Подземный факел

— Товарищ милиционер, я прошу ускорить… Из-за этого хулигана, — губы его дрожали от возмущения, — я опоздаю на поезд. Моя фамилия Харпий. Я оставлю свой адрес. У меня нет времени.

— Смотаться хочешь? — криво улыбнулся механик. — Не выйдет! Поезд тебе приготовят, не беспокойся!

— Гражданин Сирченко! — предостерегающе повысил голос милиционер.

— Оставь, Бровко, ты же меня знаешь. Заладил одно: гражданин, гражданин… — успокаиваясь, проговорил механик, явно игнорируя подчеркнуто официальный тон милиционера. — Лучше спроси этого типа, — он кивнул на Харпия, — почему он в сорок четвертом из автомата стрелял по мне, подлец. Спроси его, кто он такой!

Харпий медленно поднялся со скамьи, замигал глазами. Вся его фигура будто говорила: «Ну вот, видите! Что ты скажешь ему, сумасшедшему?»

Милиционер откинулся на спинку стула, растерянно спросил:

— Как это стрелял?

— Не знаешь, как стреляют? — насупился механик. — Было это во время войны у Карпат. Я шофером служил тогда. Ехал как-то на склад горной дорогой под вечер. Ну, «проголосовали» мне двое. Этот, что на поезд рвется — на нем тогда было солдатское обмундирование, — и еще один с ним, под нашего офицера одетый. Вижу — свои. Посадил их к себе в кабину. А они — за горло меня, пальцы мне давай ломать. Только я карабин выхватил, этот и ударил в упор из автомата. Я полгода в госпитале отлеживался потом.

Харпий вскочил, тронул милиционера за рукав.

— Я не желаю выслушивать пьяный бред. Набросился с кулаками, теперь болтает невесть что! Избавьте меня… В конце концов я требую, и это мое право, призовите к порядку хулигана. Я не позволю!

Милиционер быстро отдернул руку, как будто прикосновение пальцев мужчины с бородкой могло испачкать рукав его нового мундира, смутился от своего невольного движения и, стараясь скрыть это, строго постучал авторучкой по столу:

— Граждане, спокойно! Разберемся. Выясним. Окончит один — выслушаем другого.

— Так вот, сижу я в буфете, — снова заговорил Сирченко, — встретил на вокзале старого Машталера, был он у нас председателем сельсовета, теперь на пенсии. Сына провожает в Севастополь, моряка. А я в область собрался. Ждем поезд. Взяли на троих две бутылки «Жигулевского». Балакаем себе. Вот и вся пьянка. Вдруг вижу — он, тот самый бандюга. В зал заходит, покупает папиросы. Бородку отрастил, очки на нем. Да я его, подлеца, не то что в очках — дегтем вымазанного узнал бы. На всю жизнь запомнился он мне тогда, в машине, до смерти не забуду! Не помню, как из-за стола выскочил. Так вот и встретились… Не ждал? — механик повернулся к Харпию, глухо пообещал: — Теперь ты от меня не ускользнешь, нет, оборотень проклятый!

Поколебавшись, милиционер протянул руку и, не глядя на потерпевшего, сухо сказал:

— Гражданин, ваши документы!

Окинув механика спокойным, сочувствующим взглядом, будто больного, Харпий пожал плечами, расстегнул подшитое мехом пальто.

— Прошу. Паспорт, командировка. Военного билета не имею, невоеннообязанный. И в армии, к слову сказать, никогда не служил.

— Откуда приехали?

— Из Коломыи. Научный работник я. Командирован институтом в вашу область. Полчаса тому назад сошел с поезда. У меня здесь пересадка. Еду в село Устимовку. Может, слышали? Там ботанический сад. Старый сад, выращенный еще до революции. Меня, ботаника, давно интересует редкая растительность, особенно тропическая, в степном украинском селе… Что вам еще надо, товарищ милиционер?

Бровко не ответил, только взглянул на ботаника и продолжал внимательно изучать документы.

Паспорт и командировочное удостоверение были в порядке. Где-то в глубине души у Бровко начало закрадываться сомнение. Можно ли на веру принять заявление Сирченко? Механик, правда, человек серьезный, в районе его знают многие, еще по работе в МТС. И не пьяный он вроде. Бутылку пива выпил — буфетчица тоже подтвердила. А вдруг обознался, ошибся, принял Харпия за кого-то другого? Не вышло бы промашки с этой историей. Задержишь ботаника напрасно — беда будет, выговора ему, Бровко, не миновать. Научный работник, с командировкой института. Его побили и его же… задержали. Не клеится, действительно. Какие доказательства, что именно он имел отношение к бандитам, когда-то напавшим на Сирченко? Интеллигентного вида человек. Впрочем, случай во время войны, как утверждает Сирченко, произошел в Западной Украине, у Карпат. Город Коломыя…

Если бы в паспорте Харпия стоял штамп харьковской, днепропетровской, ленинградской, даже хабаровской прописки, тогда другое дело. Но прописка была коломыйская. Удивительное стечение обстоятельств. Механик обратил внимание не на кого-нибудь, а на прибывшего из Прикарпатья. Вот это и тревожило милиционера Бровко. Это и не нравилось ему.

Ход мыслей Бровко нетрудно было прочитать на его открытом широком лице. Он колебался. Он еще не решился, как действовать дальше.

Голос Харпия не дал ему как следует сосредоточиться. Ботаник заговорил уже без раздражения, даже примирительно:

— Молодой человек ошибся. Опрокинул чарку, другую и того… Бывает. Кажется, товарищ милиционер, вы знакомы с ним? Понимаю. Неприятный инцидент. Что же, я не настаиваю, не хочу раздувать… Но согласитесь, нельзя же прощать такие дикие выходки кому бы то ни было.

— Знакомство здесь ни при чем, — хмуро сказал Бровко. — Каждый ответит за свои поступки по закону. Мне очень неприятно, гражданин Харпий, но вам придется на некоторое время отложить выезд со станции Даньки. Не волнуйтесь, все выяснится очень скоро, — вежливо закончил он и спрятал документы ботаника в карман.

Харпий побледнел.

— Кто вам дал право? Это произвол! Имейте в виду, я буду жаловаться. Вместо того чтобы призвать к порядку хулигана, вы… вы… Как вы смеете!

— Я сказал: каждый будет отвечать за свои действия по закону, — с каменным выражением на лице повторил милиционер и, обращаясь к механику, распорядился: — А ну, Сирченко, позовите дежурного по станции!

Черный как жук железнодорожник в цигейковой безрукавке, надетой поверх форменного кителя, с порога обвел веселыми глазами присутствующих, добродушным баском спросил:

— Значит, пятнадцать суток обеспечено? Давай его сюда, Бровко, этого боксера-чемпиона. На станции снега намело — пропасть, убирать некому.

— Шутки потом, — сказал милиционер, подымаясь из-за стола. — Ты меня с областью по селектору можешь раз в жизни соединить? Сделай, пожалуйста, такую услугу. Надо.

Взглянув на него, дежурный по станции молча подошел к аппарату.

Через несколько минут милиционер склонился над микрофоном.

— Алло! Докладывает сержант Бровко со станции Даньки. Кто слушает? Ага, вот хорошо! Товарищ старший лейтенант, тут такое дело…

3

За окном проплывала ночь, мелькала огнями разъездов и станций. Матовый плафон лил сверху синеватый свет. В купе стоял дремотный полумрак.

Свет падал на лицо Харпия, темные тени лежали под его глазами, все лицо казалось неживым и застывшим. Ботаник лежал на нижней полке в костюме, не разувшись. Заложив руки под голову, он, казалось, дремал, выставив вверх рыжеватую бородку. Но Бровко видел, что Харпий не спит. Он лишь зажмурил глаза, а веки едва заметно шевелились. Бровко ждал, когда глаза ботаника снова, без всякого выражения, спокойно посмотрят на него и Харпий раскроет рот.

Сержант смотрел на задержанного настороженно. Тупое раздражение вызывали и острая бородка, и реденькая прядь волос, и мертвенно-синее лицо. За несколько часов поездки сержант возненавидел этого ботаника из Коломыи.

В купе они были вдвоем. Харпий изматывал нервы Бровко с нескрываемым злорадством, хорошо зная, что ответить тем же ему не могут.

Сержанту иногда хотелось встать, схватить за плечи этого въедливого типа, тряхнуть его о стенку вагона. Как бы изменилось сразу это ехидное лицо, другим бы стал скрипучий, нудный, с нотками превосходства голос. Но…

Доложив по селектору в линейное отделение милиции о происшествии на станции Даньки, Бровко не предвидел, что эту ночь ему придется сидеть в купе мягкого вагона вместе с Харпием.

В линейном отделении, выслушав милиционера, попросили немного подождать. В репродукторе защелкало, зашумело, потом послышалась чья-то приглушенная, неразборчивая скороговорка. Бровко догадался, что там, в области, не отходя от селектора, дежурный офицер звонит кому-то по телефону.

Через несколько минут из репродуктора раздался голос того же дежурного офицера. Он приказал первым же поездом доставить задержанного Харпия в область. Показания механика Сирченко коротко записать и взять с собой. «С задержанным обращаться вежливо, чтобы никаких потом претензий и жалоб. Вы отвечаете за него, слышите, товарищ Бровко?»

Предупреждение, переданное по селектору, сдерживало Бровко всякий раз, когда его терпению, казалось, вот-вот наступит конец. И он только сильнее сжимал зубы, терпел, делал вид, что его совершенно не трогают выходки Харпия.

Стакан на столике тоненько, певуче позванивал, прикасаясь к бутылке. Бровко сердито отодвинул бутылку в сторону. Ботаник открыл глаза. Они по-кошачьи засветились из глубоких впадин.

— Мне нечем дышать, — требовательно сказал Харпий. — В купе душно. Откройте окно!

Бровко молча встал, зло крутнул никелированную ручку. Из щели повеяло холодным, колючим ветерком, заколыхались тяжелые плюшевые шторы. Харпий отвернулся к стенке, поудобнее устраиваясь на подушке.

В вентиляторе тихо насвистывал ветер. За черным окном плыла ночь. Вагон спал. Лишь изредка на коротких остановках стучали двери купе, слышались в коридоре приглушенные ковровой дорожкой шаги.

Отяжелевшие веки слипались, глаза будто кто-то засыпал мелким песком. Бровко тряхнул головой, слегка отпустил ремень, расстегнул верхнюю пуговицу кителя, привалился спиной в уголке у двери к стенке и с наслаждением вдыхал свежий воздух.

Бровко нервничал. За полгода службы в милиции ему впервые пришлось конвоировать такого наглого задержанного. Изредка попадались на вокзале заезжие карманники, приходилось иметь дело с любителями заглядывать в бутылку, иногда снимал он с подножек «зайцев». Эта публика вела себя совсем иначе. Провинившийся делался смирным и тихим как ягненок, заискивающе заглядывал в глаза. А Харпий наглел с каждой минутой все больше. На протяжении четырех часов, с тех пор как поезд отошел от станции Даньки, Бровко чувствовал себя как на иголках.

— Холодно, — сказал Харпий. — Я моту простудиться. Закройте окно. Потом, я хочу пить. Но имейте в виду, в дороге воды не употребляю. Только крюшон или минеральную.

— Может, шампанского? — буркнул милиционер, закрывая окно.

Спички в пальцах Бровко ломались, он никак не мог раскурить папиросу. Наконец с жадностью затянулся.

Лицо ботаника перекосилось, он замахал рукой, разгоняя дым, притворно закашлялся.

— «Прибой»? Не выношу, гадкий табак. Воняет жженой тряпкой. Вы забыли, что меня мучит жажда?

— Послушайте, вы, — на шее у Бровко вздулись жилы, он бросил папиросу в пепельницу. — Я вам кто, холуй? Не умрете до утра и без минеральной!

— Почему так грубо? — Харпий вызывающе улыбался.

Через четверть часа его стало «знобить». Бровко вызвал заспанного проводника. Тот принес шерстяное одеяло. Не разворачивая, Харпий засунул одеяло под подушку. Милиционер сдержался и на этот раз, лишь еще крепче, до боли в челюстях, сжал зубы.

Вскоре поезд замедлил ход, дернулся несколько раз и остановился. В окно виден был освещенный фасад вокзала. На перроне работал киоск. Сержант отодвинул дверь, выглянул в коридор.

Из открытого тамбура тянуло холодом. Проводника в вагоне не было. Какой-то пассажир, высокий, худощавый, в новом драповом пальто, с желтой папкой в руках, одиноко стоял у окна.

— Гражданин, на минутку.

Пассажир удивленно повернул к милиционеру продолговатое, гладко выбритое лицо.

— Из вините за беспокойство, Моему соседу по купе нездоровится. Вы не смогли бы купить бутылку крюшона или нарзана? — попросил Бровко. — Буду вам очень благодарен. Вот деньги. Стоянка двенадцать минут.

Владелец желтой папки вскоре вернулся. Виновато развел руками.

— К сожалению, в киоске — только яблочный напиток. Устраивает?

— Спасибо. Все равно.

— Что с вашим соседом? Может, вызвать врача?

— Нет, не, надо. Ему уже лучше.

Харпий открыл бутылку, понюхал.

— Кислое пойло. Пейте его сами. Я поберегу желудок.

— Как хотите. — Милиционер наполнил стакан, осушил его двумя глотками, запер дверь и лег на мягкий диван, придерживая рукой кобуру пистолета.

В купе запахло дымом. Харпий курил демонстративно папиросу за папиросой, опустошая пачку «Казбека».

— За папиросами я посылать не буду, — хмуро проговорил Бровко.

— Надо будет — пошлете, — злорадно пообещал Харпий, пуская вверх сизые кольца.

Вентилятор не успевал поглощать удушливый, насыщенный никотином воздух. У Бровко разболелась голова. Он закрыл глаза, проклиная ту минуту, когда впервые увидел на станции Даньки ненавистного ботаника, и не заметил, как задремал.

4

Взглянув на спящего милиционера, Харпий резким движением отбросил одеяло, опустил ноги на коврик, одернул смятый пиджак. Конвоир лежал, закрыв глаза, тяжело, прерывисто дыша во сне.

Зеркальная дверь купе бесшумно отодвинулась. Пассажир с бородкой, в пальто, наброшенном на плечи, позевывая, будто спросонья, быстрым шагом направился в конец вагона.

В затемненном тамбуре алел огонек папиросы. Мужчина с желтой папкой под мышкой схватил Харпия за руку.

— Быстрее отворяйте дверь! — зашептал Харпий, давясь словами.

— А милиционер?..

— Да открывайте же, ну вас к черту! Потом… Расскажу потом. Не получается? Отойдите, дайте я…

В тамбур ворвался ветер и громкий перестук колес. Внизу мелькала, неудержимо летела куда-то назад, в темноту ночи, заснеженная земля.

— Проклятье! — уже не таясь, громко выругался Харпий. — Высокая насыпь! Что делать?

Напарник не услышал его. Напрягшись, нагнув голову, он резко бросил свое тело вперед, по ходу поезда, и исчез в снежном вихре.

Втянув в легкие побольше воздуха, ботаник надвинул шапку, схватился за холодные поручни и прыгнул следом.

Согнутые ноги спружинили, смягчив удар, но страшная сила швырнула Харпия вниз. Перевернувшись через голову, он покатился с насыпи и боком ударился обо что-то твердое.

Красный огонек заднего вагона удалялся, мигая маленькой подслеповатой точкой. Вдали замирал шум поезда. Вокруг было пусто. Ветер срывал с земли, нес мелкую снежную крупу.

Тупо ныло плечо. Харпий пошевелил руками, ощупал голову и облегченно вздохнул. Всматриваясь в темноту, проваливаясь в снег, он побрел вдоль насыпи назад.

Мужчина в драповом пальто сидел на снегу, широко разбросав полы, словно подстреленная птица.

— Гольбах, что с вами?

— Дайте руку, шарфюрер. И не орите так громко. А, тысяча дьяволов! Я не могу встать. Нога… Кажется, я вывихнул ногу.

— Этого еще недоставало. Ну-ка покажите. — Харпий, он же шарфюрер Коленда, наклонившись, грубо взял Гольбаха за ногу. Тот взвился, как от удара электрическим током, оттолкнул руку Коленды.

— Осторожнее! Болит же…

— Ничего, ничего, это скоро пройдет, — забормотал Коленда и подумал: «Перелом кости!»

Руки Гольбаха беспомощно лежали на снегу. Он не мог встать и бессильно повернулся на бок, тихо и зло ругаясь по-немецки.

От мысли о том, что с ним тоже могло случиться что-то подобное, когда прыгал с поезда, у Коленды неприятно похолодело под сердцем. Оказаться таким беспомощным здесь, около железной дороги, в степи… Милиционер, наверное, уже проснулся, поднял тревогу. От станции к станции полетят приказы, начнутся поиски. Далеко ли уйдешь с немцем, который самостоятельно не ступит и шагу. Нет, им не удастся скрыться. Их обнаружат и схватят, как только рассветет, возьмут голыми руками. Тогда — конец.

«Конец… конец… конец… — настойчиво стучало в мозгу Коленды. — Неужели Гольбах не понимает, в каком положении мы оказались? Сломал ногу… Идиот. Даже не подозревает, что ему уже не вырваться…»

Склонив голову к земле, немец жадно, по-собачьи хватал ртом снег.