Мифы нового времени

– Да он что-то болеет в последнее время, сердце прихватывает.

– А ты чего хочешь?

– Да вот Вас поздравить хотел...

– А сам-то ты, чем занимаешься?

– Учусь в университете, сочиняю музыку, пою в ансамбле…

– Поешь? А какие песни? Эти, наверное, сатанинские, иностранные? Вон, какая у тебя прическа, как у этих волосатиков, рокеров? А ты вообще, православный?

– Конечно, православный, а песни я всякие пою…

– Парень, ну ты и наглец, – в голосе майора появились металлические нотки, единственный его глаз колко, не мигая, по-змеиному смотрел прямо в душу. – Да ты знаешь, куда ты пришел? Здесь содержатся враги православной Греции, которые забыли свои корни, продались всем этим коммунистам, анархистам и всяким там англо-американским хиппарям.

У Костаса все похолодело внутри. Он никак не ожидал такого поворота событий. А тем временем тюремщик все больше и больше приходил в бешенство. Все испуганно затихли, чутко прислушиваясь к разговору.

– Отрастил, понимаешь, волосы как у хиппи и нагло заявился ко мне. Да ты знаешь, урод, что отсюда есть только два выхода – или ногами вперед, или крыльями – на небо?

Он засмеялся довольный своему экспромту, остальные тоже с готовностью захихикали.

– Ну что Вы? У меня не было никаких таких намерений, я хотел только Вас поздравить…

– Не было никаких намерений? А мы сейчас это проверим…

Он подозвал кого-то, наверное, своего адъютанта и что-то сказал ему на ухо. Тот убежал и минут через десять пришел с каким-то военным в черном халате и с чемоданчиком.

– Для начала мы тебе сделаем нормальную прическу. Потом дальше будем разговаривать.

Тюремный парикмахер, которым оказался тот самый военный в халате, за считанные минуты лишил Костаса его шикарной шевелюры. После этой унизительной экзекуции майор критически посмотрел на студента и сказал с усмешкой:

– Вот теперь ты настоящий православный грек.

Все пьяно загоготали.

– На вот выпей за мое здоровье, да не просто так, а произнеси тост.

– Да здравствует Греция! Да здравствует господин майор!

– Я что-то не слышу радости и особого энтузиазма в твоем голосе, искренности в нем нет. Ну ладно, ты за меня выпил. А где подарок? Перстень – это мне твой отец подарил. А ты что мне подаришь?

– Я могу спеть для Вас.

– Валяй, но только пой наши, греческие песни. Если начнешь петь на иностранном языке – пристрелю. Для подтверждения серьезности своих слов, он вытащил из кобуры пистолет, снял с предохранителя и положил на стол перед собой.

Костас из последних сил терпел все эти издевательства и был готов взорваться в каждую секунду, а тут еще такой случай представился, вот сейчас он может схватить пистолет и выстрелить в эту наглую тупую физиономию ненавистного Циклопа. И только неотступная мысль об Элен удерживала его от этого крайнего шага. Ведь он пришел сюда, чтобы хоть что-то узнать о жене, попытаться вытащить ее отсюда. И он все выдержит, и через все пройдет ради нее, ради их любви.

– Ну, давай пой, чего ждешь. Если хорошо споешь, и мне понравится, я выполню любую твою просьбу, я ведь знаю, что ты сюда не из-за подарка пришел. Но если не понравится – я тебя расстреляю.

Он опять мерзко захохотал. Вдруг Костасу показалось, что он уже где-то слышал этот отвратительный смех. Но то, что он впервые видел Спироса, можно было биться об заклад.

– А Вы выполните свое обещание?

– Слово офицера.

Майор ухмыльнулся и подмигнул собутыльникам.

– Но мне нужен какой-нибудь музыкальный инструмент. Бузуки, например.

Спирос распорядился, и мгновенно принесли инструмент.

Костас начал петь. Он никогда еще так не пел, и никогда еще у него не было такого вдохновения. У Костаса опять, как в день знакомства с Элен, было ощущение, что он поет только для нее. Он пел все громче и громче. Спирос и его сослуживцы прекратили пить и есть, сидели не шелохнувшись, полностью обратившись в слух. Заключенные в камерах прильнули к тюремным окнам, сторожевые овчарки перестали лаять, голуби слетели с крыши и расселись на подоконниках начальника, как будто специально, чтобы послушать пение Костаса.

Прошло уже три часа, а он все пел и пел, и уже все пальцы были стерты в кровь, сел голос… Потом он сказал:

– А сейчас я спою вам свою новую песню, которую посвятил своей горячо любимой жене, она называется «К моей Эвридике».

И он вновь запел, и как будто и не было тех трех часов, и он уже не чувствовал боли в пальцах и голос его был снова свежим и звонким. Костас пел о том, как страдает без любимой, как ему плохо, и белый свет не мил, и что он ищет ее днем и ночью, и будет искать всю жизнь, пока не найдет, и они непременно встретятся и обязательно будут вместе, если не на земле, то на небе… И, как будто, разгладились грубые лица тюремщиков, просветлели, появилась в их бесцветных глазах какая-то чуждая им одухотворенность, и унеслось их сознание куда-то далеко-далеко, где они когда-то были молодыми, любили и были любимы, и были полны надежд и чаяний на добрую, светлую и счастливую жизнь…

И, еще и еще, исполнял он на бис эту песню. И уже совсем обессиленный и опустошенный замолчал, сделав заключительный поклон. Слушатели, не сразу выйдя из транса, азартно и громко зааплодировали. Спирос тоже расчувствовался, по-отечески обнял Костаса и сказал:

– Молодец! Мне и моим друзьям понравилось твое пение. Ты прямо как тот Орфей. И я сдержу слово офицера. Так зачем же ты ко мне пожаловал?

Костас рассказал ему об Элен, когда и как была арестована, и что она ни в чем не виновата, и если господин начальник будет добр, то он разрешит им встретиться, а может быть, даже совсем отпустит ее домой.

Спирос подозвал своего адъютанта и что-то долго шептал ему на ухо. Тот ушел.

– Я все понял. Я выполню свое обещание. Я отпущу твою жену. Только у меня есть одно условие. Ты пойдешь через вон тот плац к тюремным воротам, – он показал рукой в окно – не оглядываясь, а твоя жена последует за тобой. Но если до выхода из ворот тюрьмы ты оглянешься – она будет застрелена. Ты согласен?

– Спасибо, господин майор, конечно, я согласен, я полностью полагаюсь на Ваше благородство.

– Вот и хорошо. Сейчас приведут твою Эвридику. А пока давай выпьем на прощанье.

Он налил себе и Костасу по полстакана узо – вонючей греческой самогонки, они, молча, не чокаясь, выпили. Тут вернулся адъютант и доложил, что все готово.

– Ну, с богом. Сейчас тебя проводят к выходу из здания, там сразу начинается плац, и ты медленно пойдешь, как мы и договаривались, не оглядываясь. А я буду смотреть в окно, если оглянешься…– он ласково погладил рукой лежащий на столе пистолет, – ну, ты все знаешь…

Когда Костаса выводили из здания, он краем глаза сбоку увидел высокую женскую фигуру в черном длинном одеянии с капюшоном на голове, полностью скрывавшем лицо. У него екнуло сердце. Неужели это Элен? – с надеждой подумал Костас. Раздалась команда:

– Пошел!

Он медленно, весь, обратившись в слух, с трудом, от страха и напряжения, передвигая одеревеневшие ноги, вступил на плац. Заслышав за собой тихие, легкие, явно женские шаги, он обрадовался и немного успокоился. Прикусив до крови нижнюю губу, чтобы раньше времени не заговорить с Элен, он шел по, казалось, бесконечному плацу, представляя, как совсем уже скоро обнимет свою обожаемую жену. Вот и конец плаца, Костас перешагнул через ограждавший его бордюр, сделал еще несколько шагов, и вдруг услышал, как Элен громко вскрикнула, видимо она запнулась за бордюр. Костас помимо своей воли, машинально оглянулся, в тот же миг прогремела пулеметная очередь, девушка еще раз вскрикнула, упала как подкошенная и замолчала. Он уже, ничего не соображая, бросился к ней, приоткрыл ее капюшон и обомлел, это была не Элен. Костас стоял на коленях перед только что погибшей девушкой, он был в полной растерянности, совершенно не понимая, что происходит. Конечно, было безумно жаль эту неизвестную ему женщину, но с другой стороны, это значило, что его жена еще возможно жива…

За его спиной раздался знакомый смех, он оглянулся, это был весьма довольный собой и своей шуткой Спирос с друзьями. И тут Костаса осенило, он вспомнил, где уже слышал этот мерзкий хохот.

– Я все понял, я тебя узнал, это ты убил мою Элен!

– Что? Что ты сказал? Да, как ты смеешь, сопляк?

Циклоп выхватил пистолет и всю обойму с яростью разрядил в Костаса, но и на этом не успокоился, в бешенстве, сверкая единственным глазом, хрипя и брызгая слюной, он стал топтать коваными сапогами уже безжизненное тело.

Но Костасу было уже все равно, его душа стремительно летела к Элен, к его Эвридике. Для того чтобы, наконец, им снова встретиться, пусть и на небе, и уже больше никогда не расставаться…

Павел Ремнев

Подвиг

В потоке теплого воздуха Дима вышел из метро и расстегнул куртку. Для ранней весны было очень тепло, даже жарко. Большое мартовское солнце стояло в зените, и с крыш неспешно капало: к мокрому асфальту протянулись длинные сосульки, похожие на длинные старческие пальцы с уродливыми артритными суставами.

Грязный снег лежал тут и там беспорядочными кучами. Стороны сугробов, обращенные к солнцу, напоминали грязную губку: такие же пористые и черные. От них текли грязные ручейки, исчезая в канализации, забранной частой решеткой.

 Оглянувшись по сторонам, Дима быстро перебежал дорогу: «зебра» «зеброй», а если полицейского рядом нет, водители и не посмотрят, что пешеход переходит дорогу в положенном месте: обматерят, обдадут грязью, им это раз плюнуть. Парень нашел укрытие в стеклянном павильоне остановки. Присел на лавочку и достал плеер. Пропал окружающий мир с шумом машин, сигналами, навязчивой аудиорекламой. Сгинул за пеленой звуков. Дима вытянул ноги и прикрыл глаза. Его автобус еще не скоро, можно даже и подремать чуть-чуть. Но прошла всего пара минут, как его легкую дрему прервал посторонний звук. Словно писк назойливого комара, он продирался через музыку в наушниках, отвлекал гудением. Гудением?

Дима широко распахнул глаза и резко сел. Прямо на него, по тротуару, по левой стороне, летела огромная иномарка. Огромной она показалась Диме только в первую секунду. Через мгновение, он понял, что это обычная «Тойота», хоть и навороченная, последней модели. Еще почему-то Дима обратил внимание на девушку, сидящую за рулем. В эту секунду, он еще не понимал, что ей сужено стать его убийцей. Мир вокруг них остановился, как в стоп-кадре, и Дима успел увидеть, как побелели пальцы на руле, а в широко распахнутых глазах плещется паника и какое-то детское недоумение. Машинально он вытащил из ушей наушники, и в эту секунду «Тойота» на полном ходу врезалась в остановку. Дима в нелепом, отчаянном жесте вытянул перед собой руки и закрыл глаза, ожидая неминуемого удара. Но его не последовало. Вместо этого, спустя несколько секунд, он понял, что находится уже не на улице, а в помещении.

Комната, в которой оказался Дима, была загромождена огромным количеством книг и больше всего походила на какую-то частную библиотеку. Такой вывод Дима сделал, обнаружив в центре единственное кресло с торшером за ним. Кресло было изрядно потертое, но на вид очень удобное. А книги, в основном, были старые, с потрепанными, излохмаченными корешками. Их явно не щадили, а вытаскивали из полки по-простому – зацепив пальцем за корешок. Десятки забитых стеллажей стояли ряд за рядом, образовывая настоящие букинистические джунгли. Впрочем, в кажущемся беспорядке, Дима углядел систему – проходы между стеллажами, образовывающие улицы среди книжных полок, начинались от маленькой комнатки с креслом, и расходились в разные стороны, словно лучи.

 Дима прошел по одному лучу, потом по второму – но ничего: все они обрывались у глухой стены крупной каменной кладки. Вздохнув, он вернулся назад, и уселся в кресло, стоявшее в центре комнаты. Было светло, хотя источников света видно не было. Взяв одну из книг, Дима начал читать, но вскоре отложил ее – она была ему знакома. Взял другую – то же самое. Тогда он сел и постарался вспомнить, как он попал сюда. По всему выходило, что Дима совершенно неожиданно вдруг оказался в этой библиотеке. Перебирая в памяти последние события, он восстанавливал хронологическую цепочку. Вот он идет на учебу… Садится в метро. Выходит на своей станции…

– Да, а дальше самое веселое! – неожиданно под ухом раздался ехидный голос.

Дима вздрогнул и вскочил с кресла. Небрежно опираясь на спинку кресла, за ним стоял пожилой мужчина: язык не поворачивался назвать его стариком, хотя лет ему было явно немало. Аккуратно расчесанные седые волосы закрывали шею, спускаясь на спину. Седая борода, скрывавшая усмешку, была внушительной и ухоженной. Глаза, черные и блестящие, смотрели с проницательностью. Дима внутренне поежился. Эти глаза, казалось, проникали в самую душу.

– Вы кто?

Старик, нимало не смущаясь, обогнул освободившееся кресло и спокойно в него уселся, положив ногу на ногу с жеманством настоящего денди.

– Я тут был, но просто не показывался, мой дорогой Дмитрий. А называть меня можешь Дедушкой. Собственные внуки меня мало любят, так что называй меня так. Знаешь, все равно ведь люблю этих проказников…

Дедушка поправил модный тонкий галстук, а потом подумал и ослабил узел, расстегнув на стильной сорочке верхнюю пуговицу.

– Что поделать, тренд…, – пожаловался он. Но черные глаза старика впились в лицо Димы. Этот взгляд резко контрастировал с его развязными манерами и постоянной улыбкой. – Приходится носить, как ни крути. Всем хочется хорошо выглядеть, ведь так?

Дима нейтрально кивнул.

– А как я здесь оказался? – он никак не мог отыскать в памяти момент, когда он попал в эту комнату.

Дедушка засмеялся, обнажив здоровые, желтоватые зубы. – О, нет-нет! Будет лучше, если ты вспомнишь сам. А то устроишь тут истерику, понимаешь. – Произнеся последнюю фразу, он вдруг сильно стал похож на Ельцина, только с бородой. – Я тебя слегка подтолкну, а ты вспоминай, вспоминай. Ты вышел из метро, перешел дорогу и тут… – Дедушка сделал приглашающий жест, типа, продолжай.

– Так, я сел на лавочку, ждать свой автобус.

– Прекрасно! – непритворно восхитился Дедушка его умственными способностями. – А дальше?

Дима нахмурил лоб и подавил желание почесать в затылке. И вдруг внутри у него все похолодело. Потому что он вспомнил. Вспомнил дикий визг тормозов, вспомнил, ни с чем не сравнимое, шуршание, которое раздается, когда шипы на покрышках рвут асфальт, вспомнил панику и изумление в глазах девушки за ветровым стеклом. Как будто девушка, сидевшая за рулем новенькой «Тойоты», не летела через всю остановку, сшибая хлипкую пластмассовую конструкцию, как метко брошенная бита сносит тщательно выстроенные городки.

 И все, следующий кадр на ленте его памяти – уже эта библиотека без окон и дверей. Дима судорожно вздохнул. Легкие будто бы поразил спазм. Старик посмотрел на него с выражением, которое можно было бы растолковать как уважение.

– А я в тебе не ошибся. – Задумчиво протянул он. – Ты не стал вопить и плакать. Молодец.

Дима не слышал его. В памяти снова и снова прокручивались последние мгновения. Он сглотнул и по-новому посмотрел на Дедушку.

– Так я что…

Дедушка засмеялся, откинувшись на спинку кресла.

– Нет, мой маленький друг, ты все еще не в тех местах, которые можно назвать Елисейскими полями.

– Но я ведь умер? – Дима в упор посмотрел на старика.

– Не совсем, – уклонился от ответа тот. – Но я зацапал тебя и твою душу до того времени, как она, влекомая крылатыми вестниками смерти, пересечет реку Стикс, откуда возврата нет… – Он замолчал, сделал значительное лицо, и расхохотался через секунду, испортив весь эффект. – Ну, ты знаешь, бла-бла, что в итоге суть не меняется – ты между жизнью и смертью.

Дима скрестил руки на груди.

– Тогда зачем вы меня спасли? Зачем я вам?

Старик поаплодировал, деликатно постучав большими ладонями друг о друга.

– Ты потрясающе понятливый мальчик, – восхитился он. – Действительно, ты мне нужен, и тебе придется исполнить мою волю. – Он подчеркнул слово «придется» – и как будто среди шелков на мгновение зазвенела сталь. – Ты садись.

Дима огляделся и увидел позади себя маленькую табуретку. Когда он сел, Дедушка продолжил.

– Я собираюсь провернуть маленькую революцию. Ну, знаешь, стану таким маленьким Саакашвили, но во вселенских масштабах. – Он неожиданно посерьезнел. – Меня зовут Кронос.

Возникла пауза. Черные глаза старика буравили Диму так, что он физически чувствовал покалывание. Но глаз Дима тоже не отводил и молчал. Так продолжалось, наверное, минуту, пока старик, наконец, не сдался. Черные глаза сверкнули и он продолжил.

– Давным-давно, один мой нерадивый сынок меня обманул и убил. Ну, хорошо, пусть я пытался убить его первым, но ему повезло как-то больше. Не суть важно, это история давно минувших дней.

– Я знаю эту историю. – Дима, как ни странно, успокоился. Мифы он знал и любил. – Вы пожирали своих детей, а вместо Зевса вам подсунули камень в простынке. А Зевс тем временем воспитывался в пещере на отдаленном острове. А когда он вырос, он сверг и убил вас. Так?

Кронос хмыкнул.

– И все-то он знает… Начнем с того, что это был не совсем камень… Ты же не думаешь, что я такой идиот, что не отличу собственного сына от камня? Она подбросила мне другого ребенка. Но в остальном ты прав. Только Зевс не убил меня до конца. То ли не знал как, то ли просто не смог. Через сотни лет я возродился, но по-прежнему не до конца. Я не имею сил в реальном мире и не могу действовать там напрямую. Знаешь, такой Волан-де-Морт древнегреческого разлива. Но, хочу тебе сказать, мне такое положение дел совсем не нравится.

Дима внимательно взглянул на Дедушку. Лицо старика потемнело. Прибаутки кончились. Громадная ладонь впилась в ручку кресла. Затрещало дерево, сжатое безжалостной рукой.

– Я хочу вернуться, хочу вернуться, полным сил, и могущественным, как никогда! Хочу, чтобы вся моя проклятая семейка заплатила за свое предательство! Хочу, чтобы они плакали и молили у моих ног, пока я буду одного за другим низвергать их в черное небытие, из которого нет возврата!

Он откашлялся.

– Вопросы?

Дима покачал головой:

– Никаких.

Старик загоготал. Настроение у него менялось каждую минуту. Отсмеявшись, он продолжил, выдерживая тот же деловой тон.

– Вот и славно. Ты мне нужен. Если уж я сам не могу прийти в мир, я буду действовать через тебя. Сделаю тебя своим агентом, будешь у меня как Бонд, а я буду как английская королева. – Он снова захохотал. С полок упали несколько книг.