Галера для рабов

Пассажиры угрожающе зароптали.

– И все же давайте разберемся, капитан. – Желтухин с опаской приблизился. – Неприятность с нашими спутниками произошла примерно в два часа – плюс-минус несколько минут. Где в это время находились ваши люди?

– Без проблем, – помощник Шварц облегченно вздохнул. – В два часа, а также минут за десять до этого и какое-то время после мы с Петром Ильичом находились на капитанском мостике. Вспомните, Петр Ильич, мы же с вами еще часы сверяли. Ваши отставали на одну минуту, а вы доказывали, что это и есть самое точное время.

– Андрей прав, – оживился капитан. – Именно так и было. Потом минут через десять вы стали кричать, забегали тут…

– А я вообще из камбуза не выходила, – проворчала Виолетта Игоревна. – Посуду мыла после тех, кто ее загадил. Вы же сами протащились всей ватагой мимо меня. Точно! – вспомнила она. – А потом минут через пять пришли Алиска с Малышкиным – остатки посуды принесли – и сидели со мной, жевали, пока вы там снова бегать не начали. Мы болтали… Хотя неважно, о чем мы болтали.

– Ну, так и было, блин, – вульгарным тоном подтвердила Алиса. – Имеем мы право отдохнуть пятнадцать минут и чего-нибудь перекусить? А потом вы снова свой шалман затеяли, давай повсюду носиться, всё высматривать, вынюхивать. Этот же плейбой потасканный, – она кивнула на Вышинского, – заглядывал на камбуз, видел нас.

– Умри, шалава, – без злости, но с большой усталостью выдохнул Вышинский.

Осмелевший Малышкин собрался что-то сказать, но Алиса локтем отправила его за спину.

Полицейские молчали, переваривая услышанное и сверля людей глазами. Желтухин поморщился – возможно, сказанное и не было правдой, но оно МОГЛО быть правдой. Взоры всех присутствующих перекрестились на Панове – и тот, еще недавно храбро бившийся кулаками, вдруг смутился, стушевался.

– А чего сразу я-то? – забормотал механик. – Я, между прочим, спозаранку уже в механичке сижу. Чай выпил, бутерброд сжевал – и вниз. Сами же приказали, Петр Ильич, не выходить оттуда, пока не починю эту мудотень. Вот истинный крест, никуда не выходил, пока это стадо слонов тут не затопало… – похоже, механик побаивался капитана, тон его сменился на заискивающий.

– А чем это от тебя попахивает? – принюхался капитан и прожег своего работника тяжелым взглядом. – Что-то мне подсказывает, господин матрос, что ты там не только спал…

– Да бросьте, Петр Ильич, – потупился сконфуженный механик. – Я ведь никогда вдрабадан не бываю, если что, всегда готов поработать…

– Я так понимаю, театр абсурда работает без антрактов, – заключила Евгения Дмитриевна, схватилась за голову и побрела, пошатываясь, к лестнице в кают-компанию.

– Повезло вам, Панов, – невесело усмехнулся Вышинский. – Я так понимаю, большего доверия заслуживает тот, кто не успел обзавестись алиби?

– А? – сказал Панов. И сморщился, мучительно пытаясь осмыслить сказанное.

– Хорошо, капитан, – недовольно бросил Желтухин. – Хотя какое, на хрен, хорошо… Пока ваши люди свободны, но не забывайте, что мы постоянно следим за вами.

– Вы их отпускаете, Желтухин? – изумился полковник.

– А что мне с ними делать? – огрызнулся майор и куда-то побрел. – Драться? Сами с ними деритесь, если больше заняться нечем. Можете в шлюпку их посадить, и пусть плывут к чертовой матери, все равно от них один вред. Или в трюме их заприте, вот только боюсь, эти черти будут против.

– Вы куда пошли? – опомнился полковник.

– На кудыкину гору. Пойду проверю, как там наша победительница народного… – он помедлил. – Как его? Слово забыл… – щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить.

– Мочеиспускания? – придумал полковник, ценящий пошлые шутки.

– Семяизвержения? – встрепенулся Вышинский.

– Волеизъявления! – Желтухин гаденько хихикнул и зашагал по своим делам.

Полина Викторовна была жива, на месте, но долго не подавала признаков жизни. Желтухин покосился по сторонам, стал стучать громче.

– Господи… Это кто? – донесся слабый дрожащий голос.

– Желтухин, – отозвались за дверью.

– Ах, простите, майор, я вам не открою… Сами же просили…

– Признаться честно, Полина Викторовна, не очень-то и хотелось на вас любоваться. Вы у нас далеко не Джоконда… – пробормотал он на полтона ниже. – С вами все в порядке?

– Пока да… Я сплю, Желтухин…

– Да и спите, хрен с вами, – пробормотал майор и потащился по коридору, покусывая в раздумьях губу, видимо, размышлял о природе слова «пока».

Потрясенные, измученные, а теперь и побитые пассажиры снова собрались в кают-компании. Их одолевал нервный зуд, люди возбужденно двигались, не находили себе места. Бобрович, задрав голову, останавливал кровотечение в носу.

– Как мы их… – хвалился Аркадьев, так и не расставшийся с кухонным инструментом. – Будут знать теперь, что с нами связываться чревато… Вот ублюдки какие – всю банду – под суд!

Задумчивый Желтухин плюхнулся на узкий диван, втиснувшись между подлокотником и подрагивающей блондинкой.

– Боже правый… – та закатила глаза и машинально вжалась в свой подлокотник. – Вот только вас, Желтухин, мне и не хватало…

– Фигня, сестра, – хохотнул майор. – Теперь мы все братья и сестры по оружию, возлюбим же ближнего своего. Вы отлично проявили себя в сражении, мне понравилось.

– Пусть так, Желтухин, но не до такой же степени…

Полковник в силу традиции уже ковырялся в баре, расстроенно созерцая «усохшую» композицию.

– И мне налейте, полковник, – слабым голосом сказала Евгения Дмитриевна. – Теперь я тоже выпью, сил моих больше нет…

– Будем списывать по износу, Евгения Дмитриевна? – подмигнул женщине Костровой.

– Полковник, вы просто гопник какой-то, извините, конечно… – отозвалась она.

– Складывается впечатление, господа, что нас окружили, – пожаловался Зуев. – И враг теперь везде.

– И теперь мы можем атаковать в любом направлении, – сострил Костровой. – Что же вы так бледно выступили в массовом гладиаторском поединке, Павел Гаврилович? – упрекнул он Зуева. – Похоже, вы избежали сложного дворового детства, нет?

– Праздник сюрреализма какой-то, – потрясенно вымолвил Вышинский. – Ума не приложу, что я делаю в вашей компании, господа? С вами, конечно, очень приятно проводить время, но… не знаю… Чувства юмора, знаете ли, уже не хватает. Что я здесь делаю? – повторил он.

– У вас смягчающее обстоятельство? – удивился полковник. – Вы не знали, что воровать нельзя?

Вышинский промолчал, не стал оспаривать глупца. Возникало ощущение, что для поднятия самооценки и здорового духа полковнику срочно требуется перессориться со всеми.

– Желтухин, что вы думаете по поводу Глуховца? – спросил Бобрович.

– Он пропал, – тихо вымолвил Желтухин.

– Правда? – удивилась Маргарита Юрьевна.

– А Полина Викторовна?

– Приболела… – ответил Желтухин. – Во всяком случае, пока она с нами – заочно, так сказать.

– Теперь мы все пропадем или приболеем… – обреченно вымолвила Маргарита Юрьевна.

– Ну, не знаю, как вы, а лично я никуда пропадать не собираюсь, – уверил Желтухин. – Во-первых, мы точно не знаем, что произошло с этой сладкой парочкой, имеем представление лишь со слов Полины Викторовны. Удачный момент был выбран, не правда ли? – Желтухин придирчиво обозрел притихшую компанию. – Все случилось, когда присутствующие здесь уважаемые госслужащие возились в каютах, а в коридоре находились только пропавший и пострадавшая.

– Вы это к чему? – насторожился Бобрович.

– Да так, Дмитрий Валентинович, мысли разные…

– Вы их озвучите? – шевельнулась Евгения Дмитриевна.

– Постараюсь. Предлагаю подумать головой, господа, чтобы не пропасть, так сказать, поодиночке. Мы не отрицаем, что к инциденту может быть причастен кто-то из членов команды, какие бы они алиби себе ни городили. Но только ли?

Воцарилось пугающее молчание. Полковник вздохнул и проговорил:

– Если помните, господа, подобную мысль я уже высказывал…

– Я помню, Федор Иванович, – сказал Желтухин. – Вопреки вашему образу, вы не глупы, в противном случае не взлетели бы так высоко по карьерной лестнице.

– Минуточку, минуточку, – запротестовала Евгения Дмитриевна. – Вы намекаете, что к этим безобразиям причастен кто-то из присутствующих?

– А давайте вообразим, Евгения Дмитриевна. Пофантазируем, так сказать, пошевелим мозговыми извилинами. Это именно то, о чем большинству из здесь присутствующих что-то нашептывает интуиция – причем уже давно.

– Ну, не знаю… – растерянно пробормотал Аркадьев. – Лично мне она ничего, как вы выразились, не нашептывает.

– Речь не о вас, Зиновий Филиппович. Расслабьтесь, выпейте водички. А лучше водочки. В момент, когда случилось это возмутительное событие, ваш покорный слуга с Федором Ивановичем находились в каюте под номером шесть. Я видел полковника, полковник видел меня.

– Воистину так, Желтухин, – подумав, кивнул полковник. – Я пытался отодрать вентиляционную решетку, а вы гремели сливным бачком. Кстати, зачем?

– Привычка, Федор Иванович, – ухмыльнулся Желтухин. – Первым делом вскрой бачок, а потом все остальное. В каюте напротив находились Зуев и Вышинский, постоянно видели друг друга – с некоторыми оговорками можем допустить, что они в этом тоже не замешаны.

– Что значит «с некоторыми оговорками»? – возмутился Зуев.

– Заткнитесь. То есть половина из здесь присутствующих была разбита на пары.

– На «Ковчеге» каждой твари по паре, – задумчиво изрекла Евгения Дмитриевна.

– Остроумно, но не каждой твари, Евгения Дмитриевна. В седьмой каюте завис Зиновий Филиппович, да и хрен с ним. Восьмая была пустая.

– Послушайте, я бы попросил… – начал заводиться сочинский чиновник.

– Вам бы тоже не мешало заткнуть свой жевальник, Зиновий Филиппович, а то не получите венок со скидкой. В девятой находилась наша неувядающая Маргарита Юрьевна, в десятой – Бобрович. В одиннадцатой нашли Полину Викторовну, а напротив, в двенадцатой, почему-то затормозилась Евгения Дмитриевна. И, кстати, рядом с этой каютой все и случилось.

– Вы это серьезно? – изумилась Евгения Дмитриевна.

– Нет, поглумиться люблю, – усмехнулся Желтухин. – Я в чем-то нелогичен, сударыня? Допустим даже, дверь в двенадцатую каюту была прикрыта… Кстати, чем вы там занимались?

– А вам какое дело, Желтухин? – раскричалась женщина. Сглотнула и продолжила чуть тише: – Просто на меня какое-то отупение нашло. Подошла к трельяжу, проверила ящики – в них ничего не нашла, кроме старой туристической рекламки. Потом застыла перед зеркалом – помутнение какое-то в голове…

– Женский нарциссизм, все понятно, – хмыкнул Желтухин. – А в нескольких метрах от вас такое творилось… Во-первых, душили Глуховца, во-вторых, треснули по кумполу госпожу Есаулову, когда ей в голову пришла логичная мысль обернуться. При этом темные силы утащили-таки этого оленя в пучины моря, а Полину Викторовну зашвырнули в одиннадцатую каюту. Если действовал один человек, у него как минимум четыре руки, согласны? Он мог придушить Николая Юлиановича и при этом треснуть Полину Викторовну, так что она мгновенно лишилась зрения и слуха – но, я так понимаю, для этого следовало положить долговязого Глуховца на пол, поиграть Полиной Викторовной в боулинг, снова взяться за эту дылду… Я думаю, кто-то из ближайших кают прыгнул ему на помощь, треснул обернувшуюся даму по голове, спровадил в каюту, а потом юркнул обратно.

– Прошу прощения, Желтухин, – подал голос Вышинский. – Я, конечно, ценю, что вы исключили меня из списка подозреваемых, но почему не допустить, что преступников было двое? Это члены команды, они подкрались сзади. Берите любых, забудьте про их так называемое алиби…

– Мы можем допустить все, что угодно, Роман Сергеевич, – перебил Желтухин. – Вплоть до привидений, обладающих богатырской силой, материальных мыслей и тому подобного. Но в данный момент мы говорим о тонком профессиональном чутье – она же интуиция и чувствительный собачий нюх. Не поверите, Роман Сергеевич, но многие считают меня хорошим полицейским.

– Поменьше бы еще воровали, – проворчал Бобрович.

– А вам я слова не давал. Из вышесказанного… – Желтухин вкрадчиво понизил голос, – мы начинаем с интересом поглядывать на присутствующих здесь дам. Блистательные вы наши созвездия. Вы обе находились рядом.

– Вы точно ку-ку, Желтухин, – постучала по черепу Маргарита Юрьевна. – По-вашему, я уволокла на палубу это дерево у подъезда? Или зашвырнула в каюту эту крашеную кикимору, словно она теннисный мячик? Я похожа на скрытого культуриста? Желтухин, может, вы опомнитесь, признаетесь, что это шутка?

– Вы точно, Желтухин, несете пургу, – удрученно покачала головой Евгения Дмитриевна. – Фантазия у вас разыгралась. Или белены объелись. Да, возможно, я должна была что-то услышать, находясь в каюте поблизости. Но я ничего НЕ СЛЫШАЛА, – она с нажимом произнесла два последних слова. – Возможно, я очень погрузилась в себя… Я очнулась, лишь когда Полина Викторовна стала стонать.

– А уж я-то как не слышала… – пробормотала блондинка, с нелюбовью глядя на Желтухина. – У этого парня точно воспаление фантазии. Между прочим, в тот момент, когда Евгения Дмитриевна всех призывала… – блондинка покраснела, – я сидела на унитазе в той самой девятой каюте…

– Гы-гы, – развеселился полковник. – Жуть какая.

– Да как вам не стыдно! – возмутилась блондинка.

– А он мужлан, вы забыли? – фыркнула Евгения Дмитриевна. – Не обращайте внимания, милочка.

– Бобрович, вы, кажется, расслабились? – внезапно повернул голову Желтухин и направил напряженнй взгляд в ответственного работника МЧС – тот посмеивался и непринужденно ковырял в носу. От неожиданности он вздрогнул и чуть не сломал палец. – Вы полагаете, я со всей серьезностью и принципиальностью наехал на прекрасных дам? Вы считаете, что если в тот самый драматичный момент вы находились метром дальше, то с вас и взятки гладки?

– Эй-эй, позвольте, – забормотал Бобрович. – Вы на что это тут намекаете?

– На вашу неплохую физическую форму, богатырь вы наш, – осклабился Желтухин. – Вам ничто не мешало принять участие в этом непотребстве, верно?

– Кстати, да, – опомнился полковник, раздосадованный, что эта мысль не ему пришла в голову.

– Вот это дело, – облегченно вздохнула блондинка.

– Может, хватит уже? – взбешенный Бобрович начал покрываться пятнами. – Ваша бурная фантазия, Желтухин, не знает границ. Сначала вы меня обвиняете в уничтожении целого города из-за какого-то олигарха, теперь я, оказывается, под подозрением в еще более жутких грехах…

– Заметка по ходу, вы позволите? – встрепенулся Вышинский. – Мне кажется, затопление Нового Крыма и способствование исчезновению Глуховца – вещи, несколько несовместимые. Тут уж надо выбрать что-то одно.

– Так выбирайте, наблюдательный вы наш, – засмеялся Желтухин. – Кто вам не дает? А что касается выдвинутых против вас обвинений, Дмитрий Валентинович, то это не я их выдвинул. Вам нечего сказать по поводу моей внезапной версии?

– Нет, я больше не могу это слушать… – вдруг слабым голосом сказал чиновник Аркадьев. И все взглянули на него. Он выглядел взъерошенным, взор затянулся тоскливой поволокой, он с усилием поднялся и поволокся к выходу. Плечи у чиновника поникли, он прогнулся, словно тащил на себе невидимый мешок картошки.

– Вы куда это намылились, Зиновий Филиппович? – вкрадчиво осведомился Костровой. – Вас кто-то отпускал?

– А разве я под подозрением? – сморщился Аркадьев. – Вы совсем сошли с ума, я больше не могу тут находиться, у меня раскалывается голова, я должен отдохнуть… – он остановился, посмотрел на всех убитым взглядом и проговорил: – Надеюсь, мы будем умирать не только мучительно, но и долго?

После этого он перевалился через порог, схватился за перила лестницы, чтобы не упасть. В кают-компании воцарилась угрюмая тишина. Было слышно, как постукивают зубы у кого-то из присутствующих. Поскрипывали ступени, по которым спускался Аркадьев. Он слез на палубу, поволокся, шаркая ногами, на левый борт. Его обуял кашель, потом все звуки затихли. Стояла гнетущая тишина, люди со страхом смотрели друг на друга.

– А чего это он сейчас сказал? – как-то тупо прошептала Евгения Дмитриевна.

– Боже, я ведь вам говорила… – с дрожью выговорила блондинка.