Помоги проекту - поделись книгой:
— Будем считать, что Кобец, — кивнул полковник. — Год рождения?
— Тысяча девятьсот четвертый, пан следователь. Старый уже, помирать скоро, а я еще надеялся… — Он осекся, испуганно глянув на полковника, думая, видимо, что тот перебьет его. Но Шелест молчал. Он слушал. На его лице промелькнула заинтересованность. Кобец заметил это, зашевелился, заскрипел стулом. — Виноват я, знаю… Судите. Зато дома теперь я, на своей земле. Может, еще вернусь, поживу немного. Пан следователь, я вам, как на исповеди, ничего не утаю. Не мог больше, измучился душой. Родной край во сне видел каждую ночь, бог святой свидетель.
Полковник сморщился, как от зубной боли.
— Авторитетный свидетель, ничего не скажешь… Оставьте, Кобец. Говорите, куда направлялись и откуда, что привело вас сюда.
— Домой я шел, на родную Гуцульщину. В Верхотурье родился, и могилы родителей остались там. Меня в селе, может, еще и не забыли, вы опросите людей, они скажут.
— Спросим, не беспокойтесь. — Шелест подпер рукой щеку, повторил: — Верхотурье, Панас Кобец, родился в 1904 году. Так? А теперь давайте условимся вот о чем. О своих сновидениях будете рассказывать потом. Сейчас говорите по существу, не отклоняйтесь. Я слушаю вас.
Кобец скорбно склонил голову.
— Хорошо, хорошо… Мне уже все равно. Записывайте, пан следователь. Родное село я покинул в двадцать втором. На заработки подался, на чужбину. Жил сначала в Чехии, потом у австрийцев. Если прикажете, опишу все, каждый свой день от рождения. В Чехии мыл вагоны, в Австрии полы красил, работал землекопом, по имениям нанимался. А годы шли. Началась война. Отправили меня немцы в Саарбрюкен, на литейный завод. Днем таскал чугунные чушки на спине, с ног валился, а на ночь — за колючую проволоку толкали. Били. Картофельной ботвой кормили немцы. Одним словом, была собачья жизнь. Не буду врать — пошатнулся. Не выдержал. Согласился записаться в их войско добровольно… Одели меня в немецкую шинель. Был я в зенитчиках, подносил снаряды. Этого не утаишь. Целых два с половиной года. Под конец войны стояли в Берлине. Когда начала подходить русская армия, убежал я на запад, в американскую зону. Занялся коммерцией. Но кем я там был для всех? Пришельцем, чужестранцем безродным. Кому не лень, тот и пинает тебя. Придушили налогами. Полиции каждый день взятку давай. А где возьмешь, чтобы давать?.. Одному не дал, другому — беда! Инспекторы явились, опечатали лавку. Обвинили, что торгую гнилой колбасой. Затаскали по судам… Тоскливо было на сердце. Часто вспоминал свой край, зеленые полонины. Потянуло на старости в родную сторонку, ой как потянуло, пан следователь! А как возвращаться? Если бы не та служба у немцев… Но что было, то было, деваться некуда. Решил перебираться через границу тайком, чтобы никто не слышал и не видел. Перейду, думал, на советскую сторону, перебьюсь где-нибудь год-два, а потом и домой, в свою хату… Семьи у меня нет, один как перст, кто старого спросит, где бродил по свету? Кому я буду нужен? Вот так и решил. Да глупство допустил большое. Прихватил с собой этот пистоль…
Кобец посмотрел на парабеллум, лежавший на столе. Грустно покачал головой:
— За триста марок купил у одного немца. На всякий случай припас. Домой же не близко, через три границы идти пришлось… Думал, только ступлю на свою землю, выброшу пистоль к дьяволу, не нужен он будет. Ну, а как наткнулся уже на советской стороне в лесу на солдата — испугался. Тюрьмы испугался, пан следователь. Выстрелил несколько раз.
— Гранату бросал тоже с перепугу? Вот деньги. Двадцать две тысячи советскими купюрами. Фальшивые. Вы их тоже купили у «одного немца»?
— Нет, пан следователь. У американца купил. Что фальшивые, не знал. Бог свидетель, не знал. На «черном рынке» там все есть: и рубли, и доллары, и франки… Не мог я возвращаться домой нищим.
Несколько минут Шелест сидел, будто углубившись в свои мысли. Казалось, он забыл о задержанном, но Петришин видел, как из-под полуприкрытых век полковник внимательно изучал человека, назвавшегося Кобцем, ощупывал его с головы до ног, оценивал.
— У вас все? — Шелест встал, вышел из-за стола. — Слушать вас было, бы очень интересно, Кобец, если бы не одна маленькая деталь. О ней вы забыли вспомнить. Давайте взглянем вместе. Скажите, пожалуйста, что это такое?
Из небольшой записной книжки в синей обложке полковник вынул клочок бумаги, подошел к Кобцу.
— Вот она, эта деталь. Видите?
Кобец сидел неподвижно. Униженное выражение с его лица исчезло. Лицо будто окаменело. Глаза спрятались куда-то вглубь, в уголках рта появились жесткие складки. Вместо убитого горем старика на стуле сидел уже другой человек, тот самый стреляный волк, которого два дня назад схватили пограничники как нарушителя.
2
Полковник медленно прочитал вслух:
— «Прими, Вепрь, и помоги предъявителю этого. Связь будем поддерживать через него. Оставайся на старом месте. Выполняй все, что тебе прикажут. Слава Украине!» Многое не ясно. Во-первых, кто такой Вепрь?
Кривая улыбка появилась на лице Кобца. Он нагло взглянул на Шелеста, откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу, слегка покачивая тяжелым сапогом.
— Вепрь — дикий кабан; водится в лесах и лакомится желудями. Ему и адресовано письмо. Это нетрудно понять.
Полковник спрятал бумажку.
— Я тоже так думаю. Можно узнать, где находится логово этого грамотного вепря?
— Когда-то, э… не знаю вашего звания, простите… Когда-то в этих краях жил вельможный пан граф Бадени. Он любил охотиться. За то, что ему указывали тропы диких кабанов, граф платил. Кажется, такое правило существует и теперь, охотники обещают проводникам награду. Конечно, цена бывает разная. Одно дело — вывести на куропаток, на жалкого зайца, а когда на секача… Вепри встречаются не часто. Цена будет высокая.
— А мы торговаться не собираемся, — сухо бросил полковник. — Не привыкли, чтобы нам ставили условия. Запомните это раз и навсегда. Будете говорить правду — на суде это учтут. Слушайте, Кобец, или как вас там, — продолжал полковник, — мы же узнаем все, что нам надо. Нам будет известно ваше настоящее имя, мы установим, кто вы, откуда, зачем пришли сюда, узнаем о каждом вашем шаге. Но для этого потребуется какое-то время. Может, не следует ждать? Подумайте.
— Упоминание о графе Бадени не понравилось вам. Уж лучше я помолчу. Куда спешить?
Полковник пожал плечами.
— Дело ваше. Молчите. И с каждым днем будете терять шансы на смягчение приговора. Один шанс вы уже упустили только что. Вепря мы знаем, Кобец. Вепрь — это Гринько Горишний, в прошлом — участник бандеровской шайки Мацюка. Письмо вы несли ему.
Майор Петришин был готов ко всему. С самого начала допроса ждал он минуты, когда Шелест назовет имя Горишнего.
Кроме оружия и фальшивых денег у задержанного были отобраны кисет с табаком, коробка спичек «Комета», складной нож и огрызок карандаша. Осмотр вещей и одежды Кобца ничего не дал. Оставались пистолет и две обоймы патронов. Едва заметная царапина на одной из пуль показалась Петришину подозрительной. Он присмотрелся внимательнее и увидел, что след на черной лакированной поверхности пули девятимиллиметрового калибра оставлен инструментом с мелкой насечкой, возможно плоскогубцами. Не очень надеясь на успех, майор разрядил патрон. Вместе с крупинками зеленого пороха на стол выпал свернутый в трубочку кусочек бумаги…
Петришин прочитал записку и призадумался. Он хорошо помнил, кому принадлежала когда-то кличка «Вепрь». Но это было давно. С тех пор много воды утекло. По-другому сложилась жизнь у бывшего Вепря — простого крестьянского паренька, которого бандиты под страхом смерти увели было в свою шайку. Неужели Петришин ошибся в нем? Неужели его односельчанин, которому он, Петришин, помог найти свое место в жизни и стать человеком, все эти годы умело маскировался, прикидывался, что давно порвал с прошлым, а в действительности оставался врагом, готовым каждую минуту ударить в спину?
Нет, Петришин не хотел верить, что лысый нес письмо Горишнему. Майор решил поднять старые архивы, пересмотрел десятки документов, протоколов. Другой «Вепрь» не значился нигде. В документах встречался лишь один под такой кличкой — Грицько Горишний. Он фигурировал в деле о националистическо-террористической группе эсэсовца Федора Мацюка, разбитой в 1944 году при попытке прорваться за границу.
Документы подтверждали то, что майору было хорошо известно. Ничего нового найти не удалось. Правда, мог существовать еще какой-нибудь Вепрь, о котором чекисты сведений не имели. Но это было маловероятным. Среди последышей из бандеровского охвостья двух с одинаковыми «псевдо», как правило, не встречалось. Майор не помнил такого случая в своей практике. Но могла быть, конечно, и непредвиденная случайность.
Внести ясность мог только тот, у кого нашли письмо Вепрю — сам Кобец. Но ни Петришин, ни Шелест не тешили себя мыслью, что задержанный выложит все сразу, как только переступит порог кабинета полковника. И они решили пустить пробный шар, назвать имя Горишнего.
Во время допроса Петришин ждал, как же будет реагировать задержанный, попадут ли они с полковником в цель.
Майор не предполагал, что последние слова Шелеста, словно обухом, ударят Кобца, выведут его из равновесия. Зная, как вел себя задержанный при переходе границы, Петришин приготовился к встрече с хитрым врагом, умеющим владеть собой. Побледневшее, испуганное лицо лысого вызвало у майора удивление, отвращение и… разочарование.
Кобец с усилием проглотил слюну, размяк. Упоминание о Горишнем было для него неожиданностью. Петришин увидел это.
Вяло махнув рукой, Кобец проговорил невнятно, бесцветным голосом:
— Дайте собраться с мыслями. Я устал, мне плохо. Завтра… буду давать показания. Завтра не будет поздно?
Полковник нажал кнопку звонка.
Лысого плохо слушались ноги. Он пошел к двери, пошатываясь как пьяный. У порога оглянулся, хотел что-то оказать, но только пожевал губами и отвернулся. Петришин перехватил его взгляд. Это был взгляд затравленного зверя, наполненный бессильной злобной ненавистью.
Обитые темно-вишневым дерматином двери мягко закрылись за ним.
3
Шелест обошел вокруг стола, остановился против майора, заложив руки за спину.
— Сидите, сидите… Что теперь скажете, психолог? Не изменили своего мнения?
— Нет! Кобец имел задание встретиться с Горишним. Это уже ясно. Но я убежден по-прежнему; Горишний такого посланца не ждал. Органической связи с бандеровским сбродом он не имел никогда. В молодости проявил малодушие, это так. Но не думайте, Терентий Свиридович, что я защищаю Горишнего, потому что помогал ему устроиться после всех бед…
— Я так не думаю, Арсений Тарасович. Продолжайте.
— Когда он стоял передо мной в яру, заросший и оборванный, плакал и клялся, что его насильно затащили в бандеровскую стаю, я не верил ни одному его слову. В детстве мы с Горишним вместе лазали в чужие сады… Мне хотелось разрядить в него обойму. Я пожалел, что не встретился с ним на полчаса раньше. Но он не врал мне. Материалы следствия сохранились. Было установлено, что Грицько Горишний, или Вепрь, как грозно окрестил его Гандзя-Мацюк, оказался среди бандитов не по своей воле. Его увели в лес, угрожая расправой. Он находился у Мацюка недолго, на его совести нет преступлений. Больше того, Горишний, как выяснилось, спас от смерти старого почтальона Богдана Проця и его дочь с хутора Вербцы. Банда пришла на хутор, когда мы уже догоняли ее. Мацюк приказал повесить почтальона, а хату его сжечь за то, что он приносил людям газеты. Горишнему удалось предупредить старика, и тот с дочерью успел бежать. Проць все это показал на следствии. Зафиксирован в документах и еще один эпизод. О нем рассказал милиционер Кушнир. Бандиты схватили его в лесу, подстрелив под ним коня. Милиционеру удалось уйти с бандитского бивуака, причем Горишний видел, как тот уползал в кусты, и не препятствовал побегу. На очной ставке с Горишним Кушнир узнал его и подтвердил все это. Горишнего простили. Эти факты надо учитывать, Терентий Свиридович.
— Никто и не собирается брать во внимание только то, что не в пользу Горишнего. — Шелест постучал согнутым пальцем по записной книжке, в которой лежала записка к Вепрю. — Главарь банды, конечно, знал, что Горишний не принадлежит к верным ему головорезам. Почему же через столько лет старые «друзья» вспомнили о Вепре и сочли нужным установить с ним контакт?
— Им стало известно о дальнейшей жизни Горишнего, — сказал Петришин. — После ликвидации банды он вскоре вернулся в свое село. Мне думается, те, кто направили Лысого сюда, рассуждали примерно так: Вепрю удалось выскользнуть из-под пуль пограничников в Гнилом Яру, о его связи с бандеровцами советским органам госбезопасности неизвестно, Горишний сумел замести следы, скрыть прошлое. Конечно, своего прошлого он боится. Если напомнить ему про старое да пригрозить, он будет выполнять все, что от него потребуют. Как видно, Гандзя-Мацюк где-то на Западе снова всплыл на поверхность и протягивает свои щупальца сюда. Жаль, мы прозевали его в сорок четвертом… Мацюку сейчас понадобились на советской территории свои люди. Вот и пришлось вспомнить Горишнего. Естественно, исчезновение Кобца вызовет у его хозяев за границей тревогу. Они будут догадываться о его провале. Но вряд ли и после этого оставят Горишнего в покое. Они уверены, что Вепрь известен только им, а мы о нем ничего не знаем. Не исключено, что к Горишнему еще раз явится кто-нибудь с «приветом».
— Может и такое статься, — согласился полковник и утомленно спросил: — Какие же ваши предложения?
— Послушаем, что скажет завтра задержанный. Мы не знаем главного: какие у него были виды на Вепря. Ну, а потом придется поговорить с Горишним откровенно.
На лице Шелеста промелькнула тень. Он крепко сжал губы, задумался. Седая голова склонилась, оперлась щекой на твердый кулак. Оголилось запястье руки. Розовый широкий рубец спускался от ладони вниз, прячась в рукаве белой рубашки.
Кабинет погрузился в сумерки. За окном в небе проплыл треугольник разноцветных огней, послышался размеренный гул моторов. Разворачиваясь над городом, рейсовый пассажирский самолет шел на посадку.
«Десятый час», — подумал Петришин. Он хотел было тихо выйти, вызвать для полковника машину.
Шелест вдруг негромко заговорил:
— Был у меня друг. Львовский столяр-краснодеревщик. В один день принимали нас в партию. Сидели в одной камере в «Бригидках». Хороший товарищ был, настоящий коммунист. Под Гвадалахарой франкисты выбросили белый флаг. Сергея и меня послали к их окопам парламентерами. Шли мы без оружия, в полный рост, открыто. Фашисты и ударили из пулемета. Я приполз к своим, обливаясь кровью, а Сергей уже не поднялся… Мы были молоды. Мы тогда еще не распознали всей глубины подлости тех, кто стоит по ту сторону баррикад. За доверчивость расплачивались дорогой ценой. Людям надо верить. Но сначала надо убедиться, что они люди. Слышите, Арсений Тарасович? — голос полковника зазвенел металлом. — Чувства свои кладите на одну полку, а трезвый ум — на другую. Я понимаю вас. И я не против Горишнего. Споткнулся хлопец в молодости, что же, на свалку его, чертом на него смотреть всю жизнь? Неверно! Но не спешите, майор, с откровенностью. Я буду рад, если вы окажетесь правы. У Горишнего еще все впереди. А проверить его придется. Поручите лейтенанту Валигуре.
Раздался телефонный звонок. В темноте щелкнул рычаг.
Секунду Шелест слушал спокойно. Потом резко встал.
— Где? На мосту? Да не мямлите вы! Докладывайте как следует!
Тревога в голосе Шелеста передалась Петришину. Он почувствовал: случилось что-то неприятное. Невольно майор тоже поднялся, прислушиваясь к каждому слову.
— Комендант пойдет под суд, — уже спокойно бросил в трубку Шелест. — Надо было предупредить меня. Значит, надежды никакой? Сейчас еду. Ждите.
На столе вспыхнула лампа. Свет упал на гневное лицо полковника. Он глухо пояснил:
— Кобец разбился насмерть. Проезжали через мост, он выбросился из машины с пятнадцатиметровой высоты. Его везли в открытом газике. Комендант, видите, распорядился покрасить спецмашину… Завтра, майор, Кобец уже ничего не скажет нам.
НА МАЛЕНЬКОЙ СТАНЦИИ
1
Каждый, кто путешествовал по железной дороге через Киев и дальше на юго-восток от Днепра, непременно проезжал станцию Даньки. Аккуратный домик вокзала летом утопает в зелени пышных акаций, в густом сплетении дикого винограда, а зимой, надев белый наряд, деревья прикрывают вокзал полупрозрачной белой стеной.
Фасад вокзала весело сияет ночью широкими окнами, бросая на перрон, на рельсы яркие пучки света. Днем на станции Даньки почти всегда безлюдно, пусто. Жизнь начинается поздним вечером. С первыми огнями зал заполняют пассажиры с чемоданами, рюкзаками, корзинами. Три скорых поезда дальнего следования, проходя здесь ночью, делают короткие, на две-три минуты, остановки, подбирают пассажиров и мчатся на Харьков, Бахмач, Кременчуг, тревожа тьму перестуком колес и огнями вагонов.
Почти до утра не гаснет на станции свет, открываются и закрываются тяжелые стеклянные двери, мелькают в окошках руки кассиров, работает почтовое отделение, книжный киоск и буфет.
В буфетном зале в этот вечер все места были заняты. Струйки сизого папиросного дыма плыли под потолком. На прилавке пыхтел, посвистывал пузатый самовар. Ловкая черноглазая официантка сновала между столиками, балансируя подносом, подавала круто заваренный чай и пенистое пиво.
Сквозь приглушенный гул голосов плавно лилась из репродуктора мелодия вальса и молодой девичий голос мягко вторил оркестру:
— Маруся, можно погромче? — взглянув на репродуктор, сказал официантке мужчина лет тридцати пяти с шелковисто-пшеничной шапкой волнистых волос. Он сидел за столиком в углу, обеими руками, большими, крепкими, со следами машинного масла, держал бокал с пивом.
Официантка кивнула ему и метнулась к репродуктору. Далекий девичий голос птицей влетел в зал и заполнил его.
— Хоро-шо поет, — мечтательно проговорил белокурый. — Слышите, дядько Пилип? Голос у нее, как у Степанидиной Оксанки. Правда?
— Душевно, по-нашему, — согласился сухонький усатый старичок, сидевший напротив. На серой тужурке старика, перехваченной узеньким ремешком, тускло поблескивал орден «Знак Почета». Отодвинув бокал, старик слушал протяжную мелодию, слегка покачивая в такт головой. — Люблю хорошую песню. Слушаешь и… Ты чего смеешься? — повернулся старик к третьему за столом — круглолицему юноше в черном бушлате с желтым трафаретом «ЧФ» на погонах. — Думаешь, только вам, молодым, песня душу греет, а как усы поседели, то уже и нет?
— Так они же у вас еще, как смола, — расплываясь в улыбке, моряк поднял бутылку. — Налить, отец?
— А ну его, твое пиво, — отмахнулся старик. — Что вы в нем нашли хорошего? Ты лучше Кириллу добавляй, видишь, как он посасывает, Да поди узнай, как с местами на Харьковский, а то две пересадки придется делать тебе до Севастополя.
— Успеем, отец.
— Ну, так что же ты ему сказал? — старик, улыбаясь одними глазами, придвинул свой стул к белокурому Кириллу, возобновляя прерванный песней разговор.
Мужчина со следами машинного масла на руках обвел взглядом собеседников:
— Сказал я ему так: хотя ты и руководил, Трофим Саввич, машинно-тракторной станцией пятнадцать лет, а делаешь неправильно. Кто тебе разрешал продавать колхозам машины в таком виде? Там, мол, не разберутся, а ты и рад? Не приму, говорю, эти два трактора, и точка. Расхлябанные, разбитые. Ты их приведи сначала в порядок, потом мы будем с тобою сватами. А он — в крик, накинулся на меня, расшумелся… А, говорю, значит, так? Хорошо! Предупредил председателя колхоза — и на станцию. Поеду в обком, выложу все, что думаю, а тогда увидим! Не пройдет номер Трофима Саввича.
— Верно! Приказано продавать исправную технику, такую и продавай, не крути. А Трофим разбаловался. Его давно осадить надо было, — вставил дедок. — Вот провожу Сашка, и я в область загляну. Поговорю с кем надо…
Но белокурый уже не слушал старика. Опершись руками о столик, он пристально смотрел в глубь зала. К его лицу медленно приливала кровь.
В буфет только что вошла группа пассажиров. На сапогах и валенках белел снег. Не увидев свободных мест, люди толпились у входа. Они ничем не отличались от тех, что сидели за столиками или расположились в зале ожидания напротив. Две пожилые женщины, закутанные в теплые платки, с корзинами в руках; молоденький лейтенант в лихо сдвинутой набок ушанке; высокий мужчина в свободном драповом пальто, с кожаной папкой в руках; низенький толстяк в очках с острой, клинышком, бородкой; девушка лет девятнадцати в короткой заячьей шубке.
— Кого высматриваешь, не невесту, случаем? — улыбнулся старик.
— Сейчас, сейчас, дядьку Пилип, — голос Кирилла сорвался до шепота. Он медленно поднимался со стула. — Или я сейчас сплю, или… это такая невеста, что я из нее… душу вытрясу!
Кирилл быстро пробрался меж столами к буфету. Мужчина с острой бородкой подошел к стойке, протянул буфетчице деньги, взял пачку «Казбека» и повернулся к выходу.
Кирилл загородил ему дорогу. Схватив толстяка за лацканы пальто, рывком притянул его к себе. Их лица сблизились, будто они изучали друг друга. В тот же миг в воздухе мелькнул тяжелый кулак. Отлетели в сторону очки. Мужчина с бородкой, охнув, спиной грохнулся о буфетный прилавок. На кафельный пол полетели бутылки и бокалы.
Испуганно закричала официантка. Пассажиры, только что вошедшие в зал, повернули к двери. Мужчина с папкой в руке рванулся было к стойке, но, будто раздумав, круто повернулся и тоже исчез за дверью, махнув полами пальто.
— Попался, подлюга! Думаешь, забыл тебя? Да я и через сто лет тебя, гада… — захлебываясь от злости, Кирилл навалился на толстяка. Острая бородка заломилась вверх, толстяк захрипел, судорожно разинув рот.
Моряк схватил Кирилла сзади, кто-то повис у него на руках. Толстяк с бородкой вырвался, брызгая слюной, закричал:
— Хулиган! Товарищи, вы видели? Пустите меня, я… я… Как он смеет?!
Реденькая прядь упала ему на лоб, из разбитого носа на бородку сбегала струйка крови.
Пассажиры, возмущаясь, заговорили громко, все сразу, окружили Кирилла. Энергично расталкивая толпу, на место происшествия спешил милиционер.
2
— Стало быть, Сирченко Кирилл Дмитриевич, место работы колхоз «Перемога». Ай-я-яй! Известный в районе человек, механик передового колхоза — и на тебе! Что же это вы, гражданин Сирченко? Нехорошо, несолидно.
Милиционер укоризненно покачал головой, вздохнул и положил на стол лист бумаги. Вынув из кармана авторучку, начал старательно вытирать перо клочком газеты. В комнате дежурного по станции воцарилась угнетающая тишина.
Русый механик, тяжело дыша, настороженно следил за каждым движением толстяка с бородкой. Тот сидел на краешке дубовой скамьи, нервно подергивал плечами, прижимал платок к распухшему носу.
Поделиться книгой: