Дождь. Сборник сказок

— Хе, «верю», «верю»! — радостно хлопнул его по плечу стражник. Затем толстяк нахмурился.

— Только учти, сказал он, половину от всей добычи приносишь мне. И не вздумай обмануть. Видишь того безногого слепца у входа в церковь? Когда-то он был самый быстрый и глазастый вор в округе. И решил, что ему всё можно. Ты видишь его состояние. Не думай, что то, что не удалось ему, удастся тебе.

— То, что мне было надо, я в этом городе уже сделал. Теперь я свободен. Так что мне вряд ли удастся привлечь Ваше внимание ещё раз. Прощайте.

— Ну-ну, — ухмыльнулся рыжий, глядя ему в удаляющуюся спину.

Заржала лошадь. Детский визг. Толстяк выругался и бросился вперёд. В стороне плакала девочка, которую странный, уже мёртвый человек, только что выкинул из-под копыт лошади.

— Вызывай могильщиков, — хмуро сказал толстяк курьеру, который всё ещё не мог отойти от происшествия. Лошадь нервно всхрапывала.

— Ну, чего ждёшь?! — крикнул стражник. — В каталажку захотел?

Курьер нервно дёрнулся, отрицательно помотал головой и пустил лошадь галопом по улице.

— Дурак, — равнодушно сказал напарник рыжего. — Чего спрашивается, эту нищенку выдернул. Она и так подохнет. Не сегодня так завтра.

— Да, действительно дурак, — задумчиво сказал толстяк.

— На казнь ведьм пойдём сегодня? Повеселимся, — чуть оживился напарник.

— Пойдём, пойдём, — мысли не оставляли рыжего. Ему всё время казалось, что он что то упустил, что то не заметил. Что-то очень близкое. — Чего же он всё-таки хотел?

— Да не забивай голову! Юродивый какой-то! Слушай, одно вот странно. Город то, ну … который. Он же пропал. Совсем. Никого не осталось. Ещё года два назад. Просто исчез, и всё. Занятно. Погоди, погоди, ты чего? Очнись, очнись! — тряс напарник рыжего толстяка.

А тот застывшим взглядом смотрел на свои ладони. Странное клеймо с незнакомыми буквами всё отчётливее проступало на них.

Ангелы всё кричали. Но их никто не слышал.

Ангел Пастухов

Ангел Пастухов работал паспортистом. Он жил как все. Ровно в семь утра громко звонил будильник сотового, и ангел просыпался. Минут 15 он лежал в постели, бесцельно уставившись в потолок, медленно сбрасывая с себя оковы сна. Затем вставал. Расправив перья на крыльях, ангел Пастухов шёл чистить зубы.

Вечерами он был некрасив собой, а утренний свет совсем не красил его бледное, пергаментное лицо. Надев поношенные ботинки, он закуривал первую сигарету, и шёл на работу. Восемь часов подряд, с перерывом на обед, ангел Пастухов распоряжался людскими судьбами. Каждый будний день. Штампуя фиолетовой печаткой паспорта, Петухов тяжко вздыхал. Он очень уставал от людей.

Днём, на обед, Пастухов съедал булочку. С маком. Маленькую, и, как правило, свежую. И колбасу. Ангел Петухов любил колбасу. Он нарезал её маленькими кружочками, тихонечко вздохнув, поливал кетчупом, посыпал солью. Выкладывал результат на блюдечко. И отправлял вслед за булочкой. Затем пил чай. Горячий, сладкий, с четырьмя ложками сахара. В эти моменты своей жизни Пастухов пытался постичь значение фразы «Dolce Vita». Иногда ему казалось, что это почти достижимо. И тогда ангел Пастухов добавлял в чай пятую ложку сахара. Нирвана. Он слушал музыку.

Ангелом Пастухов стал случайно. Можно сказать — сдуру. Крылья за спиной и маленький нимб на голове никогда не входили в круг его мечтаний. Он хотел звёздочки на погоны и шлем космонавта. И громко крикнуть «Поехали!» Ну или там бухгалтером, с портфелем из свиной кожи и в шляпе. Не вышло. Вот и сидел Пастухов, ещё не будучи ангелом, макал печатку в пропитанную чернилами губку и ставил гражданам вечный штамп. Граждане низко кланялись. Пастухов лениво кивал. Он ненавидел свою работу.

Как-то в среду, незадолго до обеда, Пастухов стал ангелом. Это произошло как-то тихо и незаметно. Просто в какой-то момент время остановилось и к стойке, за которой сидел Пастухов, подошёл толстенький человечек в демисезонной куртке. Из-под куртки торчали потрепанные крылья. У человечка были грустные голубые глаза. Как у спаниеля. Пастухов мигнул. Толстяк тоже.

— Ангелом стать не хотите? — толстяк печально прислонился носом к стеклу.

— Время останавливать нельзя, — Пастухов ткнул пальцем в табличку на стене. — У меня обед скоро.

— Ах, да оставьте! Что этот ваш обед по сравнению с голодными детьми Африки? — как-то уж совсем безнадёжно махнул рукой толстяк. — Я вам в ангелы предлагаю: крылышки, нимб… А вы — обед.

— Ну не скажите, — возразил Пастухов. — Обед вещь важная, и, я бы даже сказал, необходимая. Эти ваши дети отчего голодные?

— Они не мои, они — Африки, — уточнил ангел в куртке.

— Да не важно, ваши они, Африки. Главное — голодные. А голодные они оттого, что обедом пренебрегают. Между прочим, очень нехорошо с их стороны — обед игнорировать. Плохому вы детей учите, как есть плохому.

Грустноглазому стало стыдно.

— Я не специально, — буркнул он.

— Специально — не специально, а мы уже 7 минут тринадцать секунд на одном месте стоим. Кто мне это время потом вернёт?

— Придумаем что-нибудь, — толстяк задумчиво почесал в затылке. — Как только ангелом станете — обязательно придумаем.

— А зачем? — Пастухов почесал нос ручкой. — Мне и тут неплохо.

— Зачем — это мне неизвестно, — раздражённо молвил посланец. — Моё дело маленькое. Вот вы например знаете, зачем все эти идиотские штампы ставите? Нет. Вот и вы у меня по разнарядке сто двадцать седьмой. И это только с утра. Насчёт того, что вам здесь хорошо — не врите. Тут и ребёнку малому всё понятно. А уходить, в любом случае не обязательно. Ставьте свои печатки, штампики. Мир сразу переворачивать от вас никто не требует. Паспортный стол — это ведь тоже кому-то нужно.

— А что для этого надо? — вдруг встрепенулся Пастухов.

— Ничего, только форму заполните. И подпишите. Здесь и здесь. И за униформу распишитесь. Крылья, нимб, балахон белый. Всё в пакете. Не новое, но какое есть. Зато работает.

Толстяк деловито раскладывал вещи по стойке.

— Балахон можете не носить, — продолжил ангел, убирая бумаги в портфель. — Это не модно. Старики иногда надевают, но то старики. Основная масса предпочитает чёрные плащи. Но это уже дело вкуса. Вроде всё, — он поднял голову, его чистый, строгий взгляд пронзил Пастухова, словно копьё. Напускная грусть куда-то испарилась, да и сам ангел как-то подрос, стал твёрже, злее. Пастухов попятился и прикрыл глаза рукой. Затем посмотрел сквозь пальцы. Наваждение спало. Перед ним по-прежнему стоял побитый жизнью толстячок с печальными голубыми глазами.

— А что со всем этим делать? — Пастухов провёл рукой по крыльям.

— Там есть инструкция.

Они помолчали.

— И что мне теперь делать? — это вопрос не давал Пастухову покоя.

— Честно сказать — не знаю. Я не по этой части, — пожал плечами посланец. — Наверно — просто живите. Как и раньше.

Они постояли ещё немного.

— Ну, я пошёл, — сказал ангел и направился к выходу.

— Погодите! — крикнул ему Пастухов.

— Да? — устало повернулся посетитель.

— Скажите, а много вообще народу в ангелы записалось? — Пастухов прижал крылья к груди. Ему почему-то было очень тепло.

— Вы первый, — ангел как-то странно, наискосок мотнул головой.

— Сегодня?

— Вообще.

И он ушёл. А Пастухов стал ангелом.

Скоро все к этому привыкли. И сослуживцы, и посетители. Изредка над крыльями посмеивались. Но он привык. Жизнь ангела Пастухова почти не изменилась. Он также ходил на работу, также ставил штампы. Также, как и всегда, ел булочку с маком. И колбасу.

Лишь крылья и нимб отличали Пастухова от других людей. Балахон лежал дома, в шкафу. Пастухов носил длинный чёрный плащ. Ещё он начал нравиться девушкам. И собакам. Ему завидовали. Это было непривычно и даже в чём-то приятно.

Но изредка, по ночам, когда очередная пассия мирно сопела под боком, Пастухов вдруг просыпался от внезапно нахлынувших чувств. Его тянуло куда-то вверх — и к небу. Тогда Петухов тихонько, совсем не слышно, расправлял крылья, и беззвучно летал по комнате. Раз за разом, вокруг люстры, по кругу. И нимб его, тихо-тихо, тускло-тускло, словно старая 5-ти ватная лампа начинал светить во тьме. Потом ангел Пастухов ложился в кровать, накрывался крыльями словно одеялом — и засыпал.

Мир потихоньку вращался.

Перо

Перо. Летит с неба. Плавно кружась.

Ветер подхватывает его, а птицы с удивлением косят на него взглядом.

Я нашёл его тогда, в далёком и забытом году, осенью, когда пиная осенние жёлтые листья шёл в школу.

Перо, которое лежало перед о мною, было бело, как снег. К нему не липла грязь и ветер, пленив его в хороводе листьев, всё же не мог обрести над ним полной власти.

Кто и где обронил его — я не знаю. Он исчезло в круговороте событий, а память стёрла подробности.

Может это перо ангела? Но мы знаем — ангелы не носят крылья.

Я открываю сумку. Мягкий белый свет струиться из неё…

Ангел

У ангела не было крыльев. На нём была помятая футболка с надписью «Чикаго Буллз» и старые, выгоревшие на солнце джинсы. Ноги его были босы, и к подошвам прилипла грязь. Волосы его были белыми, сухими, их трепал ветер, а чёлка постоянно лезла ему в глаза.

Впрочем, глаз не было. Вы могли посмотреть на него, так похожего на человека и не заметить разницы. Веко, глазное яблоко, зрачок — всё это присутствовало. Но стоило присмотреться — и вы бы поняли, что нет его глаз ни тут, не там, а есть только фальшивка, которое скрывает то, что в одну секунду сведёт тебя с ума и заставит бежать, бежать с громким криком и обхватив голову, бежать так, как никогда ни бежал ни ты, ни он и не она, бежать до тех пор, пока не выпрыгнет из груди сердце, пока не разорвётся оно и ты не упадёшь на траву… И ветер будет трепать твои волосы и муравьи деловито пройдут маршем по твоей руке. Потому, что вместо глаз у ангела — вечность. И вместо души — плоть.

Плоть, которую нельзя ощутить рукой, на которую нельзя взглянуть, помять пальцами и бросить в сторону. Её выдали вместо души, у неё был маленький инвентарный номерок. Ангел вложил её в себя. И умер. Или ожил. А может и то и другое. Ходит он по земле, и покой ему сниться в дивных и прекрасных снах. Эти сны никогда не снились человеку. Они сняться только ангелам, в тот единственный миг их жизни или смерти, когда они видят нас.

И прозревают.

Душа

Однажды я умер. Душа моя тихонько поскреблась внутри тела, огляделась и осторожно выбралась наружу. Был вечер, облака плыли по небу, отражая огни города, волны били в причал и орали чайки. Мимо проезжали машины, пыль кружилась в воздухе.

Шли люди. Они о чём-то говорили, спорили, переступали через моё тело и уходили вдаль, размахивая руками и думая о своих насущных проблемах. Собака подбежала ко мне, обнюхала, чихнула, затем пометила территорию и побежала дальше, к ближайшему столбу.

Спускалась тьма. Зажглись фонари, и подул пронизывающий, северо-западный ветер. Вдали загудел пароход. Холодало. Душа поёжилась, затем расправила крылья и полетела. А я остался лежать.

Ссора

Когда ссоришься, тебе в сердце пробирается маленький червячок, который начинает точить его, словно кору дерева. Он прогрызает в тебе новую беговую дорожку, на которой будет заниматься спортом, выедает холл и диван, строит себе сортир и спальню. С каждым новым словом, слетающим с твоих уст, червячок точит ещё один проход, не оставляя тебе ни шанса, ни выхода, и лишь сумерки остаются, медленно накрывая твою душу.

Утихает ссора и червячок впадает в глубокую спячку. Что сниться этой маленькой твари, когда калачиком, в глубине твоего сердца, она свернётся в углу и ждёт. Ждёт, а коридоры сужаются, и ты мило болтаешь со своей матерью, друзьями, подругой… Не зная, что где-то там он ждёт своего часа. Ждёт, когда снова возникнет возможность, и он снова примется грызть. Твоё красное беззащитное сердце и не менее беззащитную душу. Однажды ты откроешь глаза и подойдёшь к окну. Ты уже спокоен, и разбитые тарелки не валяются на полу. А он, вместо того, что б снова лечь и уснуть, поднимет голову, и с новой силой примется за работу. Времени у него мало, и тебе осталось недолго.

По улице пройдёт похоронный оркестр и сыграет тебе траурный марш. В нём не будет слёз, а только сожаление. Трубач будет петь, а барабанщик разобьёт витрину. Червяк продолжит своё дело. Когда он покончит с тобой, он совьёт кокон, заберётся в него и будет спать до весны. А весной его прекрасные крылья подарят кому-то клочок неба.

День рождения

Серега стоял у дверного глазка и смотрел на день рождения с подозрением. Он — день рождения, а не Серега — был толстым, круглым и юбилейным. Пускать день рождения на порог не хотелось — он был тридцатым, и Серега четко понимал — откроешь дверь, и все. Хана. Назад уже дороги нет. Серега глубоко вздохнул, и дернул на себя ручку.

— Серега! — радостно загудел день рождения, вламываясь в квартиру. — Сколько лет! Совсем большой! — и радостно ущипнул Серегу за щечку. — Сладкий! — и дернул на кухню.

Серега уныло пополз следом.

— Варенье, варенье, варенье…, - день рождения ползал по полкам. — Непорядок у тебя, Серега. Плохо гостей встречаешь! Ты осознаешь, что все прогрессивное человечество день рождения с вареньем ассоциирует, а ты — нет? И как нам теперь жить? А? Это ж трагедия!

— У меня вискарь есть, — буркнул Серега.

— Он же не сладкий! — радостно отозвался день рождения, звеня стаканами и булькая горлышком бутылки. — Он же не ложкой! Но хорошо! — и сочно рыгнул.

— Ты надолго? — полюбопытствовал Серега.

— Да на день! — беззаботно махнул рукой день рождения.

— А кажется, что на всю жизнь, — печально цыкнул зубом Серега. И немедленно выпил.

Полет Когда в самолет врезалась подозрительного вида старушка на метле, командир экипажа заслуженный летчик первого класса Озимов пил эсперссо из тонкой фарфоровой чашки, и наслаждался моментом. Старшука на метле гармонию явно нарушала.

— Разлетался тут, понимаешь! — на уровне ультразвука завизжала старуха, прилипшая к лобовому стеклу.

— Вы, простите, кто? — удивился Озимов, но кофе пить не прекратил: командир был мужественен и невозмутим.

— Летают тут, всякие, прут, куда непопадя! — не унималась старушка.

— Не непопадя, а строго по курсу! — возмутился Озимов, и гневно помешал сахар ложечкой.

— Кофей хлебаешь, дармоед? — озверилась старушка. — А даме, понимаешь, даже сесть не предложил. Вот я тебя сейчас в лягушку превращу!

— У нас — два кресла. Во втором мирно спит и ждет своего часа пилот второго класса Крылышкин. Не мешайте пилоту спать, — поставил старушку на место командир экипажа. — У вас летные права есть?

— Какие такие права? — нахмурилась старушка.

— Вы — малая авиация, у вас права должны быть, полетный лист, навигационное оборудование и рация для связи с Землей. У вас все это имеется? За отсутствие всего вышеперечисленного штраф полагается.

— Милок, да ты что, зачем, какие права? — резко потеплела старушка. — Не нужны они нам.

— Нужны, — Озимов был неумолим. — И паспорт.

— А ВОТ ФИГ ВАМ! Врешь, не возьмешь! Уноси, родная! — завизжала старуха, и, рассекая облака, скрылась вдали.

— Что, уже? — зашевелился в кресле пилот второго класса Крылышкин.

— Нет, не уже, и даже очень нескоро. Спите Крылышкин, ваше время еще придет, — успокоил его командир.