Помоги проекту - поделись книгой:
— Заряди! — Сэйдзи швырнул оба мушкета Тосиро, а сам обнажил меч.
Первым же ударом он сразил за окном троих. Такаси выстрелил снова, модзя упал — очередная песчинка в безбрежном море. Такаси отпрыгнул от окна, принялся заряжать. За его спиной Тосиро яростно орудовал шомполом. Зарядил — и Сэйдзи выхватил мушкет из его рук, прицелился через окно, выстрелил.
— Я тоже хочу сражаться, я тебе не слуга! — гаркнул Тосиро.
Сэйдзи выхватил ружье у Такаси, швырнул наземь. Ногой вышиб мушкеты у Тосиро — те покатились по полу.
— Забудь об этом! Теперь они бесполезны. Тосиро, Такаси, обнажите клинки в последний раз. Лучше уж умереть с мечом в руках!
В словах Сэйдзи прозвучало отчаяние, но, казалось, остальным оно прибавило сил. Такаси бросился к окну, принялся колоть, целясь в голову, пронзая мозг всякому модзя, что приближался. Тосиро с Сэйдзи не отставали. Они перебили уже десятки, тела кучами громоздились перед окнами, не давая другим чудовищам подойти.
— Ха-ха! — завопил Тосиро. — Мы воздвигли стены из гнилого мяса! Гнусно выглядит, зато приносит пользу!
Вскоре куча трупов у каждого окна выросла настолько, что проемы оказались полностью закрыты. В доме стало совсем темно, и стоны чудовищ доносились приглушенными. Однако гнусная вонь угнетала и давила, она пропитала одежду и волосы. От страшного запаха смерти тошнило. Даже Сэйдзи едва держался.
Такаси прикрыл нос:
Может, запах обманет их? Если выждем до утра, они могут и оставить нас, уйти, и мы будем спасены.
В глазах Тосиро блеснула радость, но Сэйдзи улыбнулся невесело:
— Простите, друзья, но уйти отсюда мы сможем лишь бездушными голодными чудищами. Я знаю.
Послышался новый шум — странный, непохожий на стоны и мычание модзя, и доносился он с потолка. Такаси вытер лезвие меча, посмотрел вверх. Дощатая крыша скрипела, прогибалась.
— Это ветер? — спросил Тосиро.
— Это они, — ответил Сэйдзи.
Крыша провалилась: вниз рухнула куча тел и щепок. Самураи закричали, щурясь от пыли, взмахнули мечами, полосуя гнилые тела, сыпавшиеся дождем. Черная кровь брызгала на стены. Усадьба превратилась в бойню.
Точные удары мгновенно уничтожали сыпавшихся сверху чудовищ. В ловком прыжке Такаси поразил одного в голову даже раньше, чем тот успел свалиться внутрь, но падающее тело вырвало меч из рук. Такаси потянулся за ним, шаря в темноте, глянул вверх и увидел над собой модзя на обломках крыши. В это время Сэйдзи крикнул, оттолкнул командира, и модзя упал на Сэйдзи.
Такаси наконец вновь взял в руку свой меч и бросился на помощь, встал над борющимися, стараясь отыскать голову чудовища. Модзя при жизни был совсем молодым, лет девятнадцати, но сейчас возраст мертвеца уже не имел значения. Тосиро ударил его в ухо.
Сэйдзи поднялся с пола, сжимая окровавленную левую руку правой, — модзя откусил мизинец и безымянный палец. Затем воин глянул с надеждой на Такаси. Тосиро отпрянул, ожидая, пока старший не решит, что делать.
Такаси всегда казалось, что Сэйдзи неуязвим, и вид его в таком состоянии — неспособным стрелять, едва в силах поднять меч — поразил командира, как удар в самое сердце.
Сэйдзи завыл. Выпрямился, потом рухнул на пол, забился в судорогах. Кожа мгновенно потемнела, сделавшись цвета воды на глубине, глаза помутнели, стали как грязный лед. Сэйдзи застонал, забормотал, и в этом скрежещущем стоне с трудом можно было разобрать одно слово: кайсякунин.
В посмертии у Сэйдзи не осталось и следа от волшебной, удивительной грации движений. Закоченелые ноги толкали его вперед, на каждом шагу он шатался и дергался. Руки болтались, растопыренные негнущиеся пальцы торчали. Меч остался на полу. Из разинутой пасти, с изуродованной кисти текла черная кровь.
Что сказал Сэйдзи напоследок? Кайсякунин? Когда самурай совершает сэппуку, кайсякунин стоит над ним с занесенным мечом. Когда меч самурая вспарывает живот, кайсякунин обезглавливает совершающего самоубийство, спасая от чудовищной боли. Быть кайсякунином трудно и опасно: почета нет, зато велик риск опозориться. Убить Сэйдзи, стать кайсякунином для великого воина, для друга…
Зарычав, Сэйдзи напал. Такаси взмахнул мечом.
Сколь бы искусен Сэйдзи ни был при жизни, его шея оказалась не крепче обычной человеческой. Голова покатилась в угол.
Стало тихо. Пугающе тихо. Такаси отпер дверь, осторожно выглянул. Кучи тел у окон, но никакого движения. Модзя исчезли.
Тосиро завернул мушкеты в одеяло, перевязал, вскинул сверток на плечо.
— Все же они могут пригодиться, чтобы убивать на расстоянии, — пояснил смущенно.
Такаси был слишком ошеломлен и растерян, и весь путь до деревни Тосиро шел первым. Удивительно, как он отыскивал дорогу в темноте, петляя между деревьями, перешагивая торчащие корни, и ни разу не натолкнулся на самое страшное, что может встретиться в ночи, — на модзя. Такаси все думал о Сэйдзи, о его совершенном, натренированном теле. Пришлось убить такого человека! Нет, не пришлось — Такаси решил убить и убил. Ведь можно было и спасти, придумать способ. В конце концов сохранить его в состоянии модзя до тех пор, пока не отыскалось бы лекарство от ужасной болезни. Рана-то была невелика, и даже потеря двух пальцев не помешала бы Сэйдзи оставаться совершенным воином.
К горлу опять подкатил жгучий ком тошноты, мерзкий холод отторгаемой желудком гнили. Как скверно все вышло…
— Неужели в этом мире не осталось чести? — крикнул Такаси в темноту, но ответили ему лишь доносящиеся издали ворчание и стоны. — Человек, подобный Сэйдзи, заслуживал большего. Тосиро, не подобало его рубить вот так, словно никчемный труп. Это бесчестье. Бесчестье!
Но тут же подумал, что не следует бежать от жизни и долга. Нельзя кончать с собой. Он поклялся, он обязан защитить крестьян.
Тосиро не слушал и глядел на дорогу. Наконец они вышли на гребень холма над деревней. А та исполняла свой последний долг перед людьми: ее пожар служил сигналом тревоги для еще живых деревень, тех, куда орда модзя направлялась сейчас. Дома полыхали, вился удушливый черный дым, пламя освещало бесчисленных модзя, толпящихся на улицах. Сражающихся людей видно не было. Наверное, все они уже стали чудовищами, неразумными голодными тварями. Исао и Дайсукэ тоже пропали.
При этом зрелище Такаси захлестнуло отчаяние. Он встал на колени, вынул танто. Медленно и осторожно развязал пояс кимоно, спустил его с плеч, сунул рукава под колени, чтобы наверняка упасть вперед.
— Тосиро, я поклялся защитить этих людей и не смог. Я совершил ошибку и должен заплатить за нее.
— Вы не виноваты, — отозвался Тосиро.
— Я решил уйти из деревни, и вот к чему привело мое решение. Тосиро, тебе придется стать моим кайсякунином. Когда я вспорю живот, пожалуйста, руби точно и быстро. Я не желаю воскреснуть одной из этих тварей. Когда я умру, иди в другую деревню. Ты умеешь быстро передвигаться в темноте. Возможно, еще успеешь предупредить людей о нашествии чудовищ.
Тосиро фыркнул, ухватил Такаси за ворот кимоно, встряхнул:
— Нет, я вам не позволю! Лучше уж погибнуть, сражаясь! Двое самураев с мечами в руках сильнее высокой волны! Мы унесем многих с собой! Может, даже сумеем кого-нибудь спасти!
Такаси посмотрел в глаза разозленному Тосиро. Да, Сэйдзи был велик умениями, но твердостью духа, пожалуй, Тосиро превзошел всех. Такаси протянул руку, и друг крепко ухватил ее, помог подняться на ноги. Обнажив мечи, оба медленно двинулись вниз по склону, полные решимости сражаться до конца.
Войдя в деревню, пошли осторожно, переступая мертвые тела, рубя попадающихся навстречу модзя.
— Несчастные крестьяне, — прошептал Такаси. — У них не было ни капли надежды…
— Такая у них судьба — страдать, — буркнул Тосиро и сплюнул…
На деревенской площади собралась огромная толпа модзя. Их тени скакали на земле, будто демоны. Сотни мутных глаз уставились на самураев.
Модзя бросились на свежую добычу.
Тосиро и Такаси взмахнули клинками.
Багровые отсветы пламени заплясали на отточенной стали.
Марк Паолетти
ПЯТАЯ КАТЕГОРИЯ
Реми сидел в спальне и слушал, как ветер хлещет по стенам, а дождь полосует стекла. После заката пропало электричество, и Реми расставил в комнатах свечи. В целом оно не так уж и плохо лежать в озаренной свечами полутьме и прислушиваться к звукам бури, если бы не новости, выданные потрескивающим на шкафу старым приемником.
Пятая категория.
Страшнейший ураган при жизни нынешнего поколения. Ничего подобного никто из ныне живущих не видел. Но мэр и ухом не ведет, ничего не предпринимает, чтобы вывезти в безопасное место простых людей вроде Реми с Мартой. А сами они не справятся: в семьдесят с лишним на своих двоих далеко не уйдешь, нанять машину денег нет. Нищие старики, к тому же черные — да кому они вообще нужны?
Дом, старая одноэтажная хибара, стоял за обветшавшей плотиной, ниже уровня моря. Соседей поблизости никого. По радио передали: дамба, что на канале Семнадцатой улицы, под угрозой, на озере Пончартрейн сильный шторм. Если ту дамбу прорвет, эта не выдержит и минуты. Тогда хибара обречена.
Марта лежала, укрытая несколькими одеялами. Реми сел рядом. Ее глаза были закрыты, дышала она тяжело. Реми коснулся ладонью морщинистого лба жены: цвета кофе, он был влажен от пота. За полвека, с тех пор как они поженились, Реми нисколько ее не разлюбил. Даже сейчас Марта оставалась в его глазах столь же прекрасной, как и тогда.
Поглаживая ее по лицу, Реми прислушивался к треску помех и обрывкам радиоголосов. Уже прорвало много небольших плотин. Взбесившейся водой уносит даже крупные грузовики, срывает дома с фундаментов, размывает могилы и склепы, выбрасывая наружу мертвые тела.
Потом новости сделались вовсе непонятными. Кажется, кто-то говорил про оживающих мертвецов. Свидетели клялись и божились: так оно и есть, покойники кувыркались и корчились в потоке, а когда их выносило к высоким местам, выползали на сушу и вставали. И шли. Надо же, шли! Реми покачал головой: тут Марта не может подняться на ноги, а у них мертвецы ходят! Что за чушь!
— Мы справимся, все обойдется, — прошептал Реми, взяв Марту за руку. — Столько уже пережили и это переживем.
Марта тихо застонала. Ее болезнь длилась уже очень долго, так долго, что Реми почти забыл, как оно все было раньше. Рак яичников. Дурацкая, бессмысленная болезнь — ведь она началась, когда Марта уже давно не могла иметь детей. У них вообще не было детей. Но почему яичники, так и не сыгравшие свою роль, теперь принялись медленно убивать ее? Скверна уже проникла в живот, добралась до позвоночника.
— Милая, все обойдется, — повторил Реми и в растерянности умолк.
Если дамбу прорвет, его нынешние слова ровно ничего не стоят. Супруги совершенно бессильны, вокруг никого, а если кто и появится, то разве что полиция и пожарные.
Сверкнула молния, ярко осветив комнату. Жутко громыхнуло совсем рядом.
Прихватив радиоприемник, Реми поспешил по сумрачному коридору на кухню, где горели свечи. Вынул из ящика новый коробок спичек, пересчитал банки. Еды хватит на неделю, и это хорошо. А плохо то, что морфин, который Реми постоянно капал из детской пипетки Марте на язык, нынче утром весь вышел. И в больницу не позвонишь: обычный телефон не работает, а сотового позволить себе они не могут — слишком дорого. Да и кому звонить, наверняка в городе уже нет ни врачей, ни медсестер, все сбежали.
А без морфина Марте некуда деваться от боли, и та уже сделалась невыносимой. Иногда Марта получала передышку, и тогда она лежала спокойно, но внезапно боль возвращалась, и Марта тоненько кричала, стискивала кулаки, жмурилась, корчилась. Реми чувствовал ее боль как свою — ужасную, нечеловеческую.
Лишь тонкий жалобный стон — вот и все, на что сейчас способна Марта.
Реми заглянул в гостиную, посмотрел на саксофон в стеклянном ящике над камином. Инструмент висел там уже год, с тех пор как Марта из-за болезни лишилась голоса. Она больше не могла петь, и Реми перестал играть.
В прежние времена он порой льстил себя надеждой, что люди приходят в клубы на Бурбон-стрит послушать его виртуозные пассажи. Но в глубине души всегда понимал: они приходят ради Марты. Изящная, с осиной талией, затянутая в голубое платье, она выходила на сцену будто к себе домой, брала микрофон, и ее хрипловатый чудесный голос плыл сквозь прокуренный клуб под раздумчивый говор саксофона. Джаз, блюзы, псалмы, рок — она бралась за все и все делала своим. Марта действительно умела петь, и ее голос пробирал до костей, выворачивал душу наизнанку, лечил раненую надежду и воскрешал умирающую.
Все это было, но больше не будет. Никогда.
Чудесный голос Марты похитила раковая опухоль. Реми что угодно сделал бы, лишь бы его вернуть. Чтобы прекратить ее страдания.
Радиоприемник затрещал. Реми положил его на кухонный стол, покрутил ручку настройки.
— …Прорвало, — сообщил комментатор. — …Канал Семнадцатой улицы прорвало. Господи помилуй…
Реми похолодел от страха. Вот это и случилось. Нужно вытащить Марту на крышу. Да разве ему теперь справиться с таким делом? Их захлестнет волнами, смоет…
Вдруг его осенило. Он кинулся в чулан, оделся, как полагается в такую погоду, — поверх старого твидового пиджака набросил полиэтиленовую накидку, надел поношенные легкие туфли и галоши. Схватил лопату.
В это время до него донесся далекий низкий рокот, словно лавина танков ворвалась на поле битвы. Реми слышал танки в молодости, когда воевал в Корее. Рокот заметно приближался, стены и пол начали трястись, потом задрожал весь дом. Стекло ящика с саксофоном задребезжало и лопнуло, с потолка посыпалась штукатурка. Теперь солировала природа, ее рев стал таким густым и плотным, что казалось, его можно пощупать. Затем затрещало, грохнуло, затрещало снова, словно помехи из чудовищного приемника.
Дом заскрипел, однако не развалился, выстоял. Надолго ли?
Сверкающие молнии высвечивали несущийся за окном поток. Прокатилась черная волна, за ней другая, третья. Темная вода проникла в щель под дверью, намочила ковер. Снаружи она уже плескала о стены, затопила порог.
А затем Реми увидел кое-что еще.
Сперва он подумал, что сталкивающиеся потоки вертят груду мусора. Потом разглядел обнаженный труп, причем совсем не свежий, частично разложившийся. Похоже, размыто кладбище. Плоть на костях сморщилась, стала белее рыбьего брюха, глаза давно выедены червями, а нижняя челюсть, уже не прикрытая кожей, все хлопала, будто мертвец пытался пожаловаться на свое отчаянное положение. Его широкий рот открывался с удивительной регулярностью. Увидишь такое — и уж точно подумаешь, что по радио про мертвецов всю правду говорили.
Реми посмеялся над собой: да неужели он поверил в этот бред? Но труп вдруг вытянул руки и вцепился в подоконник. Реми обомлел от удивления, а мертвец уже выдернул себя из ревущего потока и со всего размаху вдарил гниющим лицом по стеклу. Брызнули осколки, в комнату хлынула черная смердящая вода.
Реми заслонился от летящих осколков, а мертвая тварь ухватилась за раму, подтянулась и поставила гнилую искривленную ступню на ковер!
Старик все никак не мог поверить своим глазам. Ведь это невозможно! По радио не врали — мертвецы ожили!
Тварь перетащила через подоконник вторую ногу, встала на ковер, а потом бросилась на Реми. Старик наконец опомнился и встретил ее ударом лопаты. Лезвие с размаху вошло в грудь, будто в мокрый мешок. Тварь отшатнулась, но потом снова шагнула вперед, испуская некий звук, что-то среднее между рычанием и бульканьем. Боли она явно не почувствовала.
Реми ударил снова, на этот раз целясь в голову, и гнилой череп взорвался фонтаном розовой жижи. Безголовое тело сделало еще шаг и упало, расплескивая набежавшую в комнату воду, которая уже доставала до щиколоток. Скоро зальет гостиную и спальню.
Подумать только, живой мертвец!
Ошарашенный Реми все же заставил себя собраться, закрыл дверь спальни и заткнул одеждой щель внизу. Хотя бы на пару минут это задержит воду.
Затем вытащил тумбочку на середину комнаты, забрался на нее. Стоять в полный рост не получалось — потолок был низкий.
— Милая, сейчас, я скоро, — пообещал Реми, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Подожди немного, держись изо всех сил, хорошо?
Марта жалобно застонала, вцепилась в одеяло. Действие морфина почти закончилось, и Реми сам чувствовал, как накатывает на нее боль — сжимает сердце, теснит грудь.
Конечно, с возрастом силы уже не те, но и дом от старости совсем обветшал, потолок растрескался. Под ударами лопаты тонкий слой штукатурки отваливался кусками, рвалась старая розовая изоляция на крыше, ломались источенные червями балки. Вскоре лопата пробила хрупкую черепицу, и в проломе показалось небо. Реми выполз на крышу, встал у каминной трубы. Дождь больно хлестал по лицу, ветер трепал накидку.
В лунном свете было видно, что вода уже заполнила все вокруг. Дом окружало бурное море, несущее массу разного мусора: вывернутые деревья, опрокинутые автомобили, разные вещи из разрушенных жилищ. При таких делах спасатели нескоро сюда доберутся, если доберутся вообще.
А потом сверкнула молния, и Реми увидел кое-что еще. В волнах бурного потока здесь и там виднелись дергающиеся силуэты. Среди мусора барахтались целые десятки оживших мертвецов вроде того, что ломился в окно. Тела выглядели жутко — гниющие, частично лишенные плоти, иные без конечностей. Некоторые пытались плыть, другие, у кого имелись ноги, шли сквозь воду, достающую до плеч, и все норовили выбраться на сушу. Сквозь шум воды доносился монотонный, бессмысленный стон. Реми понял: это стонут мертвецы.
Он опустил веки, стараясь сосредоточиться и найти выход.
С Божьей помощью можно собраться с силами и вытащить Марту наверх через дыру. Закутать в плащ от дождя, и мертвецы здесь, наверное, не достанут… Но дальше-то что? Если вода еще поднимется, с крыши уже деваться некуда. Да и морфин весь вышел.
Снизу, из комнаты, донесся крик. Марта кричала от боли. Реми вздрогнул. «Что делать, что? Что ты можешь еще сделать, старая развалина?»
Реми осторожно прошел по крыше, пытаясь осмотреться, но вода была везде: никаких путей к отступлению, кругом черный могучий поток, брызжущий пеной, равнодушный и безжалостный. Может, вода принесет поближе к дому что-нибудь большое и плавучее, способное выдержать двух человек? Но вокруг была только вода, в которой барахтались, будто лягушки, гниющие мертвецы.
Марта снова вскрикнула, и в ее голосе звучала такая боль, что Реми застонал от отчаяния. Сердце захлестнуло холодом и страхом — и родилась злость. В ярости он ударил по трубе, рассадив костяшки пальцев в кровь, закричал, и его вопль слился с криками Марты, со стонами, доносившимися из темной воды вокруг.
И вдруг Реми окутало чувство покоя и уверенности. Выход есть! Никогда бы не подумал. Уж не сошел ли он с ума, если замышляет такое? Но очередной крик Марты прогнал последние сомнения: лучше это, чем просто сидеть и ждать.
Поделиться книгой: