Помоги проекту - поделись книгой:
— Так что, может, тебе больше понравится любовь у Диоскуров? — Она уловила насмешку в его глазах.
— Где-где?
— Вон там. Фотографии этих колонн есть во всех путеводителях мира. На этих ступенях стоял Калигула и принимал поклонение народа между огромными статуями близнецов Диоскуров — сыновей Зевса.
— Калигула, кажется, был отвратительный тип…
— Самовлюбленный тиран, нисколько не заботящийся о благе народа! Правильно, что его убили!
— И великого Цезаря тоже убили…
Они помолчали. Потом ее спутник набрал в грудь побольше воздуха и картинно произнес:
— Знаешь, если я, как наследник Юлия и его приемный сын, величал его перед народом выше всех и даже выше себя, если отомстил всем его врагам и говорил, что продолжаю его дело на благо Рима и ничего при этом не хотел для себя… Если я запрещал называть себя «господином» и возвеличивать своих детей, если я старался подражать ему и боролся против роскоши и сохранил сенат, все-таки это не означает, что я действительно в душе считаю Юлия во всем первым.
— Ты как наш Сталин… — сказала, подумав, Татьяна Николаевна. — Тот тоже на словах ставил Ленина выше всех.
— Кто такой Сталин и кто такой Ленин? — высокомерно спросил Цезарь Август.
— Не знаешь? А Черчилля и Рузвельта знаешь? А Гитлера? А Муссолини? — Она подумала, что он ее разыгрывает.
— Понятия не имею, — с невозмутимым видом пожал плечами негр. — Они все жили после меня. Впрочем, Муссолини и Гитлер — знакомые фамилии. Они сделали много хорошего?
— Они ужасные убийцы.
— Вот видишь! Они были твоими современниками, и ты так их называешь! А со времени моего правления прошло две тысячи лет, а меня все еще называют божественным Августом! Чувствуешь разницу?
— Чувствую. — Татьяне Николаевне не понравилось, что ее назвали современницей Сталина и Гитлера — она родилась через пятнадцать лет после войны.
Цезарь Август насупил брови, чувствуя, что, наверное, сказал что-то не то, и взял ее за руку. — Ну ладно, пошли!
— Куда?
— На Палатин!
«Палатин! — подумала Татьяна Николаевна. — Тот знаменитый холм, где жили аристократы… где жил Юлий Цезарь!»
Они свернули с поля, усеянного обломками мрамора, и Август потащил ее по узкой дорожке опять вверх, мимо нагромождения красных каменных развалин.
В темноте Татьяна Николаевна потеряла ориентацию и следила только за тем, чтобы не упасть. Сбоку доносился неясный шум ручья и темнели кусты. Однажды она все-таки задрала голову и увидела наверху, будто на гребне невысокой горы, ряд ровных, одинаковых плосковерхушечных итальянских сосен.
— Ночью вход закрыт, но мы пройдем окольным путем, — сказал Август.
— Ты знаешь здесь все дороги?
— Все дороги ведут в Рим, а дорогу к дому найдет каждый, — ответил он.
Они взбирались все выше и выше, а потом вдруг с высоты заскользили по травянистой тропинке, как ей показалось, наугад, вниз, в темноту. Дальше опять начались развалины каких-то фундаментов, пока Цезарь не остановился с благоговением возле каменных напольных плит, окруженных обломками стен, — все это отдаленно напоминало здание, погибшее от бомбежки.
— Это дом моей Ливии, — грустно сказал он. — Я провел здесь немало приятных часов. Сейчас не видно, но я знаю, что на полу сохранилась мозаика, которой касались ее босые подошвы.
Татьяна Николаевна попятилась к стене, чтобы ненароком не наступить на такое священное место.
— У твоей жены был свой отдельный дом?
— Да, она жила в нем уже после замужества, до переезда во дворец.
— А где жил ты?
— В маленьком доме моей матери. Возле моего собственного Форума. Я построил себе свой Форум — на старом народу стало тесно. Прямо на него выходили окна моей старой спальни — комнатки площадью метров пятнадцать.
— Правитель Рима жил в такой скромной квартирке?
— Народ хотел, чтобы я построил себе дворец. Я его построил, но не любил. В маленьком доме меньше возможности для покушений. Впрочем, в сенат я часто ходил пешком, как и Цезарь. Кроме того, горожане обожали звать меня на помолвки и свадьбы. У меня часто болел желудок после них — скорее всего подсыпали яду, но боги не дали мне умереть от рук отравителей.
«Простой и скромный любимец народа, — подумала Татьяна Николаевна. — Интересно, многих ли он уморил сам?»
Цезарь стоял на склоне Палатина и грустно смотрел вниз. Там белели во тьме стены какого-то здания.
— Это твой дворец?
— Это музей, — сказал он. — У меня ничего не осталось. Только развалины стен, на которые я прихожу смотреть ночью. Да и вид их не приносит мне радости. Я переехал сюда, когда уже стал стар и перестал бояться смерти. А там, внизу, подо мной, простирался огромный цирк. Когда-то он был деревянным, Цезарь обшил его камнем. Я же запретил женщинам во время представлений сидеть в первых рядах — беременным и кормящим не нужно смотреть, как убивают.
— Разве на твоих руках нет крови?
— Есть, конечно. Власть ко мне пришла в восемнадцать лет. И пришлось побороться, чтобы укрепить ее, а потом пятьдесят шесть лет править. Долгих пятьдесят шесть лет. Для сравнения скажу, что Юлий правил всего четыре года. Мне пришлось пережить внуков, на которых возлагал надежды, и в результате усыновить чужого ребенка, Тиберия, чтобы передать ему государство, как это сделал Юлий. Не для его блага, для блага государства. — Он посмотрел на эту русскую назидательно, потому что она ничего не знала. Она жила, как птица, заботами своего гнезда. Так живет большинство, и ее, по всей видимости, нисколько не волновал конечный распад его государства.
«Все они так, — подумал он. — И такие люди потом о нас судят!»
Но Татьяна Николаевна не была лишена воображения. Она смотрела вниз на развалины и видела там призрак огромного цирка, узкие улицы, на которых с трудом расходились двое носилок, рабов в холщовых повязках, матрон в одеяниях со множеством складок, всадников в металлических доспехах на сильных конях, дома бедноты с плоскими крышами, термы, похожие на театры, и театры, похожие на открытые площадки с установленными на них трибунами… И ей казалось, что она тоже когда-то здесь жила. Не царицей, нет — просто горожанкой, благополучие семьи которой зависело от ежемесячной выдачи хлеба, вина и мяса. Со всеми волнениями, всегда сопутствующими жизни женщины, — заберут ли сыновей на войну, удастся ли дочке удачно выскочить замуж. Она интуитивно сумела почувствовать горести и разлуки, ужасы войн и переворотов, в которых женщины снова и снова теряли детей и любимых, и теперь ее собственная короткая жизнь и необходимость умереть перестали казаться ей страшными. Стоя на этом холме, каким-то непостижимым образом Татьяна Николаевна поверила, что время можно обратить вспять и что, покончив счеты с жизнью здесь, в Риме, она может оказаться совсем в другом временном измерении. В первый раз за все последние дни она почувствовала радость от того, что по чистой случайности приехала именно сюда.
Цезарь Август присел у ее ног на обломок колонны и что-то засвистел.
— О чем ты думаешь? — спросила она.
— Понимаешь, — серьезно ответил он, — я помню все. Все события, войны, врагов…
— А друзей?
— У меня не было друзей, кроме матери и моей Ливии. Но я хотел сказать не это. Я не могу вспомнить музыку! Я помню, как произносили речи в сенате, как разговаривал со мной мой врач, как читала стихи моя внучка, тоже, кстати, потом не оправдавшая надежд, но как она пела — я не помню! Я не помню, как пела мне мать! И это свербит мою память и не дает мне успокоиться! Я прихожу сюда по ночам и пытаюсь вспомнить… Иногда это вызывает страшную головную боль.
— Разве не сохранились древние ноты?
Он пожал плечами:
— Я знаю только, что ни одна современная мелодия не созвучна той.
— Попробуй положить на мелодию древние стихи! — придумала Татьяна Николаевна.
— У меня тоже была такая мысль, но не получается!
— Не получается — плюнь! — посоветовала русская. — Может, тогда и музыки никакой не было!
— Мать пела мне колыбельную, — упрямо сказал бывший император.
— Твоя мать — племянница великого Цезаря? — догадалась Татьяна Николаевна.
— Племянница, — пробурчал Август. Он поднял голову и посмотрел на Татьяну Николаевну. — Вот почему ты сказала так? — с горечью спросил он. — Юлий двадцать лет боролся за власть, а был диктатором всего четыре года. При нем в народе не было согласия. Многие боялись и ненавидели его. Его любили солдаты, но простые горожане на стенах терм писали ему издевательские стишки. Он хотел подмять под себя сенат, но просто не смог с ним справиться. Наконец, не исключено, что во главе заговора против него стоял его собственный сын. И что? Люди все равно называют его великим. А я? Я был императором, но сохранил республику. Сенат единогласно присвоил мне титул Божественный. Я правил единолично сорок один год и наконец умер собственной смертью, народ меня прославлял — я отдал ему свою долю по завещанию Цезаря и даже больше, хотя мне пришлось занять для этого деньги. Много денег. Я разбил в Риме сады. Я восстановил курию Помпея. И что же в конце концов? Откройте любую энциклопедию на слове «Цезарь» — там рядом будет стоять имя Юлий! А обо мне, божественном Августе, будут помнить лишь в связи с названием месяца, и то лишь потому, что я собственноручно издал эдикт о возвращении в обиход Юлиева календаря.
— Не переживай, — ответила ему Татьяна Николаевна. — Иногда лучше забыть, чем помнить. Видишь, ты мучаешься, что не можешь вспомнить мелодию, которую пела твоя мать. А если вспомнишь, возможно, ее примутся горланить на всех перекрестках и она тебе опротивет. Так что неизвестно, что лучше.
Цезарь помолчал.
— Надо идти, — вздохнул он. — Ты, наверное, устала и хочешь есть. Днем я ничего не заработал, но, если ты пойдешь со мной, я попытаюсь достать деньги и свожу тебя в ночную харчевню. Чашка кофе и булка с сосиской нам бы не помешали.
Татьяна Николаевна с удивлением отметила в нем эту простую перемену, но ничего не стала говорить. Ей даже стало стыдно, что она в свое время не дала ему денег, но как сейчас вернуться к этому вопросу, не оскорбив в нем императорского достоинства, она не знала.
— Я не хочу есть, — сказала она.
— Все равно пора идти. Меня ждут.
Они еще раз окинули взглядом великие развалины и спустились в метро.
Глава 6
Ужин в ресторане
В один из дней наша группа поехала на прогулку по Риму в открытом красном автобусе для туристов. В том самом, который останавливался у Термини и на котором Татьяна Николаевна каталась с Августом. В самом деле, автобус был так хорош, так весел, так ярок боками, что даже если бы он вез нас не по Риму, а по какому-нибудь среднерусскому захолустью, в нем и то хотелось бы прокатиться. В прекрасном настроении мы заняли места на верхотуре. Сопровождала нас специальный экскурсовод. На первом, самом удобном сиденье расположились мужчина в очках и юная девушка.
— Я еще никогда не был так счастлив, как здесь, в Риме, с тобой, — сказал мужчина, поправил очки и посмотрел на свою спутницу очень серьезно.
— Я тоже, — ответила она, с легкомысленным видом крутя во все стороны головой. — Так много хочется всего запомнить, что не знаешь, куда смотреть в первую очередь!
— Я не могу без тебя жить, пойми это! — прошептал он в самое ухо своей возлюбленной, одновременно улавливая запах ее кожи.
— Я тоже, — повторила она. — Но только давай послушаем экскурсовода!
На одной из площадей в автобус впрыгнула Лара и, как всегда, хриплым от сигаретного дыма голосом объявила:
— Господа! После осмотра фонтанов мы едем ужинать в ресторан! Я буду вас сопровождать. Ужин входит в программу поездки, но спиртные напитки оплачиваются отдельно. Очень рекомендую вам попробовать фирменное белое вино «Дольче вита». К нему вы можете заказать курицу с грибами — главное блюдо местного повара — или морское ассорти с жареным картофелем!
Пока она объясняла подробности вечернего меню, мы успели миновать еще пару площадей и на одной из них объехать кругом необыкновенную витую колонну, про которую экскурсовод не успела нам ничего рассказать, так как микрофон в это время был у Лары.
— Как она надоела со своей навязчивостью и с этими дурацкими «господами»! — сказала девушка своему спутнику. — Наверняка эта «Дольче вита» окажется в три раза дороже, чем какое-нибудь другое вино. Вот возьму и нарочно закажу не белое, а красное!
— Все, что хочешь, моя дорогая! — ласково сказал мужчина в очках и легонько потерся носом об ее щеку.
Вся наша группа любовалась этой парой. Я запомнила их еще по перелету из Москвы — это они сидели рядом со мной и все время целовались. Только один очень полный мужчина, проводивший свой отпуск в сопровождении жены, тещи и парочки каких-то родственниц, поглядывал на героя-любовника со снисходительным выражением лица.
«Знаем, знаем мы эти страсти-мордасти! — будто хотел он сказать своим взглядом. — Не успеет моргнуть, как окажется в ежовых рукавицах. Через год помыкать им будет и эта замечательная девушка (моя жена тоже еще совсем недавно была точь-в-точь такая же), а если не она, так теща, сестра или еще кто-нибудь из родственников».
Но никто из нас не хотел верить в такой конец. А толстяк только ел за троих и на все замечания собственной жены отвечал: «Да, дорогая!» или «Нет, дорогая!» — и после любого варианта ответа потихоньку, чтобы никто не видел, мученически закатывал глаза. Но мужчине с девушкой на его пророчества было наплевать.
— И не надоело им! — заметила сидевшая по соседству девушка, обращаясь к своей подруге. Как и подавляющая половина наших туристок, они путешествовали одни, без мужчин.
— Будь ты здесь со своим парнем, тебе тоже не надоело бы! — ответила ей подруга, а я подумала, что в двадцать лет красоты Рима, наверное, здорово сочетать с поцелуями, но если тебе уже перевалило хорошо за тридцать, то без поцелуев вполне можно и обойтись. Я вспомнила своего мужа, оставленного дома на хозяйстве, и подумала, что, конечно, очень о нем соскучилась, но вместе с тем и рада, что восемь дней моей с таким трудом выкроенной поездки побуду наедине с Римом. Однако девушка, сидящая рядом с мужчиной и небрежно, но вместе с тем по-хозяйски положившая головку на его плечо, была так очаровательна, что я не могла по-доброму не позавидовать ее цветущей молодости и счастью.
Ее спутник был намного старше и выглядел солидно. Темноволосый, невысокого роста, не толстый, он был так аккуратно сложен, что производил впечатление человека красивого, хотя на самом деле красивыми черты его лица назвать было нельзя. У него были густые волосы, лоб без залысин, глаза же скрывали очки — большей частью солнцезащитные, а в помещении он надевал другие — в роговой темной оправе, классической прямоугольной формы. И нос, и рот его не имели каких-то выдающихся признаков, например чрезмерной величины или горбинки, а были так же аккуратно вылеплены, как голова и вся фигура.
Девушка же была просто прелесть. Лет двадцати, тоненькая, стройная, с ногами от шеи, от природы вьющимися русыми волосами, маленьким носиком и нежным розовым ртом. Глаза же ее, когда она смотрела на своего друга, светились восторгом и нежностью, и если она и крутила головкой по сторонам, то только затем, чтобы показать что-нибудь любопытное своему кумиру. Никто из туристов за все дни поездки ни разу не встретил их поодиночке, казалось, эти двое были в группе одним существом. Мы только не знали, были они молодоженами или просто любовниками. Как звали юную девушку и ее спутника, никто не знал: они не обращались друг к другу громко и ни с кем из нас не общались. Они были поглощены собой и, я надеялась, в какой-то степени Римом. Привлекала внимание еще одна заметная пара. Лиза и ее спутник. Я заметила, как она бросала на тоненькую девушку иронические взгляды. Она, видимо, имела какие-то свои соображения по поводу столь неприкрытого выражения чувств. Во всяком случае, я никогда не замечала, чтобы Лиза ластилась к своему спутнику, — наоборот, держалась спокойно, достойно, уверенно, но все-таки немного на расстоянии и, как я поняла, предпочитала разговаривать с ним об искусстве, а не о любви.
Мы начали осмотр с площади Навона. Овал из барочных фасадов зданий прерывался красивейшей церковью, перед которой стоял фонтан. Во многих городах встречаются скульптурные символы наиболее крупных рек. На этой площади, очертаниями повторяющей древний стадион, который действительно когда-то был на этом месте, аллегорические фигуры символизировали Дунай и Нил и, кажется, Ганг. Какая четвертая река была удостоена этой чести, я не расслышала: меня опять отвлекла наша целующаяся парочка. Почему-то мне все время хотелось смотреть на них и радоваться их счастью. Да, существует еще в мире классическая любовь, не канула она в Лету в мире компьютеров и секса в большом городе. Мужчина с девушкой кидали монетки во все фонтаны подряд. Они клялись друг другу, что непременно вернутся сюда.
К следующему фонтану мы шли пешком. Он назывался Треви. Со стороны улицы был виден просто красивый дом, облицованный белым камнем, но вот со стороны площади… Прямо из центра фасада, раздвигая белые колонны, выезжала мраморная колесница с упряжкой каменных коней, которой управлял полуобнаженный Нептун. Из-под вздыбленных лошадиных копыт пенились струи воды, стекая в каменные чаши. Я остолбенела, завороженная этим зрелищем.
— В девятнадцатом веке в этом здании жила русская аристократка княгиня Зинаида Волконская, — откуда-то издалека донесся до меня голос нашего экскурсовода (на каждой экскурсии нам полагался новый гид — то ли для того, чтобы занять работой как можно большее число членов гильдии, то ли у них была своя специализация).
Я пришла в себя и огляделась. По площади сновала толпа праздных, как и мы, людей. Многие сгрудились у самого края воды, другие сидели на теплых ступенях, амфитеатром спускающихся к фонтану. Множество туристов просто толклись в отдалении, устраиваясь в тени домов, чтобы насладиться величественным зрелищем издалека. Между туристами сновали какие-то люди, преимущественно чернокожие, повадками напоминающие карманников. Но вдруг в руках у этих людей появились букеты темно-красных цветов, и в момент площадь расцвела розами.
— Имейте в виду, каждая роза стоит пять евро! — быстро прокричала нам Лара. Дамы быстро попрятали руки за спины, чтобы чернокожие продавцы не сумели нахрапом вручить им цветы. Толстяк сделал вид, что внимательно рассматривает Нептунову конницу, спутник юной возлюбленной выбрал нежный бутон, и только Лизин кавалер с деловым видом отсчитал за букет деньги из солидного бумажника.
Впрочем, юная возлюбленная ничего этого не видела. Светясь счастьем, она крутилась возле фонтана на одной ножке, держа в руке свой продолговатый бутон, снова и снова швыряя монетки в фонтан, хохоча и падая в объятия мужчины.
— Неплохое местечко для жилья она выбрала здесь в Риме! — глубокомысленно заметил оказавшийся возле меня толстяк.
— Кто? — не поняла я.
— Зинаида Волконская. — Он все еще переваривал рассказ экскурсовода.
Его жена добавила:
— И чего ей в Москве не сиделось? Я читала, что раньше здесь, в Италии, была пропасть малярийных комаров! При таком-то скоплении воды! — Две ее родственницы, не отлучавшиеся ни на минуту, согласно закивали, а я отошла. Мне не хотелось думать ни о Зинаиде Волконской, ни о комарах.
Позволив нам еще немного побыть на этой площади, Лара с экскурсоводом повели нас дальше. Мы шли лабиринтом улиц, ненадолго останавливаясь на маленьких площадях возле старых церквей с мозаиками на фасадах и многочисленными мадоннами внутри.
Площадь Четырех Фонтанов оказалась просто перекрестком двух крупных улиц с огромным скоплением народа, машин, туристических автобусов и четырьмя фонтанами на каждом углу. Потом мы еще видели небольшие фонтаны с изображениями тритона, пчелы и смеющихся над черепахами дельфинов. В калейдоскопе улиц и площадей перед нами кружились и множились скульптурные призраки императоров и пап, христианских святых, языческих богов, фигуры животных и колонны зданий, но нигде не было ничего, напоминающего о простом народе. Мне даже захотелось разбавить впечатления чем-нибудь вроде «Рабочего и колхозницы». Я спросила об этом у экскурсовода.
— Вдоль бывшей Аппиевой дороги выставлено несколько раритетов, — сказала она. — Древние надгробные таблички, которые простые римляне еще при жизни писали сами для себя. Это и есть памятники простым людям — пекарям и виноделам, сборщикам налогов и рабам. Некоторые звучат очень трогательно.
Я удовлетворилась ответом, но посмотреть на таблички мне не пришлось. Потом уже, дома, в библиотеке я нашла в книге эти надписи, о которых мне рассказала экскурсовод. Я прочитала их и действительно умилилась. В них через тысячелетия звучала трогательная и наивная вера в богов и житейская мудрость. В городе-государстве одни деятели сменяли других и из экономии сносили головы скульптурам языческих богов. На чужие каменные плечи ставили новые символы — головы императоров. А потом смещали и их, для того чтобы в третий раз на чужих плечах воздвигнуть новые, теперь христианские святыни. А простые люди молились хоть и разным богам, но всегда об одном и том же: о здоровье, детях, хлебе насущном.
Мы закончили свой осмотр на площади Цветов. Памятник Джордано Бруно стоял как раз на том самом месте, где сожгли великого мыслителя. Рассказ об этом омрачил для меня прелестный вид средневековой площади. Утомленная, я уже была готова опуститься на газон, как и другие туристы из разных стран, и ни о чем больше не думать. Но и мои соотечественники, очевидно, тоже устали.
— Мы больше не можем ходить! Пора ужинать! — взмолились две девушки, постеснявшиеся взять с собой в поездку остатки туристического завтрака.
— Хочу курицу с грибами! — поддержал их толстяк.
Экскурсовод пожала плечами, вежливо попрощалась, и мы снова оказались в сопровождении Лары. Переулками она повела нас к ресторану.
— Не забудьте, вино называется «Дольче вита»! — еще два раза, пока
Поделиться книгой: