Прогулки по Риму

Тем не менее ужинать группа отправилась практически в полном составе — в прежние вечера всегда кто-нибудь да откалывался от общей компании.

Вообще уследить за всеми нашими туристами могла только Лара. Все пятьдесят шесть человек были внесены в ее список, и я видела несколько раз, как во время ужина или завтрака она пересчитывала нас глазами, примерно как делают воспитатели детских садов. Она следила, чтобы никто из нас никуда не опоздал, нигде не потерялся и не заболел.

Итак, мы отправились в ресторан. Я лично выбрала согласно рекомендациям Лары морепродукты.

— Мясо надо есть во Флоренции, а в городах, стоящих на морском берегу, вроде Неаполя и Рима, стоит попробовать свежие креветки, кальмары и мидии, — объяснила она.

У меня чуть не потекли слюнки.

— Почему нас не возят на автобусе? — возмущался хромающий на обе ноги толстяк. — Такие расстояния пешком пройти не каждому под силу!

— На большинстве улиц Рима действует запрет для проезда любого транспорта, кроме личных автомобилей и мотоциклов. Чтобы проехать на автобусе, надо брать специальный пропуск. Он стоит дорого, и его трудно получить. Так сохраняется исторический центр, — ответила ему Лара.

С этим было не поспорить, и мы пешком все-таки притопали в ресторан. Когда я спускалась по лестнице вымыть руки, ноги у меня гудели не хуже, чем у марафонца.

«Нежные люди эти римляне, — думала я. — Все-то у них древнее, хрупкое, ценное… А у нас в Москве — раз, два! «Зарядье» сломали, гостиницу построили. Она тридцать лет простояла — громадный срок, пора ломать! На месте храма вырыли бассейн, через двадцать лет его засыпали, опять построили храм! Колизей, правда, тоже был возведен не в поле, а на территории бывшего дворца Нерона, но он простоял все-таки больше тысячи лет, а после разрушения и восстановления возраст его скоро перевалит уже за вторую тысячу. Отчего бы не построить и на его месте громадный стадион? Прибыль бы приносил несоизмеримо большую, чем сейчас. А то стоит махина без дела, и бродят по нему только туристы да кошки. У нас не так. Все для людей. Джипы и трамваи, автобусы и рефрижераторы прутся прямо по историческим местам, потому что пешком ходить далеко, да и некогда. Русские — люди свободолюбивые! На чем хотят, на том и ездят! Где хотят, там строят! Что им Италия? Какой такой Рим? Несчастных пятьдесят человек вывезти из ресторана не могут — нужно специальное разрешение! Сплошная экономия и бережливость. Императорам и тем жалко было себе новые памятники ставить! Старым памятникам головы отрубали — новые присобачивали! Позор! Уж у нас если рушить, так под корень! До основанья! И уже после этого войти в Европу. И всем показать, что такое настоящая свобода!»

Пока я так иронизировала сама с собой, все уже уселись за специально накрытые для нас длинные столы. Официанты быстро ходили по проходам и собирали информацию.

— Ку-ра? — спрашивали они наших туристов. — Каль-ма-ре?

Большинство выбрали «куру». Может быть, потому, что очень проголодались с утра и боялись не наесться морепродуктами, а может быть, дичь больше по вкусу нашему человеку. Я попросила «кальмаре» и белое вино по совету Лары. Толстяк заказал к курице пиво, а возлюбленная предпочла мороженое. Спутник же ее из солидарности с ней и назло Ларе выбрал красное вино. Вообще же ресторан на нас не произвел приятного впечатления. Скорее он был похож на столовую среднего пошиба. Правда, в других залах столики стояли, как во всех приличных местах, по отдельности и даже были украшены цветами и уютными лампочками под шелковыми оранжевыми абажурами, но то помещение, где посадили нас, явно оставляло желать лучшего. Впечатление было такое, что для нашей группы в спешном порядке освободили старый склад или подсобный подвал. Официанты тоже не отличались обычной для итальянцев расторопностью и весельем. Лица у них были напряженные, усталые, и торопливость, с которой они пытались разнести блюда, была не похожа на обычное желание персонала поскорее накормить и ублажить уставших туристов.

Однако то, что оказалось у меня на тарелке, вскоре поглотило все мое внимание и, по совести, оказалось выше всяких похвал. Таких свежих, сочных, толстенных кальмаров я никогда не ела в родной стране. Очевидно, все дело было в том, что к нам на кухню кальмары поступают в мороженом виде, а эти еще несколько часов назад плавали в море.

Я искренне наслаждалась едой, чего совсем нельзя было сказать о моих спутниках. Кто-то со странным видом все-таки ковырял вилкой, а большинство, отодвинув тарелки в стороны, морщили носы и жаловались, что курица несвежая, а грибную подливку страшно взять в рот, такая она одновременно кислая и соленая.

— Так скажите об этом Ларе! — предложила я.

Но Лара, как назло, куда-то запропастилась, и жаловаться было некому. У меня настроение тоже было испорчено сложившейся ситуацией. Кому приятно радоваться в одиночку, если рядом с тобой сидят голодные люди? Я быстро выпила свой бокал вина. Меня не обманули и с «Дольче вита». Вино в самом деле было превосходно на вкус. Остальные же мои соотечественники несолоно хлебавши потащились в гостиницу. Когда я выходила, юная возлюбленная еще с брезгливым видом ковыряла ложечкой мороженое, а ее спутник сотрясал воздух рассуждениями о том, что к нам относятся хуже, чем к свиньям, но его никто не слушал и никто ему не отвечал. Официанты с такими же злыми лицами уносили тарелки с едой, а мне было наплевать на его сентенции. К тому же такой неприятный случай произошел с нами впервые.

С утра голодные экскурсанты набросились на Лару. Сначала она выслушала наши претензии довольно холодно.

— Не может быть! — сказала она. — Ни у кого и никогда не было претензий к этому ресторану. Возможно, вам просто не понравился специфический вкус оригинальной подливки?

Но когда жалобы туристов приняли массовый характер, она аккуратно записала что-то в своей книжечке и кротким голосом сказала, что все выяснит.

— А! Рука руку моет! — с глубокомысленным видом изрек толстяк и поведал собравшимся, что он, бедный, был вынужден поздно вечером идти в супермаркет за колбасой. Девчонки-подружки в ответ на его слова дружно заржали, а влюбленная парочка с ехидцей поинтересовалась у Лары, могут ли они рассчитывать, что всех нас накормят хотя бы сегодня, или надо идти искать пропитание самостоятельно.

— Я все улажу! — терпеливо повторила Лара.

Тут к нашей гостинице подъехал автобус с красными боками, и все ринулись занимать места, чтобы ехать на осмотр очередных достопримечательностей. Вечером Лара, как всегда, назвала нас «господами» и пригласила ужинать.

— Господ прокисшей подливкой не кормят! — Возмущению туристов не было предела.

Лара спокойно и хладнокровно обвела всех своими выпуклыми голубыми глазами.

— Я имела разговор с хозяином ресторана, — сообщила она. — Он лично приносит всем свои извинения.

— Подумаешь, она имела разговор! — фыркнули подружки.

— Извинениями сыт не будешь! — возмущенно замахал руками вынужденный покупать колбасу толстяк, а его дамы поддакнули ему нестройным визгливым хором.

Больше Лара нам объяснять ничего не стала, подняла повыше розовый бант на тонкой указке и повела нас гуськом на другую сторону улицы. Единственный мотоциклист, которого в этот момент угораздило оказаться перед нами, без всяких внешних признаков неудовольствия терпеливо ждал, пока мы, пятьдесят с лишним человек, не торопясь и разинув рты, перетащимся через узкую улицу.

Вскоре мы оказались у ресторана, уверенные, что Ларины успокаивающие слова не более чем отговорка и нас снова надуют — еще хорошо, если обойдемся без расстройства желудка. С таким настроением мы миновали знакомый уже вход и направились к нашему подвалу, стараясь не смотреть в сторону красиво убранного основного зала. Но к нашему удивлению, в подвал нас не повели. Официанты выстроились в проходе, преграждая дорогу. Лара осталась сзади, пересчитывая всех по головам, и мы не сразу поняли, что приятный рокот итальянских приветствий — приглашение пройти в основной зал. Перед нами были совсем другие люди. Их лица светились улыбками доброжелательности, никаких признаков холодности и неудовольствия не было и в помине. Нас рассадили, словно дорогих гостей. Так и казалось, что сейчас откуда-нибудь из динамиков грянет туш. На середину зала вышел пожилой смуглый человек в белом пиджаке и черном галстуке-бабочке. Он сделал взмах рукой, показывая, что будет сейчас говорить. Лара подошла к нему и встала рядом, приготовясь переводить. Человек начал свою речь. Он говорил эмоционально, и лицо его выражало то искреннее негодование, то вдруг становилось огорченно-просительным.

— Этот господин — хозяин ресторана, — объявила Лара. — Он вышел, чтобы публично попросить у вас прощения за произошедший вчера инцидент. Он говорит, что утром уволил вчерашнюю бригаду официантов, и объясняет произошедшее тем, что вчера его самого не было в ресторане, а набранная им недавно команда из бывшей Югославии не оправдала его надежд. В отсутствие хозяина эти люди решили сделать свой бизнес — открыли подвальное помещение и использовали его как дополнительный зал для туристов. Выручку же из основного зала прикарманили.

В этом месте хозяин поднял глаза к небу.

— Боже, зачем ты посылаешь мне таких людей? — невозмутимо перевела Лара. — Сегодня он устраивает для вас праздничный вечер! Этим он хочет загладить свою вину и не допустить разрыва контракта с туристической фирмой, который немедленно последовал бы по моему настоянию.

Человек в белом пиджаке взял руку Лары и с молящим видом приложил ее к своему сердцу.

— Поэтому сегодня все напитки и дополнительные блюда для вас подаются бесплатно! — закончила Лара с большим достоинством и аккуратно отняла от груди хозяина свою руку.

Мы все захлопали. Честно скажу, такого количества вина я не пила еще никогда в своей жизни! «Дольче вита» лилась рекой, я опять ела так понравившиеся мне кальмары, а другие — телятину, пиццу, лазанью, курицу в знаменитом грибном соусе и тающие во рту сладкие пирожки и мороженое. Лара же, как это бывало почти всегда, не принимала участия в пиршестве. Убедившись, что мы заняты едой и не нуждаемся больше в ее присутствии, она исчезла. Мы развлекались без нее как могли, хозяин лично подходил к каждому и спрашивал, нет ли каких претензий, и никто из нас не подумал, что мы получили халявный банкет исключительно благодаря железной руке Лары.

— Трудно было объясняться с хозяином? — на следующий день спросила я ее.

— Итальянцы — разумные люди, — ответила она. — Они дорожат всеми заключенными контрактами. Трудно было убедить хозяина, что его обманули официанты. Пришлось провести маленькое расследование. А когда хозяин понял, что выручку за вечер те прикарманили, он испугался, что его могут заподозрить в сговоре. Укрывательство от налогов в Италии хуже разрыва любых контрактов.

Наши туристы обсуждали произошедшее еще пару дней.

— Подумать только, он надел белый пиджак и бабочку, чтобы попросить у нас прощения! Где это такое увидишь в Москве? — щебетали девчонки.

— Заграница, блин! — глубокомысленно заметила теща толстяка.

— А мне жалко тех уволенных официантов! Здесь, в Италии, так плохо с работой! На что они теперь будут жить? — пропела юная влюбленная, отрываясь от обыденных поцелуев, и я заметила про себя, как уже неоднократно замечала раньше, что в состоянии любви человек становится добрее.

— Не надо было кормить нас испорченными продуктами! Хорошо еще, что мы все не угодили в больницу! — назидательно провозгласила Лиза, подводя итоги дискуссии.

А меня почему-то больше всего интересовало, куда Лара исчезает по вечерам. Я как-то осторожно ее об этом спросила. Ответ прозвучал весьма буднично. Она рассказала, что у нее есть небольшая квартира в Риме, в прелестном месте, и она предпочитает ночевать дома, если не едет с туристами куда-нибудь в другие города. Фирма бронирует ей место в гостинице вместе с туристами, но даже если утром приходится очень рано вставать, Лара все равно уезжает домой. Фирма не возражает, потому что таким образом экономит на ее номере, зато Лара всегда должна находиться в пределах мобильной связи и в любое время приехать своим ходом по надобности туристов.

— У вас, наверное, есть собака или кошка? — спросила я, ибо только так могла объяснить Ларину привязанность к дому.

— Нет, — ответила она. — Но у меня есть маленький балкончик, на котором в горшке растет деревце. Не у всех в Риме есть такая привилегия. Лоджии, террасы или простые балкончики, как у меня, очень ценятся. И хотя квартирная плата очень высокая, — вздохнула она, — я не могу от него отказаться! Поэтому, когда работаю с туристами в Риме, всегда возвращаюсь к себе. А уж когда уезжаю, деревце поливает соседка.

И я поняла, что она не обманывает меня и что действительно небольшое деревце в горшке является тем магнитом, который притягивает ее.

Глава 7

Фонтан Треви

Поезда пришлось ждать почти сорок минут. Татьяне Николаевне это было удивительно, как и то, что метро здесь оказалось некрасивым — стены переходов темно-серые, бетонные, изгаженные дурацкими рисунками и надписями; сам поезд медленный и шумный. Среди пассажиров преобладала молодежь, встречались и группы туристов, часто русских, но много было и выходцев из Азии. Впрочем, выбирать не приходилось: Лара предупреждала, что в этот час по Риму разъезжать безопаснее всего на такси, но Татьяна Николаевна чувствовала себя под защитой. Метро так метро, ей было даже интересно.

Им еще удалось сделать пересадку — они успели на последний поезд. Татьяна Николаевна молча следовала за своим спутником: она не хотела особенно разбирать, куда именно они едут — после прогулки по ночному Форуму она стала вполне доверять Цезарю. Вышли они на станции «Барберини» и куда-то направились узенькими грязноватыми улочками.

Нужно отметить, что поговорка «Рим стоит на семи холмах» соответствует действительности. В этом городе гораздо больше крутых подъемов и спусков, чем, к примеру, в Москве, хотя так говорят и про нее. Холмы Рима не срыты историей — по ним ходят люди, на них стоят светские здания, обычно не выше пяти — семи этажей, и церкви. Все это существует веками, и никому не приходит в голову строить здесь ни небоскребы, ни подземные гаражи.

Улочка то спускалась вниз, то опять начинала карабкаться кверху, и Татьяна Николаевна невольно замедлила шаг — натерла ногу. Вдруг откуда-то из-за спящих домов послышался явственный шум — так мог шуметь большой водопад, — а вместе с ним донесся до нее и разноязыкий гомон толпы.

— Это здесь, — сказал Цезарь.

Они вышли из-за угла, и Татьяна Николаевна ахнула точно так же, как и я, когда мы сюда приехали с группой. Это был знаменитый фонтан с Нептуном и упряжкой коней. Но только наше путешествие состоялось днем, а Татьяну Николаевну Цезарь привел сюда ночью, когда здесь еще красивее. Подсвеченная прожекторами, вода казалась необыкновенной голубизны. Белые каменные чаши бассейна и ниспадающие потоки воды подчиняли себе все пространство даже ночью заполненной людьми площади. Каменные барьеры со скамьями образовывали что-то вроде амфитеатра, и везде — на скамьях, на ступенях, на каменных ограждениях — сидели, стояли, веселились и разговаривали люди — современная шумящая толпа. И так далеко было этой толпе до мрачных трагедий древности, что Татьяна Николаевна тоже заулыбалась — вот, мол, и более поздние времена чего-то стоят!

— Побудь здесь, я скоро вернусь, — совершенно не романтичным голосом сказал ей Август, подтолкнул к барьеру и исчез.

Не было его довольно долго. Посидев лицом к фонтану, а потом и к площади, Татьяна Николаевна заметила, что толпа вокруг нее находится в непрерывном броуновском движении. Люди группами или поодиночке двигались сначала по направлению к фонтану, а потом от него. При этом группы сталкивались, смешивались, просачивались друг сквозь друга, но никто никого не задевал, все улыбались и мирно расходились в стороны. Некоторые пили воду из фонтана, набирали ее в бутылки, другие освежались, брызгая в лицо, окуная руки, и бросали в фонтан монетки по нескольку раз подряд.

«Интересно, в какой валюте бросают? — подумала Татьяна Николаевна. — Чтобы уж подействовало наверняка, надо, наверное, в евро!» Самой ей и в голову не пришло швырнуть монетку. Тут же на ее глазах две девушки, говорящие между собой на ее родном языке, вытащили из кошельков целую горсть русских медных копеек и с размаху зашвырнули их в бассейн.

«Хотят провести судьбу на разнице в валютном курсе», — усмехнулась Татьяна Николаевна, однако долгое отсутствие Цезаря начало ее беспокоить. Не то чтобы она боялась — здесь не страшно было досидеть и до рассвета, — ее смутили слова Цезаря, что он идет сюда, чтобы найти денег. «Уж не карманник ли он?» — предательски мелькнуло в ее голове.

Русские часто представляют себе плохое. То ли жизнь нас этому учит, то ли пример национального героя — Иванушки-дурачка, который не стеснялся промышлять воровством (свистнул же он Жар-птицу), но только не раз я замечала, что нашему соотечественнику чаще приходит в голову плохое, чем хорошее. Так и Татьяна Николаевна сначала размышляла о мелком воровстве, а потом перешла к думам о терроризме. «Непуганые здесь живут люди, непуганые еще! — пришла она к выводу, наблюдая за площадью. — При таком скоплении народа никаких полицейских! Да еще кругом урны стоят — бомбу туда засунуть милое дело!» Она уже начала пристально озираться, чтобы по возможности предотвратить чьи-нибудь неблаговидные намерения по нарушению общественного порядка (бросаться на амбразуры тоже у нас в крови), как вдруг ее внимание привлекла появившаяся на площади новая группа людей — темнокожие, разного возраста и разных весовых категорий — все они держали охапки роз и с улыбками раздавали их прохожим. В момент у фонтана будто разросся огромный цветник. И среди этих людей Татьяна Николаевна с удивлением заметила вязаный жилет и красную рубашку Цезаря. Он тоже ходил по площади с охапкой цветов и с дурацкой улыбкой вручал их женщинам. И, как заметила Татьяна Николаевна, преимущественно немолодым. Она с облегчением вздохнула. «Может быть, это такой чудесный обычай — дарить ночью людям цветы?» — подумала она, но, приглядевшись, заметила, что, раздав розы, цветочный благодетель безошибочно возвращается к своим осчастливленным клиентам и просит с ним расплатиться. Она также заметила, что некоторые люди, не желая платить, пытались вернуть цветы обратно, но им это не удавалось. Вежливыми и хитрыми улыбками продавцы мимикой и жестами показывали, что это, увы, невозможно — дурной знак, — и людям ничего не оставалось, как повиноваться. Плата за цветок была безумной — целых пять евро, поэтому, когда к ней приблизился один из молодых продавцов, она демонстративно отвернулась, засунув обе руки крест-накрест под мышки. Продавец попытался зайти к ней с другой стороны, но она опять от него отвернулась. Так некоторое время они вращались по кругу, как Солнце и подчиненная ему планета, пока на лице продавца не отразилось негодование. Он произнес вслух ругательство по-английски и тут же отскочил в сторону.

— Иди отсюда! Это моя дама! — Подоспевший откуда-то Цезарь звонко шлепнул его по спине, и тот отошел, зловеще вращая глазами и яростно ругаясь. Цезарь галантно изогнулся и преподнес Татьяне Николаевне розу.

— Бес-плат-но, — сказал он по-русски.

Татьяна Николаевна зарделась, но цветок приняла и изобразила что-то вроде восточного поклона: сложила под подбородком руки лодочкой и несколько раз кивнула. Наверное, со стороны это выглядело глупо, но ей уже три года никто не дарил цветов, и этот простой жест Цезаря ее растрогал.

«Ну и что, что бизнес! Зато красивый, — решила она. — Белый фонтан, толпы людей в разноцветных легких одеждах, и женщины все поголовно с одинаковыми цветами в руках».

— Джим! Ах ты, негодяй и изменник! — послышался вдруг чей-то пронзительный крик, и уже не очень молодая женщина ринулась, словно фурия, сквозь толпу, направляясь к Цезарю. Была она, несомненно, итальянкой: худая, тонконогая, большегрудая и жилистая. Ее крашеные волосы цвета соломы удивительно не вязались с огненными глазами, смуглой кожей и резко вырезанными, как у породистых лошадей, ноздрями. В один момент оказавшись возле спутника Татьяны Николаевны, женщина кинулась на него и стала бить кулаками. Удары сыпались на лицо, голову, бока Цезаря, женщина страшно кричала, размахивала руками и, как показалось Татьяне Николаевне, явственно указывала на нее. Гуляющие люди брезгливо отодвинулись, не желая участвовать в этой безобразной сцене, а Татьяна Николаевна, наоборот, в недоумении застыла на месте, будто на нее напал столбняк. Все это напоминало сцену из итальянского фильма в духе неореализма. Цезарь закрывался от женщины руками, пытался ее успокоить, чуть не умолял, но ничего не помогало. Лицо у нее покраснело, на лбу набухли синие вены, из глаз катились слезы, но град ударов не прекращался.

— Что вы делаете? — наконец опомнилась Татьяна Николаевна. — Зачем вы его бьете? Полиция! Сюда! — закричала она, но ее вмешательство, как оказалось, только ухудшило положение. Теперь итальянка переключилась на нее и, дико крича, размахивала руками прямо перед ее глазами. Казалось, она сейчас нападет и на нее.

— Надя, Надя, перестань! Бей лучше меня! — приговаривал спутник Татьяны Николаевны, пытаясь, не без робости, оттащить агрессивную Надю за талию, но это у него плохо получалось.

Наконец из толпы появился здоровый африканец. Одним коротким движением огромной руки он отбросил итальянку в одну сторону, Цезаря — в другую и спросил, обращаясь неизвестно к кому:

— Что здесь происходит?

Татьяна Николаевна только сумела беззвучно открыть рот. Но Цезарь мгновенно принял униженную позу и робко залепетал:

— Поль, Поль, прости меня! Я подарил этой даме цветок, а Надя поняла это неправильно…

Надя быстро высунулась вперед и опять заорала своим трескучим голосом:

— Все я правильно поняла, шелудивый пес! Стал клеить дамочку прямо на улице, хотя прекрасно знал, что сегодня я здесь работаю, как всегда, на тебя, лентяй! О Пресвятая Дева, за что ты подсунула мне этого Джима, этого негодяя?! А я еще бесплатно пою и кормлю его каждый день, словно настоящего больного!

После этой тирады огромный Поль дал Джиму-Августу сильный пинок под зад и сказал негромко несколько слов.

— Ты понял, негодяй? Ты уволен! — громко и злорадно закричала Надя.

Август опять поднялся и, словно трясущийся пудель на задних лапках, вытянулся перед хозяином:

— Поль, Поль, это недоразумение! Я заплачу тебе за этот цветок, когда у меня будут деньги! Дай мне поработать, Поль, еще хотя бы несколько дней!

Страшная черная рука опять потянулась к Джиму и крепко взяла его за горло.

— Полиция! — изо всех сил теперь закричала Татьяна Николаевна и, по русской привычке защищать всегда более слабого, кинулась на большого негра, закрывая Джима собой.

Толпа вокруг слабо заволновалась: одно дело было, когда между собой разбиралась цветочная мафия, и совсем другое — когда в драку вмешалась иностранка. Странная тишина, в которой слышалось только журчание фонтана, повисла над площадью. Из дальнего переулка показались голубые рубашки полицейских.

— Уходим! — шепнул Наде высокий Поль.

Та гордо хмыкнула Джиму в лицо, выдернула у Татьяны Николаевны из рук сломавшуюся в драке розу, швырнула ее на землю и растоптала обеими ногами. Поль странно уменьшился ростом и растаял в толпе. Надя последовала за ним. Все это заняло считанные секунды.

— Бежим! — Цезарь Август потянул Татьяну Николаевну в другую сторону, и они, просочившись сквозь толпу, ринулись в противоположный конец площади. Несколько минут они в темноте бежали проулками, снова куда-то в гору, пока не оказались на огромной пустой площади с освещенным итальянским флагом. Группа полицейских охраняла высокий подъезд мрачного прямоугольного здания. Если не считать полицейских, площадь была пуста, как и мраморные скамьи по обеим ее сторонам.

Полицейские внимательно на них посмотрели, но ничего не сказали.

«Хоть бы не арестовали», — подумала Татьяна Николаевна, но не сказала этого вслух. Странные события этого вечера и ночи переполняли ее, и она настолько устала, что готова была улечься прямо на одну из скамей.

— Ложись, если устала. Туристам можно, — угадал Цезарь ее мысли.

И она действительно легла, скинув туфли и с наслаждением вытянув ноги. Цезарь остался сидеть рядом с ней, потом, удостоверившись, что полицейские больше не обращают на них никакого внимания, подвинулся ближе и аккуратно положил ее голову к себе на колени.

«Он в этих джинсах сидел и на ступенях у церкви, и прямо на земле», — вспомнила Татьяна Николаевна, но не отодвинулась. От Цезаря исходил запах прачечной и старого белья, но ей было плевать на это.

— Кто эта Надя? — спросила она. — Твоя любовница? Она русская?

— Она не русская, она итальянка, — спокойно ответил Цезарь. Теперь он опять превратился в благородного изгнанника. — В Италии Надя — распространенное имя. Она моя жена, но мы не живем вместе уже давно. Она больна.

— Больна? Чем?

— Она сумасшедшая, — спокойно пояснил он. — Зовет меня Джимом и на дух не признает во мне душу великого Августа.

Татьяне Николаевне показалось, что она читает детскую книжку-перевертыш, в которой одну и ту же картинку можно рассматривать и как положено, и вверх ногами.

— У тебя паспорт есть? — спросила она.

— Ты что, из полиции?

— Нет, но, думаю, в нем написано, как все-таки тебя зовут: Джим или Цезарь.

— Тебе это важно? — В его голосе зазвучали тревожные нотки.

— Важно. С Цезарем интереснее.

Казалось, он успокоился и обрадовался одновременно. Светлые его глаза ласково блеснули во тьме. Он положил себе на колено ее руку и ласково погладил.

— Тогда не волнуйся. Я и есть самый настоящий Цезарь Август.

— Ты лечился в больнице?

— Бывало. Но каждый раз им надоедало со мной возиться. Меня объявляли симулянтом и выкидывали на улицу. Сломить мой дух им не удалось! — Цезарь выглядел гордым, произнося эти слова. Татьяна Николаевна вспомнила отвратительное лицо своего зятя, погубившего дочь из-за московской квартиры, и вздохнула.