Помоги проекту - поделись книгой:
А в т о р
Ч и т а т е л ь.???
А в т о р. Такой роман – в самом, я думаю, незахудалом роде.
Ч и т а т е л ь. Сами придумали?
А в т о р. Да вот зуб даю! Ленка видела в аэропорту. Жалко не купила.
Ч и т а т е л ь. Забавно… Но вот что, по-моему, еще забавнее – так это ваша многолетняя уверенность, что у меня (читателя) нет никакого другого выбора – или ваши высокоморальные и высокохудожественные тексты, или эти вот ублюдочные морпехи. Будто уж ничего иного в современной российской словесности и нет. Помните, Гриша Дашевский еще десять лет назад иронизировал над этой вашей трогательной убежденностью, что вы один-единственный стоите за Истину, Добро и Красоту, а все остальные литераторы поголовно состоят на службе у злобной и уродливой лжи и – как вы бы добавили – ее Отца.
А в т о р
Ч и т а т е л ь
А в т о р
Ч и т а т е л ь. Ну, вам дай волю, вы б, наверно, цензуру бы ввели!
А в т о р
Ч и т а т е л ь. Ну вот это уже аргумент!
А в т о р. Ну простите… Но не согласен я подражать всем этим дурачествам и единственную жизнь тратить на такую х…ню!
Ч и т а т е л ь. Да успокойтесь, никто вас не призывает… Но советую все-таки вот о чем подумать – те, кто способен умилиться вашими асадовскими старушками и собачками, как раз и будут с удовольствием читать про морпехов, или про выходящих за олигархов домработниц, про тех же воительниц Лукоморья, безо всяких этих постмодернистких выкрутасов. А те, кто в принципе мог бы поучаствовать в ваших цитатных оргиях и стилизаторских вакханалиях (честно говоря, немного утомительных и иногда – уж простите – грешащих против хорошего вкуса), те с неизбежностью отвратятся от подобного сюжета. Ну пора уж, ей-богу, оставить эти детские мечтания – ну не удастся уже никому совместить дедушку Крылова и, скажем, Себастьяна Найта. Равно как и привить ложноклассическую, давно уже безуханную розу к постсоветскому дичку.
А в т о р. Причем здесь… А вообще, что это за хамский тон?! Я все-таки, с вашего позволения, не Чернышевский какой-нибудь, чтобы пикироваться с воображаемыми и не очень умными читателями!
Ч и т а т е л ь. Помилуйте, да это ж вы сами и придумали! И хамите, по-моему, именно вы!…
А в т о р. Как придумал, так и передумал! Все! Не смею задерживать! И впредь па-а-апрошу не умничать и не в свое дело нос не совать!
Так Автор остается один-одинешенек, горько сетует на свою несдержанность и глупость, чуть не плачет от обиды и страха, но все-таки упрямо делает вид, что он «тверд, спокоен и угрюм».
20. НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ
Алексей Степанович Хомяков
– Ой миланочка ты моя, Ладушка моя, как же ты так, как же ты, девонька? Что ж теперь будет? Ну что ж ты молчишь-то, солнышко мое?
Лада действительно оставалась безмолвной, только тяжело и хрипло дышала сквозь непривычно и страшно оскаленные зубы.
И никто не сказал по-дружески бабе Шуре, как капитан Смоллет сквайру Трелони, рыдающему над трупом старого Тома: «Не огорчайтесь так сильно, сэр. Он умер, исполняя свой долг. Нечего бояться за душу такого человека. Я не силен в богословии, но это дела не меняет». А в подлиннике еще лучше: «All’s well with him; no fear for a hand that’s been shot down in his duty to captain and owner. It mayn’t be good divinity, but it’s a fact».
Вот тут бы и конец моему повествованию, кабы не Жора.
– «Скорую» надо вызывать!
– Какую «скорую», дурья твоя башка! – возмутилась Сапрыкина.
– Обыкновенную! Скорую медицинскую помощь. Ноль-три.
– Да ты совсем уж ополоумел!
– Так ведь и телефона у нас нет, – тихо молвила заплаканная баба Шура.
– В Коммуне есть! Бен-Ладен сбегает!
Чебурек энергично закивал кудлатой головой.
– Много он наговорит, твой Чебурек!.. Да телефон-то есть, только кто ж поедет ваших собак лечить, да в такую вон погоду, олухи вы царя небесного?
У Сапрыкиной действительно был новенький, ни разу еще не использованный мобильный телефон, подаренный в прошлый приезд сыном.
– Тащи мобилу, Марго!
– Делать мне больше нечего!
Егоровна умоляюще взглянула на суровую подругу:
– Рит, ну а вдруг да поедут? Или что-нибудь скажут, как лечить-то ее?
– Да не сходи ты с ума, Егоровна! Ну кто что тебе скажет! – злилась Сапрыкина, но за телефоном все-таки под охраной Чебурека сходила.
Оказалось, естественно, что аппарат не заряжен, так что чертыхающейся Тюремщице пришлось еще раз тащиться за зарядкой.
– Ну потом на меня не пеняйте! Я предупреждала! Ничего путного из этого не выйдет! Нарветесь на неприятности!
– Не ссы в компот – там повар ноги моет! – успокоил ее самоуверенный Жорик. – Так, есть контакт! Алё! Скорая? Примите телефонограмму! Срочно! Экстренный вызов! Нападение диких зверей! Каких-каких! Бешеных! Стая бешеных волков! Волков позорных! Потеряла много крови! Требуется хирургическое вмешательство! Колото-резаные раны! Да порвали на немецкий крест! Кого… Жительницу!
Заслуженную колхозницу Российской Федерации! Архиважное дело! Записывайте – деревня Колдуны, дом восемь! Жду! Конец связи!.. Ну вот и все, а ты боялась! Ща приедут!
– Ты чо наделал-то, ирод? Какая колхозница?!
– А что, рабочая, что ли? Или творческая интеллигенция? Главное, чтоб приехали, а там разберемся! Ты, Егоровна, только бабки им сразу… – но уверенности и куража в голосе Жорика как-то поубавилось, он и сам, кажется, понял, что «маленько лишканул».
Ждать пришлось долго. Егоровна тихо плакала и причитала над недвижной Ладой. Жора пытался что-то сбацать на треснувшей гитаре, но был резко осажен Маргаритой Сергевной. А Чебурек, продуваемый насквозь злобным бураном, торчал на дороге, выглядывая запаздывающую медицинскую помощь.
Неожиданно Лада, вынырнув из предсмертного забыться, попыталась встать и страшно завизжала и заметалась, запутавшись, как Лаокоон, в неумелых повязках из разорванной простыни. Тут и Егоровна взвыла в полный голос, обняла отходящую в неведомый нам мир собаку, потом вскочила, ухватила потрепанный Молитвослов и – не вмени ей это в вину, Царица Небесная! – пав на колени пред Ладиным ложем, заголосила:
– О премилосердный Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и славимый, призри благоутробно на раба твоего имя рек (она ведь считала что «имя рек» это такое специальное религиозное название, она так же обозначала и Ивана Тимофеевича и Ванечку, когда молилась за них), болезнию одержимого; отпусти ему вся согрешения его!
Тут Маргарита Сергеевна, которая поначалу просто остолбенела и онемела от такого безобразного кощунства, с криком: «А ну прекрати сейчас же, сумасшедшая ты старуха!» вырвала из слабых рук Егоровны Молитвослов, распавшийся от такого насилия на отдельные тетрадки и листки. Но Егоровна, даже на миг не прервавшись, продолжала по памяти творить свою в общем-то беззаконную молитву:
– Подай ему исцеление от болезни; возврати ему здравие и силы телесные; подай ему долгоденственное и благоденственное житие, мирные Твои и премирные блага, чтобы он вместе с нами приносил благодарные мольбы Тебе, всещедрому Богу и Создателю моему.
– Да побойся же ты Бога, греховодница! Что ж ты творишь, придурочная?
– Пресвятая Богородица, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Бога моего, об исцелении раба Божия имя рек! Все Святые и Ангелы Господни, молите Бога о больном рабе Его имя рек. Аминь!
И тут сквозь завывания метели послышался приближающийся шум мотора, а потом радостные крики Чебурека: «Ыззих, ыззих! Тол бель!»
– Ну, щас вам будет скорая помощь! – зловеще пообещала Сапрыкина.
Хотя всем и без нее было боязно.
И вот дверь распахивается и в горницу с клубами пара вваливаются – сначала возбужденный Чебурек, показывающий дорогу, а за ним бальзаковского возраста врач в каракулевой шубке и кругленький, как Сиропчик, молодой фельдшер. Щурясь и протирая запотевшие с мороза очки, врачиха спрашивает: «Ну, показывайте, что у вас». Ей показывают.
Очки надеты. Из тумана является Лада, как перровский волк на бабушкиной кровати. Воцаряется безмолвие. Ненадолго.
Если б ситуация более располагала к шуткам и веселью, а врачиха была более остроумна, она бы, наверно, спросила: «Пациент, а почему у вас такие большие уши?»
Но дело складывалось вовсе нешуточное.
– Что это?.. Что это такое?..
Что-что. А то сама не видишь, мымра четырехглазая, – не что иное как раненая и нелепо перевязанная собачка, укрытая одеялом.
– Ты только не сердись, доченька! – робко начала Александра Егоровна.
– Доченька? Вы… Вы что?! Вы издеваетесь?! Да это… Да как же… Да вы понимаете, что это уголовное дело! Люди не могут дождаться, а вы… Кто вызывал «Скорую»?!
– Доченька, миленькая, ты не сердись, ну не сердись! Ну что ж нам делать-то? Помирает ведь собачка…
– Собачка?! Собачка у вас помирает?! Я вам покажу собачку! Это вы у меня запомните…
Тут Тюремщица, которая уже вполне насладилась сознанием собственной правоты и перепугом непослушных односельчан, не выдержала:
– А чо это вы тут так разорались?! А?! Какое такое уголовное дело? Ты тут не очень! Видали мы таких! Вы, между прочим, с ветераном труда разговариваете! Если произошла ошибка…
– Ошибка?! Ах, ошибка, значит?! Хорошо! Хорошо же! Я это так не оставлю! Я…
Но тут как валаамова ослица возопил давно уже кипящий и заламывающий руки Чебурек:
– Бэтам кэфу сет нэвот! Хаким сихону макэм аллебэт! Вущау мемот йичаллаль! Лемын йичоххаль? Айафрум? Арогиту войзеро Лада бича аллебачоу!!
Сапрыкина, хотя и сама немного перепугалась этого неожиданного и страстного словоизвержения, тут же подхватила:
– Вот именно! – И, чтобы добить онемевшую медицинскую даму, укоризненно и презрительно добавила: – Врачу – исцелися сам!
А тут и Жорик, который порядком-таки струхнул и даже протрезвел и в этом измененном состоянии сознания не мог как следует участвовать в скандале, в се-таки вякнул:
– Короче, Склифасовский!
– Так! Ну все… Это дурдом какой-то. Все, поехали. Но вам это с рук не сойдет! Так и знайте! Так и знайте!
– Перестань орать, – вдруг сказал фельдшер.
– Что?!
– Орать прекрати, говорю!
– Ты что, Юлик?
– Да ничего!
Стоит, наверное, сказать, что последующее поведение Юлика было обусловлено не только его добротой и деликатностью (хотя в первую очередь, конечно, ими), но и явным напряжением (очевидно, эротического характера), существующим между ним и врачом, а также его неосуществленной мальчишеской мечтой иметь собаку – у матушки, с которой он жил, была аллергия на песий мех. Как бы то ни было, Егоровна тут же определила слабое звено и, уже не обращая внимания на пыхтящую от негодования, раскрасневшуюся медичку, направила свои мольбы к этому полному еврейскому юноше:
– Сыночек, помоги, ради Бога! Сделай что-нибудь. Ее ведь и правда волки подрали. Ну пожалуйста! Ведь помрет…
Юлик пожал широкими округлыми плечами:
– Ну давайте посмотрим.
– Ах так? – взвилась врачиха. – Прекрасно. Просто прекрасно! Ну, можешь оставаться. Мы уезжаем. Немедленно!
– Счастливого пути!
– Смотри, пожалеешь, Юличек, пожалеешь!
– Давай-давай!
– Ветеринар сопливый!
– Угу.
– Катись колбаской по Малой Спасской! Дебилка-лепилка, фригидка-айболитка! – напутствовал бедную эскулапку расхрабрившийся Жора. А вслед еще и пропел: – Не-е жени-итесь на-а медичках! О-они то-онкие-е, как спички!
Хлопнуть, как следует, дверью врачу не удалось – дверь Иван Тимофеевич обил для теплоизоляции войлоком.
21. ВЕЧЕРЯ
Николай Иванович Гнедич
Колото-резаные раны оказались не такими уж страшными и глубокими. Возможно, в итоге Лада бы и сама их зализала. Но вот левое ухо наверняка осталось бы надорванным, если б не наложенные твердой рукой Юлика швы.
Фельдшеру, понятное дело, пришлось в Колдунах заночевать. Александра Егоровна на радостях совершенно потеряла голову, забыла о всякой экономической целесообразности и закатила пир на весь мир – задействовав стратегический неприкосновенный запас. Так что китайская тушенка, «Завтраки туриста» и две бутылки настоящей водки (еще той, приобретенной по лихачевским талонам) не дождались пресловутого черного дня и были оприходованы в этот радостный вечер, а точнее сказать ночь – потому что ужин, естественно, затянулся.
Поначалу-то никакого soirée Егоровна затевать не собиралась, просто хотела хорошенько накормить чудесного спасителя, ну и, конечно, Чебурека, помогавшего Юлику и державшего Ладу во время болезненных процедур, которые она, надо сказать, переносила на удивление покорно и стойко, только иногда приглушенно стонала, как комиссары в пыльных шлемах, пытаемые в белогвардейской контрразведке, в исполнении народных артистов СССР.
Но не прогонять же было любопытную Сапрыкину и алчного Жору, да последнего-то никому бы и не удалось прогнать, он еще до окончания перевязки уже вертелся вокруг Егоровны, приговаривая:
– Ну, хозяйка, с тебя магарыч. Тут одним литром не отделаешься! Можно сказать, заново родилась твоя Ладка! Так что проставляйся, Егоровна, не жидись!
– Да погоди ты, ради Христа, со своими литрами! А это что ж такое, сынок? – с тревогой обратилась баба Шура к Юлику, который в этот момент надевал на Ладу сделанный Чебуреком из толстого картона елизаветинский воротник, в котором мордочка собаки выглядела душераздирающе жалобно.
Поделиться книгой: