Господи! Каким чудом зверь сумел добраться до берега?»
Стараясь утешиться мыслями о том, как мне повезло, я стал осматриваться по сторонам, желая понять, куда я попал и что мне, прежде всего, делать. Я промок до костей, переодеться мне было не во что, у меня не было ни еды, ни воды, чтобы подкрепить свои силы. Единственное, что мне оставалось, — это умереть от голода. У меня не было оружия, поэтому я не мог охотиться, чтобы прокормить себя, не мог защититься от хищников, если бы они вздумали напасть, хотя я надеялся, что, почуяв во мне зверя, живущие на этом острове хищники будут держаться в стороне от меня, как это делало большинство животных в Англии. Одним словом, у меня не имелось ничего, кроме ножа, курительной трубки и табакерки с табаком. Это было все мое имущество, и при мысли об этом меня охватило такое отчаяние, что я долгое время носился по берегу так, словно лишился рассудка. Когда вновь стемнело, я с замирающим сердцем спрашивал себя, какова будет моя участь, если здесь не найдется еды.
Единственное, что я мог тогда придумать, это спрятать оставшуюся у меня одежду на росшем поблизости толстом, развесистом дереве, похожем на ель, но с колючками, а назавтра решить, какой смертью мне лучше умереть, ибо пока что я не представлял, как можно существовать в этом месте. В поисках пресной воды я прошел с четверть мили в глубь острова и, к великой моей радости, обнаружил речку. Напившись, я вернулся к дереву и спрятал на нем одежду, и вот наступила вторая ночь, когда мой зверь вырвался на свободу. Это было истинное полнолуние. Из-за моего душевного смятения мне было очень трудно сконцентрироваться, чтобы смотреть через закопченные стекла, но я чувствовал, что зверь насыщается, а если ему удалось раздобыть пищу, то оставалась надежда на то, что и я найду здесь пропитание.
Я проснулся, когда уже было совсем светло, погода прояснилась, шторм утих, волнение улеглось, и море больше не неистовствовало, как накануне. При этом меня крайне поразило то, что ночью корабль снялся с мели и, подхваченный приливом, очутился почти у той самой скалы, на которую волны с такой силой швырнули зверя. Теперь корабль находился на расстоянии не более мили от меня, и казалось, будто он стоит прямо и неподвижно, так что мне захотелось подняться на него, чтобы хотя бы забрать оттуда кое-какие вещи, которые могли бы мне пригодиться.
Первым, что я обнаружил, была наша шлюпка, которую море выбросило на берег в нескольких милях правее от меня. Я направился за ней вдоль берега, но обнаружил, что меня отделяет от шлюпки глубоко врезавшаяся в сушу бухточка в полмили шириной. Сделав такое открытие, я повернул назад, потому что мне было важнее попасть на корабль, где я надеялся найти что-нибудь для поддержания своего существования. Если предыдущей ночью зверь сожрал пару животных, то после сегодняшней ночи на него не приходилось рассчитывать.
Вскоре после полудня мне показалось, что волнение на море совсем улеглось, а отлив стал столь сильным, что мне удалось посуху подобраться к кораблю на расстояние в четверть мили, и тут меня вновь охватил приступ отчаяния. Я понял, что если бы зверь не вынудил экипаж к поспешному бегству и мои спутники остались на корабле, то все мы спокойно добрались бы до берега, и теперь я не был бы обречен на горькое одиночество.
При этой мысли глаза мои наполнились слезами, но, поскольку слезами горю не поможешь, я решил добраться до корабля. Раздевшись, ибо стояла невыносимая жара, я вошел в воду.
Когда я подплыл к кораблю, передо мной возникла проблема, как на него подняться. Он стоял на мелководье, высоко выступая над водой, а мне не за что было уцепиться. Я дважды проплыл вокруг него и во второй раз заметил веревку, свешивавшуюся с носовой части; не понимаю, почему я не увидел ее сразу.
Ценой невероятных усилий мне удалось уцепиться за нее и взобраться на бак. Затем я обнаружил, что корабль дал течь и в трюме полно воды. Он застрял на краю отмели в плотном песке или даже земле, и корма его оказалась приподнятой, а нос почти касался воды. Благодаря этому вся кормовая часть оставалась над водой, и все, что там находилось, не подмокло. Разумеется, я сразу же принялся осматривать вещи, чтобы понять, какие испорчены, а какие уцелели.
Во-первых, выяснилось, что весь корабельный запас провизии не пострадал от воды. Поскольку мне страшно хотелось есть, я бросился в кладовую, набил карманы галетами и принялся грызть их на ходу, ибо не мог терпеть ни единой минуты. В кают-компании я также обнаружил бутылку рома и отхлебнул из нее большой глоток, ибо очень нуждался в подкреплении сил для предстоящей работы. Теперь, если бы у меня оказалась лодка, я смог бы обеспечить себя множеством вещей, которые, как я полагал, очень мне пригодились бы.
Бесполезно сидеть сложа руки и мечтать о том, чего нет, и в этих крайних обстоятельствах я проявил изобретательность. На корабле были запасные мачты, стеньги и реи. Я решил заняться ими и скинул за борт все, что сумел поднять, предварительно обвязав каждое бревно или брус веревкой, чтобы их не унесло в море. Покончив с этим, я спустился в воду, притянул к себе четыре бревна и как можно крепче связал их между собой по обоим концам, соорудив плот. Наложив поперек них пару коротких брусьев, я обнаружил, что могу прекрасно передвигаться по плоту, но он оказался слишком легким и не годился для перевозки тяжелого груза. Тогда я снова принялся за дело и с помощью пилы корабельного плотника распилил запасную мачту на три части, неимоверными усилиями приладив их к своему плоту. Однако меня окрыляла надежда обеспечить себя необходимыми вещами, и я сумел совершить то, чего никогда бы не сделал в иных обстоятельствах.
Теперь мой плот был достаточно крепок и мог выдержать порядочную нагрузку. Следующей задачей было переложить на него вещи и уберечь груз от воды, но я недолго раздумывал по этому поводу. Прежде всего, я положил на плот все доски, какие нашлись на корабле, а потом, отобрав самые необходимые вещи, упаковал их в три матросских сундука, которые я предварительно вскрыл и освободил от их содержимого, и перенес на плот. На корабле был ячмень, перемешанный с пшеницей, но, к моему величайшему разочарованию, зерно оказалось попорченным и поеденным крысами. Что касается спиртного, то я нашел несколько ящиков с бутылками, принадлежавших нашему шкиперу. Все эти ящики я поставил прямо на плот, так как не было нужды упаковывать их в сундуки.
Пока я занимался погрузкой, начался прилив, и, к моему великому огорчению, я увидел, что мой камзол, рубаху и жилет, которые я оставил на прибрежном песке, смыло волнами. Из одежды у меня остались только штаны, полотняные и короткие, до колен, да чулки — их я не снял, когда поплыл к кораблю. Это заставило меня задуматься о запасной одежде, которой на корабле было предостаточно, но пока что я взял только то, что необходимо мне в данный момент, ибо меня гораздо больше привлекали многие другие вещи. После долгих поисков я нашел ящик корабельного плотника, и для меня он явился поистине бесценной находкой, дороже целого корабля, груженного золотом. Я поставил ящик с инструментами на плот, не тратя времени на то, чтобы рассмотреть его содержимое, так как оно было мне приблизительно известно.
Затем я позаботился об оружии и боеприпасах. В кают-компании нашлись два отличных охотничьих ружья и пара пистолетов. Я перенес их на плот вместе со сделанными из рога пороховницами, мешочком с дробью и двумя старыми заржавевшими саблями. Мне было известно, что на борту находятся три бочонка с порохом, но я не знал, где их хранил наш канонир. Поискав хорошенько, я обнаружил их; два были совершенно сухими, а третий залило водой. Я перенес на плот оба сухих бочонка. После этого я решил, что плот нагружен до предела, и стал думать, как мне доставить его к берегу, если у меня нет ни паруса, ни весла, ни руля. Достаточно было подуть самому легкому ветерку, чтобы перевернуть всю мою мореходную конструкцию.
Три обстоятельства вселяли в меня оптимизм: 1) море было спокойным, без волн; 2) начался прилив, который должен пригнать плот к берегу; 3) легкий бриз дул также в сторону берега. Итак, разыскав два-три сломанных весла от корабельной шлюпки, я направил плот к берегу. С милю или около того он прошел отлично, разве что его несколько снесло в сторону от того места, куда меня выбросило волнами. Я подумал, что здесь есть береговое течение, и поэтому я могу войти в какую-нибудь бухточку или речку, откуда мне будет удобно перенести мой груз с плота на сушу.
Как я предполагал, так и вышло: впереди показалась небольшое речное устье, и приливом меня быстро понесло к нему. Я старался направлять плот так, чтобы войти в него по центру. Но тут, совершенно не зная фарватера бухточки, я чуть не потерпел второе кораблекрушение, ибо край моего плота сел на мель. Поскольку другой его конец остался на плаву, весь мой груз начал скользить в эту сторону. Я изо всех сил уперся спиной в сундуки, стараясь удержать их на месте, но мне не хватало сил, чтобы столкнуть плот с отмели. Итак, я был вынужден примерно на полчаса застыть в такой позе, изо всех сил удерживая сундуки на плоту, пока начавшийся прилив не снял край плота с отмели, и тогда я оттолкнулся от нее веслом и вышел на середину фарватера. Продвигаясь по течению, подгоняемый приливом, я наконец вошел в устье небольшой речки с высокими берегами. И стал осматриваться по сторонам, ища, где лучше пристать, потому что мне не хотелось слишком сильно удаляться от моря в надежде, что когда-нибудь я смогу увидеть там корабль, и поэтому я решил держаться как можно ближе к берегу.
Наконец, на правом берегу речки я заметил крохотный заливчик, с величайшим трудом направил к нему свой плот и подошел так близко к берегу, что смог оттолкнуться веслом от дна и причалить. Теперь оставалось дождаться еще большего подъема воды, удерживая плот веслом, как якорем, у ровного участка берега. Как только вода подняла мой плот примерно на фут, я втолкнул его на эту площадку и закрепил на месте, воткнув в землю два сломанных весла по обоим концам плота. Так он простоял до тех пор, пока не начался отлив, и тогда плот со всем грузом благополучно оказался на берегу.
Далее мне предстояло осмотреть окрестности. Я все еще не знал, где нахожусь, на материке или на острове, а если на острове, то на обитаемом или необитаемом. Примерно в полумиле от меня высился большой холм с крутыми склонами, который, казалось, господствовал над грядой возвышенностей, тянувшейся в северном направлении. Я взял одно из охотничьих ружей, пистолет и роговую пороховницу и отправился на разведку. Не без труда вскарабкавшись на вершину холма, я понял, какова моя участь.
Поделиться книгой: