Помоги проекту - поделись книгой:
Склонив голову, генерал Изотов надолго задумался, глядя в окно. В конце концов он решил для очистки совести поставить в известность о подозрениях Сенькина заместителей начальника ГРУ Бекренева и Павлова.
Несколько дней Сенькин переживал из-за того, что сообщил Изотову о своих подозрениях, ведь этим он поставил под удар прежде всего самого себя: теперь ему могут зарубить планировавшуюся долгосрочную загранкомандировку. Разговор с начальником управления кадров оставил у него пренеприятный осадок. «Но ничего, главное — доложил и дал понять Изотову, что провалы в Америке были не случайны. А он пусть теперь думает», — успокаивал он себя.
Несмотря на это в сердце Сенькина надолго поселилась тревога, которая все больше разрасталась из-за того, что его подозрения могут не подтвердиться. С каждым днем вокруг, казалось, образовывалась глухая пустота, хотя рядом — и на работе, и дома — находились все те же хорошие люди. Но поделиться с кем-либо из них своими догадками о причинах провалов в США и о состоявшемся разговоре с Изотовым он не мог из опасения навлечь на себя неприятности. Единственным человеком, которому он мог излить свою душу и рассказать обо всем, был полковник Гульев, который тоже хорошо знал Полякова по совместной с ним работе в Нью-Йорке в первую командировку.
Между тем продолжавшиеся тогда аресты и судебные процессы в США над советскими нелегалами, которых не успели перебросить в СССР или вывести в другие страны, встревожили весь оперативный состав ГРУ. То, что произошло это из-за предательства кого-то из своих, сомнений ни у кого из сотрудников военной разведки не было. И это обстоятельство еще больше побуждало Сенькина к откровенному разговору с начальником направления Леонидом Александровичем Гульевым. Тот без колебаний согласился принять его.
Они встретились в кабинете Гульева. Помня о предупреждении Изотова о том, чтобы впредь не распространяться о подозрениях в отношении Полякова, Сенькин начал разговор о совершенно другом, малосущественном в их работе. При этом все время держался как-то скованно и неуверенно, потом неожиданно спросил:
— Скажи мне, Леонид Александрович, какого ты мнения о Полякове?
Полковник Гульев удивился: с чего бы это он спрашивает о нем?
— Да как тебе сказать? Сложный он человек. Высокомерный, резкий и с завышенными амбициями. По характеру вспыльчив и груб. В Нью-Йорке мы все сторонились его, боялись, что может облаять ни за что ни про что. Однажды он попросил меня подготовить и отправить нашему агенту письмо.
Выполняя его поручение, я забыл наклеить на конверт марку с обусловленным рисунком. Письмо ушло, а марка осталась у меня. Она до сего времени находится в моем альбоме для марок. Я тогда мог бы, конечно, промолчать, что письмо отправлено без марки, но я все же доложил ему об этом. Если бы ты видел и слышал, что тогда началось: маты-перематы, оскорбления сыпались одно за другим. Как только он не обзывал меня — и коновалом, и безмозглой курицей, и бог знает кем еще. Грозился даже откомандировать в Москву, потом дня через два или три смирился и сказал: «Счастье твое, что письмо было не «боевое», а «учебное»». Что дальше было, ты знаешь: я не потерпел его оскорблений, сообщил кому следует. С тех пор наши пути-дорожки разошлись навсегда. Он остался в нелегальном управлении, а меня перевели в легальную разведку.
Профессиональное чутье подсказывало полковнику Гульеву, что первый вопрос Сенькина — это лишь прелюдия к главному, к чему тот осторожно подбирается. И он уже начал догадываться «к чему» и все же для проверки самого себя требовательно спросил:
— А почему это вдруг тебя заинтересовало мое мнение о нем?
Сенькин молчал, не решаясь начать разговор о главном — о своих подозрениях и о состоявшихся встречах с Поляковым и генералом Изотовым. Поняв окончательно, что Анатолий Борисович далеко не случайно интересовался мнением о Полякове, Гульев снова сердито спросил:
— Ну чего ты молчишь-то? Говори, что случилось?
Сенькин нервно дернулся, медленно встал и подсел поближе к начальнику направления, затем оглянулся на входную дверь и тихим голосом произнес:
— Нас никто не подслушает?
Гульев встал, вышел из-за стола, подошел к двери и закрыл ее на ключ. Вернувшись на свое место, он долго молча смотрел на мучившегося из-за своей нерешительности Сенькина. Тот, начав нервно барабанить пальцами по столу, опустил глаза и вдруг как-то таинственно заговорил:
— Скажу тебе по большому секрету: я серьезно подозреваю Полякова в предательстве наших нелегалов и разведчиков в США. И хотя у меня нет прямых доказательств, я сообщил о своих подозрениях генералу Изотову…
Гульев был шокирован: он никак не ожидал этого от Сенькина, который поддерживал с Поляковым в Нью-Йорке более-менее нормальные отношения.
Сенькин тем временем продолжал рассказывать о содержании беседы с начальником управления кадров ГРУ. Затем сообщил и о состоявшемся один на один разговоре с самим Поляковым о массовых провалах нелегалов и выдворениях из США военных разведчиков.
— Чертовски трудно жить и работать, когда знаешь, что рядом с тобой находится, возможно, предатель — агент ЦРУ, — заключил Сенькин и стал ждать ответной реакции опытного и авторитетного начальника направления Гульева.
Тот долго молчал, потом неторопливо и раздумчиво заговорил:
— Мне кажется, что ты поторопился со своими разговорами с Изотовым и Поляковым. Надо было подождать еще немного…
— А чего ждать-то, Леонид Александрович?.. Ждать, когда он завалит агентурную сеть ГРУ в другой стране, куда его намереваются, по словам Изотова, направить?
— Да, надо подождать, когда и где еще Поляков может проявить себя как предатель.
Сенькин, недовольный тем, что получил не ту реакцию, какую ожидал услышать, скривил губы и сказал:
— А я-то думал, что ты согласишься со мной, поддержишь мою версию в отношении «хитрого лиса».
— Для того чтобы установить и разоблачить Полякова как предателя, нужна «тяжелая артиллерия», а она находится не в наших руках…
— Я что-то не пойму, о какой артиллерии ты говоришь?
— Я имею в виду КГБ и его контрразведку. Обращаться же в КГБ сейчас никто не будет…
— Почему? — удивился Сенькин.
— Потому что у нас с тобой и у нашего руководства нет доказательств для обоснования версии о возможном предательстве «хитрого лиса». У нас только эмоции и нет никаких зацепок. И правильно тебе сказал Изотов о том, чтобы ты о своих догадках ни с кем разговора не заводил.
Гульев кривил душой: он и сам подозревал Полякова в предательстве, но открыто об этом решил пока не высказываться.
Сенькин, как будто загипнотизированный словами Гульева, задумчивым взглядом уставился в окно, потом руками закрыл лицо, словно надеясь на то, что пребывание в темноте прояснит его мысли. После недолгого молчания он вдруг заявил:
— Но если у нас есть хоть одна версия, то ее же надо проверять?!. И заняться этим должен именно КГБ. Его оперативникам стоит только ухватиться за ниточку, и они размотают весь клубок. А если поступить так, как ты предлагаешь, в смысле подождать еще немного, то последствия могут со временем оказаться еще более трагическими для ГРУ. Ты же прекрасно знаешь, что провалы наших разведчиков «в поле» и агентуры все еще продолжаются. И постоянно идет утечка из ГРУ секретной информации. А мы все ушами хлопаем! Из-за этих провалов у нас прикрыли нелегальную разведку. И может получиться так, что один предатель сведет на нет деятельность всей военной разведки и тогда уже ГРУ, наверняка, расформируют. А нам это надо?
— Нет, конечно, — отозвался Гульев.
— Так в чем же тогда дело? — кисло сморщился Сенькин. — Может, мне написать рапорт на имя начальника ГРУ о своих подозрениях и высказать предложение о целесообразности подключения «тяжелой артиллерии» для проверки моей версии?
— Обращаться в КГБ Ивашутин не будет. Во-первых, у него нет конкретных фактов, чтобы подозревать Полякова. Во-вторых, зачем ему и нам с тобой выносить сор из избы, когда нет зацепок. И, наконец, в-третьих, а стоит ли тебе-то совать нос в это дело? Ты же, насколько мне известно, в Нью-Йорке дружил с ним? Но если даже и не дружил, то работал там много лет с ним бок о бок. И потому и тебя могут притянуть за уши к грязному делу. Усекаешь?
Сенькин опять сморщился и сказал:
— Я мог бы, конечно, молчать, но разведывательное дело мне дороже всего. Нет, нам надо вывести его на свет Божий!
Гульев окинул его взглядом, исполненным крайнего скепсиса, и серьезным тоном предупредил:
— Кто знает, возможно, именно тебе придется с ним еще работать. И поэтому нужно держать ухо востро и не подавать вида, что ты подозреваешь его.
— А вот с этим я не согласен с тобой! — воскликнул Сенькин. — Наоборот, пусть он чувствует, что его серьезно подозревают. Только тогда он начнет нервничать и дергаться и может допустить серьезную ошибку. Нет, Леонид Александрович, мы должны тайно отфлажковать его, волка старого, так, чтобы он взвыл и сам выдал себя со всеми потрохами.
Гульев отрицательно покачал головой.
— Еще мудрец Соломон говорил, что всему свое время. Нам сейчас надо поступать так, чтобы Дмитрий Федорович чувствовал себя как рыба в воде. И только при этом условии он, рано или поздно, проявит себя.
Жизненный и оперативный опыт полковника Гульева не позволял ему противиться версии Сенькина, но, чтобы преждевременно не наломать дров, он снова предупредил его:
— Ты, Анатолий Борисович, должен залечь на дно и нигде не высовываться, как советовал тебе генерал Изотов. При встречах можешь, как ни в чем не бывало, перекидываться с ним приветствиями, но ни в коем случае по своей инициативе не вступать в разговор… — Подумав, добавил: — Ты уже сделал свое дело, довел нужную информацию до Изотова, вот пусть он и ломает голову, что теперь предпринять. Давай положимся на его генеральский ум и высокую должность кадровика. Если у тебя появятся какие-то новые веские факты в отношении Полякова, заходи — обсудим их вместе…
Сенькин молча кивнул, согласившись с утешительными рекомендациями полковника Гульева.
Трудный и тягостный разговор с Сенькиным оставил у Полякова тревожное чувство. Оно повергло его на несколько дней в состояние депрессии. Возвратившись из Нью-Йорка в Москву, он полагал, что ничто и никто — ни Дэвид Мэнли, ни Джон Мори — не будет ему мешать спокойно жить и работать в ГРУ. Раньше он даже не предполагал, что на родине будет постоянно находиться под страхом разоблачения. Теперь же, чувствуя себя уязвимым и незащищенным перед одним лишь человеком, бывшим своим подчиненным — полковником Сенькиным, он сделался нервным и раздражительным. Поляков хорошо понимал, что в таких ситуациях надо уметь держать себя в руках, чтобы никто не мог заметить его тревоги и смятения. Но как можно было не переживать и не волноваться, когда каждую неделю в ГРУ приходили неприятные сообщения о новых провалах агентов и нелегалов, а также их связников из нью-йоркской и вашингтонской резидентур военной разведки. И потому каждый день для него превращался тогда в муку мученическую.
Возвращаясь после работы домой, он иногда напивался до чертиков, чтобы снять стрессовое состояние. Однако алкоголь не всегда брал его. Утром он не имел привычки похмеляться и потому его коллеги часто замечали, что полковник Поляков при его-то большой выдержке, почему-то перестал владеть собой, часто не сдерживая отрицательных эмоций. В свою очередь он тоже стал замечать, что вокруг него творится что-то непонятное, как будто нагнеталась атмосфера подозрительности. Самой большой головной болью для него оставался бывший подчиненный Сенькин, которого он опасался из-за того, что тот мог выболтать кому-то о своих подозрениях. С этим он связывал и перенос на неопределенное время очередной долгосрочной командировки в Вашингтон.
Не раз Поляков пытался проанализировать возможные причины отказа в командировке в США, но ничего у него не получалось. «Все настолько туманно и зыбко, — сокрушался он, — что надо бы на все это мне наплевать. — Потом мысленно спрашивал себя: — А что, собственно говоря, произошло? Ну накинулся на меня со своими подозрениями Сенькин, ну и что? Какие у него могут быть улики? Где доказательства? Их нет. Да и свидетелей моих контактов с ФБР ни у кого нет. Разве что в Москве могли засечь тайниковые операции. Но даже и в этом случае никто же за руку меня не схватил. Да и руководство относится ко мне вроде бы нормально…»
Эти размышления несколько успокаивали Полякова, хотя душа его все еще продолжала болеть из-за того, что в США действовал агент ГРУ Дан Драммонд, работавший в ФБР. А боялся он его потому, что тот мог знать о вербовке Джоном Мори советского полковника из военной разведки и сообщить об этом своему оператору из ГРУ Мантрову.
Но несмотря на то что угнетающее чувство тревоги буквально преследовало его, Поляков все же передал американцам через тайник интересовавшие их сведения и сообщение о подобранных лично им местах проведения тайниковых операций на улицах Богдана Хмельницкого и Чернышевского. В ответ он получил новое задание, в котором говорилось: «Объективно нелегальная разведка должна возродиться и снова превратиться в эффективный инструмент ГРУ как по добыванию наиболее ценной информации, так и для ведения разведки в кризисных ситуациях, особенно в военное время. Сведения о ней нас очень интересуют. Идеальным вариантом был бы контроль за восстановлением нелегальной разведки и за последующей работой нелегалов. При этом единственным каналом осуществления такого контроля могло бы быть внедрение вас в руководящий орган вновь создаваемой нелегальной сети ГРУ. В этом плане мы возлагаем большие надежды на вас…»
Ознакомившись с новым заданием ЦРУ, он понял, что спецслужбы США придают нелегальной разведке ГРУ важное значение, и невольно подумал: «Да, я развалил эту особую разведку, а теперь вот мне же и предлагается воссоздавать ее. Когда пыль подозрений немного осядет, можно будет и затронуть вопрос о восстановлении этого подразделения…»
Спустя некоторое время Поляков в угоду американцам, а заодно и желая показать руководству ГРУ, что он ратует за возрождение нелегальной службы, представил заместителю начальника военной разведки Генштаба вице-адмиралу Бекреневу докладную записку, в которой изложил свои соображения: «Современная обстановка в мире и некоторые тенденции ее развития заставляют нас подумать о том, что нам необходимо восстановить работу с нелегальных позиций. Расформирование же бывшего 1-го управления, как показало время, ничего положительного не дало. Ранее существовавшее положение о том, что нелегалами должны заниматься все подразделения ГРУ, не оправдало себя. Для того чтобы нелегальная разведка заняла в ГРУ ведущее положение, необходимо сосредоточить руководство ею в одних руках.
Изложенные мною соображения ни с кем не обсуждались, но мне известно, что некоторые офицеры высказывают обеспокоенность отсутствием работы с нелегальных позиций. Поэтому я, как коммунист и как работник бывшего 1-го управления, считаю себя обязанным доложить свое мнение по этому вопросу. Если мои соображения не соответствуют взглядам руководства ГРУ, то прошу извинить».
Готовя эту докладную записку, Поляков рассчитывал «продвинуть» на руководящую должность себя, как бывшего ответственного работника по подготовке и выводу за границу нелегалов. Но расчеты Полякова не оправдались: никакого решения по его докладной не было тогда принято. И именно в то время для него прозвучал еще один тревожный звонок: в американской газете «Лос-Анджелес таймс» был опубликован отчет о судебном процессе над проваленными Поляковым советскими разведчиками-нелегалами Саниными. В статье упоминалась и фамилия Полякова, участвовавшего в подготовке и переброске Саниных за кордон. Естественно, он струхнул тогда еще больше. Газета огласила на весь мир, что Поляков является советским военным разведчиком. А это означало, что он может стать невыездным. «Ну что ты будешь делать! — сокрушался он, испытывая и страх, и гнев. — Не успели в сознании уложиться события, связанные с провалами в нелегальной сети, и на тебе! Опять ударили как обухом по голове…»
Но Поляков не тот человек, который мог в таком положении потерять самоконтроль и душевное равновесие. А его сравнительно недавняя несдержанность в выплеске отрицательных эмоций, столь внезапно возникшая, так же быстро исчезла. Он был достаточно умен, хитер и профессионален. Решив разведать, что думают об этой публикации и об упоминании в ней его фамилии, он отважился навестить руководителей ГРУ, которых задабривал заморскими подарками. Встретившись с каждым из них один на один, он методом выведывания получил от них успокоительную информацию о том, что не стоит ему волноваться из-за какой-то там публикации в западной прессе. Однако и после этого он продолжал чувствовать себя неуютно, разные темные мысли лихорадочно метались в голове, и главная из них — что же будет дальше, как сложится его судьба завтра, послезавтра, через неделю или месяц…
А буквально через месяц ему сообщили по телефону из управления кадров, что дальнейшее использование его по американской линии в связи с публикацией в газете «Лос-Анджелес таймс» признано руководством ГРУ невозможным и поэтому он переводится на работу в другое управление, которое занималось разведкой в странах Азии, Африки и Ближнего Востока. Бросив трубку на рычажки телефона, Поляков схватился руками за голову: «Ну это все! Конец карьере и прощай заграница!» Сгоряча он позвонил начальнику управления кадров Изотову с просьбой принять его. Тот сразу догадался, почему он напрашивается на прием.
Переступив порог кабинета Изотова, Поляков, к изумлению генерала, без всякого приглашения сел и с напряжением в голосе спросил:
— Вы догадываетесь, Сергей Иванович, почему я к вам пришел?
— Да, я знал, что ты придешь ко мне в связи с переводом в другое управление, — с надломом в голосе ответил Изотов.
— Вот и хорошо! Значит, несправедливость принятого решения по отношению ко мне вы понимаете…
— А чего тут понимать? — прервал его начальник управления кадров. — И какая же тут несправедливость, если обстоятельства сложились не в твою пользу…
— Это какие же такие обстоятельства? — завелся Поляков.
— Во-первых, ты засветился в американской прессе. Во-вторых, в провалах наших нелегалов и разведчиков в США есть и твоя вина…
Поляков сделал вид, что потрясен услышанным, хотя на самом деле это не было для него чем-то новым, ведь данной информацией он давно уже владел.
— Я не понимаю одного: почему вы переводите меня с американского направления разведки, если я нахожусь не за границей, а среди своих, в своей стране?
— Так надо, Дмитрий Федорович. Это решение Павлова и Бекренева. А весь сыр-бор разгорелся из-за статьи в «Лос-Анджелес таймс».
От досады Поляков даже съежился.
— Значит, на обещанной мне командировке в Вашингтон поставлен крест?
Генерал нахмурил брови и, сделав паузу, сказал:
— Из личного расположения к тебе, Дмитрий Федорович, хочу попросить о том, чтобы ты никогда не ставил вопросов перед руководством о возможности поездки на работу в Штаты. Они для тебя теперь закрыты раз и навсегда. Но руководство все же сочло возможным направить тебя в Юго-Восточную Азию на должность военного атташе. И, пожалуйста, не обижайся ни на кого, а не то хуже будет…
Поляков знал и верил, что помощь придет к нему, но не знал откуда. Уверенность его в себе после сообщения Изотова окрепла, но он притворился расстроенным и тихим голосом проговорил:
— Не скрою, Сергей Иванович, вы дали мне много пищи для размышлений…
— Размышлять никогда и никому не вредно.
Сделав обиженный вид, Поляков поднялся, вышел из-за стола и, поблагодарив генерала Изотова за беседу, распрощался с ним.
Через несколько дней Полякова вызвали в кадры, где ознакомили с приказом начальника ГРУ о назначении на должность военного атташе при посольстве СССР в Бирме.
Информация об этом сразу разошлась по всем оперативным отделам ГРУ. Те сотрудники, которые подозревали его в провалах нелегальной сети в США и преданных им офицеров-связников, были ошарашены несправедливым, на их взгляд, подобным назначением. Они судили-рядили, откуда могла идти такая мощная ему поддержка, кто мог стоять за его спиной, но никто из них и подумать не мог, что в данном случае сработали долларовые подарки Полякова нужным людям.
В процессе подготовки к командировке в Бирму военный атташе, резидент Данин получил доступ к более широкому кругу секретной информации. Воспользовавшись высокой должностью, Поляков собрал в разных подразделениях военной разведки необходимые для ЦРУ ценные сведения и за два дня до отъезда в Рангун передал их через тайник американцам, в том числе и сообщение о своей долгосрочной командировке в Бирму.
Глава 3
Бирманский треугольник Бурбона
Предатели предают прежде всего себя самих.
Почти трехмиллионный Рангун встретил военного атташе советского посольства, резидента ГРУ Дмитрия Полякова горячим, летним воздухом, напоенным ароматом бурно цветущей круглый год экзотической тропической растительности. Легкие перистые облачка робкими стайками скользили над расположенными полукругом хребтами Тибетского нагорья, в северной части которого находилась высочайшая вершина страны и всей Юго-Восточной Азии — гора Хкакабо-Рази.
Не успев осмотреться на новом месте, военный дипломат Дмитрий Поляков уже на второй день после долгого полета над высочайшими горами мира был приглашен на ознакомительную беседу с советским послом Андреем Мефодьевичем Ледовским.
— Ну вот! Не успел акклиматизироваться, а уже тащат на «ковер»! — возмутился Поляков. — Нельзя ли перенести эту встречу дня на два-три позже? — попросил он своего предшественника полковника Манохина. — Что там у посла, горит, что ли?
Манохин сделал большие глаза и, покачивая головой, воскликнул:
— Да вы что, Дмитрий Федорович! Шутите, что ли? Или вы в первый раз приехали на работу за границу? Это же посол! Он здесь — главный и самый большой начальник и может каждого из нас запросто откомандировать на родину.
— Тогда передайте ему, что я еще не оклемался после долгого перелета из Москвы.
Сбитый с толку Манохин, не говоря ни слова, поспешил ретироваться из комнаты, в которую поселился новый военный атташе.
После этого случая посол Ледовский ни разу не принял Полякова, более того — не пожелал даже познакомиться с ним. Подобного рода бестактные истории с новым атташе периодически всплывали и в резидентуре, и в посольстве, потом они обрастали разными сплетнями о том, что Поляков ведет себя независимо и высокомерно потому, что у него в Москве есть «лохматая рука» и тому подобное. Ему в самом деле было по душе занимаемое им в Рангуне высокое положение военного атташе с различными персональными привилегиями и правом распоряжаться финансовыми средствами. Он считал себя большим начальником, подконтрольным только разведцентру в Москве, а Москва чрезвычайно далека от Рангуна, а поэтому что хочу, то и ворочу. Как хозяин положения, он не допускал теперь и мысли о возможном провале своего сотрудничества с американцами вдали от России.
Вместо того чтобы проводить политику родного государства в чужой стране, способствовать установлению добрых отношений с Бирмой и при этом решать основную свою задачу — вести разведывательную деятельность против главного противника — США, он, наоборот, обрадовался, что ему облегчили работу против своей страны. Единственным сдерживающим фактором в активной деятельности Полякова оставался страх перед коллегами из резидентуры КГБ, работавшими под прикрытием посольства СССР в Бирме.
Несколько дней Поляков знакомился со столицей Бирмы и ее окрестностями, подбирал места, подходящие для встреч с будущими американскими операторами из ЦРУ. Изучив материалы личных и рабочих дел агентов, переданных ему на связь бывшим резидентом, он, пользуясь высоким положением, сплавил их своим подчиненным. Избавившись от них, Поляков задался целью вербовать только «друзей» — американцев. А поскольку они еще не вышли на него и не взяли на контакт, он работал в офисе только до обеда. После этого его было уже не поймать: то он на официальных приемах, то на встречах с кем-то из полезных для служебной деятельности людей в международном яхт-клубе «Рангун сэйлинг клаб», размещавшемся на живописном берегу большого озера Инья-Лейк. Потом стал все чаще выезжать на охоту в предгорья Ракхайнского хребта и рыбачить на реке Иравади.
Первые месяцы заграничной сибаритской жизни укрепили в Полякове осевшее в его сознании чувство исключительности. Злоупотребляя служебным положением, он начал позволять себе под предлогом оперативной необходимости совершать поездки и в соседнее государство Таиланд на охоту и рыбалку. Там же он посещал лучшие бары и рестораны Бангкока. Вот уж право, пустили козла в огород.
При всем при том следует заметить, что Поляков действовал с присущей разведчику профессиональной осторожностью. Если же кто-то из подчиненных офицеров начинал роптать, что его трудно застать на месте, чтобы доложить какой-то срочный документ для отправки в Центр, то тому могло и не поздоровиться. Военный атташе-резидент обладал властолюбивым деспотическим характером. Он был человеком, для которого не существовало ничего святого, кроме удовлетворения собственных желаний и потребностей. И никаких угрызений совести он не испытывал, когда потребовал у Центра замены ни в чем не повинных, но ему неугодных офицеров — помощника военного атташе Василия Андреевича Федорова и сотрудника резидентуры Анатолия Петровича Сухачева[42].
В соответствии с ранее полученной от американцев установкой, Поляков не предпринимал самостоятельных шагов для восстановления связи с ними. Лишь через два месяца, на одном из рождественских приемов в Рангуне, где присутствовали военные атташе всех посольств, аккредитованных в Бирме, к нему подошел военно-воздушный атташе США полковник Фред Хоупт. В процессе беседы американец, как бы вскользь, обмолвился о том, что скоро в Рангун прибудет новый человек, с которым хотел бы познакомить советского коллегу в своей резиденции, и в этот момент он вытащил из кармана спичечную коробку с рекламой какого-то американского отеля. Подавая ее Полякову, Хоупт.
— Я знаю, что ты, Дмитрий, собираешь коробки различных отелей. Так вот я нашел у себя вот эту и дарю ее тебе.
Поляков замешкался, не зная, что сказать в ответ, поскольку такой вариант продолжения беседы не оговаривался в инструкции ЦРУ. Мысленно прикинул: а не мог ли он когда-либо и где-нибудь в разговоре со своими операторами из ФБР Джоном Мори и Дэвидом Мэнли упомянуть о коллекционировании спичечных коробок с рекламой отелей? Оказалось, что было такое. Мгновенно проанализировав сложившуюся ситуацию, он понял, что в подаренной коробке, наверно, есть что-то предназначенное ему.
Не выдавая удивления, Поляков поблагодарил коллегу за подарок и, придя домой, занялся его осмотром. Спички крепились на картонной основе в нижней части коробки. Разобрав ее, он обнаружил в основании полость, в которой находилась микропленка. После ее проявления Поляков узнал, что предстоит встреча в отеле «Инья Лейк» с известным ему Джоном Мори, который будет выступать в роли бизнесмена под своим именем, что по замыслу ЦРУ сделает их контакты вполне объяснимыми для окружающих, в том числе и для сослуживцев из внешней разведки КГБ.
Такой прием в отеле «Инья Лейк» состоялся через две недели. Американец Мори предстал перед ним настоящим красавцем. Это был высокий, стройный мужчина с правильными чертами лица и с аккуратно подстриженной густой шевелюрой с проседью. Одет он был в костюм серого цвета и довольно модного покроя. Бросалась в глаза не только аккуратность, следящего за собой человека, но и некая изысканность. Всем своим видом Джон в самом деле производил впечатление богатого американского бизнесмена. В присутствии нескольких военных атташе из нейтральных стран Фред Хоупт «познакомил» Полякова с «бизнесменом» Мори. Побеседовав какое-то время на отвлеченные темы, они без Хоупта поднялись на второй этаж в номер к Джону. Вспомнив давно оправдавшую себя поговорку «пути Господни неисповедимы», они по-дружески обмыли приезд Джона, а затем повели разговор о предстоящем сотрудничестве Полякова с сотрудниками ЦРУ. После этого Мори приступил к разведывательному опросу советского военного атташе.
Поделиться книгой: