Помоги проекту - поделись книгой:
Мне хотелось сказать что-то еще, но он помахал — очень дружески-и тронулся. Плоский зад гоночного «хоука» бросил мне солнечный зайчик и исчез в тенях. Будь у меня серьезная машина, я помчался бы следом. Ни черта бы мне это не дало, но все-таки лучше, чем ничего.
А так я только изумленно застыл. Меня трясло. Жизнь изменилась и прежней не станет. Ничегошеньки я поделать не мог, а потому пошел искать, где поужинать.
Пес отметился в кафе:
И… я сидел, жевал жареную говядину с пюре.
И… я понял, что тип в «хоуке» солгал; может, Джесси его брат-близнец?
И… до меня наконец дошло, в каком случайном, в каком рисковом мире мы живем, потому что, даже о том не помышляя, даже не зная, что это происходит, я встретился с Псом Дороги.
Это была ночь снов. Сны не оставляли меня в покое. Пляшущий призрак пытался сказать, что Джесси — один из тройняшек. Призраки среди крестов умоляли подбросить их в никуда, прокатить по длинному туннелю ночи, который вел мимо волшебных стран, но никогда туда не сворачивал. Мне вспомнилось все: сумасшедшее лето, гонка, гонка, гонка под вой моторов. Пес Дороги чуть гнусавил голосом Джесси, а потом вдруг говорил совершенно ясно. Девушка из универмага протягивала мне нежную руку, затем отдергивала. Мне снились сотни придорожных клозетов, баров, кафе, старомодных заправок с ремонтными ямами. Мне снились ледяной ветер и темные-темные дни и ночи долгой зимы, когда ежишься у себя в комнате, потому что слишком тяжело закутываться и выходить.
Я проснулся на заре и спешно залил в себя кофе в кафетерии при пекарне, которая была открыта, так как надо было печь утренние пончики. Я сосчитал деньги и рассчитал мили.
Садясь в «де сото», я подумал, что так и не дал машине имя. Дорога разворачивалась на запад. Она закончилась в Сиэтле, где я продал свою тачку. Все говорили, что будет война, а мне все равно нечем было заняться. Я пошел во флот.
Хороня машины и гоняя по дорогам, Джесси тем летом мне не писал. Но зимой он уж точно был добр. Он кропал длинные послания неуклюжими печатными буквами. Он пытался меня развеселить, и Мэтт Саймонс тоже старался.
Меня определили в лагерь для новобранцев и на курсы механиков, а потом на верфи в Сан-Диего. Я работал там три с половиной года, иногда на кораблях, если они никуда не собирались. Кругом была солнечная земля и улыбающиеся девушки, но, как правило, они влюблялись к десяти вечера и приходили в себя с рассветом. Женщины в барах были моложе и красивее, чем дома. Заразы хватало на всех.
«Бизнес растет, как дурман вонючий, — писал Джесси под Рождество шестьдесят второго. — Этим летом я похоронил четырнадцать машин, одна была фрицевская».
Он целую страницу занял изложением своих принципов. Неправильно закапывать дрянную тачку рядом со стоящими машинами. Но иначе плохо для бизнеса. Он расчистил отдельный участок и делал вид, что это кладбище исключительно для иностранного железа.
«А Майк Тарбуш запил, — сообщал он. — Печальная весть: мы похоронили Джудит».
С «мерком» у Майка никаких забот не возникало. Джудит вела себя, как истинная леди, пока Майк не перевернулся. Однажды ночью он чересчур резко сдал и въехал задом в растяжку вышки электропередач. Это была единственная авария с кувырком, которая произошла на скорости двадцать миль в час.
«Майк никак не уймется, все об этом говорит, — докладывал Джесси. — И Пса он тоже не поймал, но постоянно пытается. Он купил усиленный «олдс» пятьдесят седьмого, который назвал Салли. Вони от нее хоть отбавляй, и выглядит она, как корова».
Дом казался очень далеким, хотя до него было не больше тридцати шести часов — для того, кому не лень покрутить баранку. Я мог взять увольнительную и махнуть домой, но знал, что лучше не надо. Вернувшись, я, скорее всего, там и останусь.
«Джордж Пирсон из магазина собачьего корма заявил, что подаст в суд на Картошку. Хочет установить отцовство, — писал Джесси. — Щенки забавные и как выплюнутые — Картошка».
Тут до меня дошло, почему я тоскую по дому. Конечно, я скучал по родным краям, но еще больше я скучал по людям. Дома все друг другу важны и всех знаешь по именам. Когда кто-то разбился или убился, тебе жаль. В Калифорнии никто никого не знает. Просто сметают битое стекло и живут дальше. Я надеялся, что приживусь. Я получил чин и обзавелся машиной богачей — «крайслером» пятьдесят седьмого с гидравликой, но не мог к нему привыкнуть.
«Не бери в голову, — посоветовал Джесси, когда я написал про встречу с Псом Дороги. — Я уже слышал: есть малый, который выглядит, как я. Иногда такое случается».
Больше он об этой встрече не упоминал.
Шестьдесят третий заканчивался вполне счастливо. Мэтт Саймоне прислал письмо. Сэм Уиндер купил большую рождественскую открытку, и все подписались с пожеланиями. Даже мой старый босс с заправки: «Счастливого Рождества, Джед! Держись подальше от заграждений». Мой босс был не в обиде, что я уехал. В Монтане парню дают свободу выбирать, чего он хочет.
На Рождество шестьдесят третьего Джесси был счастлив необыкновенно. К нему переехала девушка по имени Сара. Она работала официанткой в кафе, и письмо у Джесси вышло довольно короткое. В этом году он похоронил двадцать три машины и прикупил соседний участок. Он заказал настоящий гранитный памятник для Мисс Молли.
«Сью-Эллен — просто душка, — писал он про «линк». — Этот памятник весил, наверное, тонну. Мы едва не погнули заднюю ось, пока везли его со станции».
С Рождества шестьдесят третьего до января шестьдесят четвертого прошло лишь несколько дней, но за это время удача от Джесси отвернулась. Его письмо было для меня реальнее всех дизелей Сан-Диего.
Каждую страницу он обвел черной рамкой. Письмо начиналось неплохо, но катилось под уклон.
«Сара уехала, переселилась в съемную комнату, — писал он. — Наверное, просто со мной не справилась». Он не объяснил, в чем дело, но я своим умом дошел: надо думать, Сара «не справилась» не только с Джесси, ее достала жизнь с ним, двумя его кошками и двумя собаками в фургончике десять на пятьдесят футов. «Думаю, она по мне скучает, — продолжал он, — но, полагаю, ей придется смириться».
А дальше письмо стало совсем ужасным: «Из Канады объявилась стая волков. Старика Картошку они утащили, и глазом не моргнув. Мы с Майком нашли следы и немного крови на снегу».
Я сидел в солнечной комнате отдыха. Кругом матросы играли на бильярде или в пинг-понг. Я воображал снег и лед. Я воображал, как старый Картошка вынюхивает что-то на обычный свой тупой и счастливый манер, ищет кроликов или задирает лапу. Возможно, он даже повилял хвостом, когда показался первый волк. Я сидел, сдерживая слезы, готовый разреветься из-за собаки, а потом и разревелся: пошли они все к черту.
Мир менялся, и назад ничего не вернуть. Я еще раз подал рапорт, чтобы меня отправили в море, а босс в ремонтной развел волокиту и добился, чтобы мне отказали. Он утверждал: мы оберегаем весь мир, заворачивая гайки в моторах.
«На первое место у любителей скоростных машин выходит «додж» шестьдесят второго, — писал в феврале шестьдесят четвертого Мэтт Саймонс, зная, что я пойму: никто не может сказать, какая машина обернется сокровищем, пока модели не исполнится пара лет. — Зима лютая и сказывается на многих из нас. Майк уже научился не давать в рожу полицейскому. Сейчас отсиживает десять дней. Сэм Уиндер умудрился перевернуть «джип», и ни он, ни я не возьмем в толк, как можно перевернуть такую тачку. У Сэма сломана рука, он потерял два пальца на ноге из-за обморожения, так как застрял под кузовом. Потребовалось время, чтобы его вытащить. Брат Джесси ходит черный как туча. Он то исчезает, то снова объявляется, но большинство дней «линк» стоит перед бильярдной. Что до меня, то, думаю, настанет лето, и я немного сбавлю обороты. Полихачил — и хорош! Преподавать в местной школе приехала девушка по имени Нэнси. А ведь когда-то я считал себя законченным холостяком».
В конце февраля пришла открытка. На штемпеле значилось: «Шайенна, Вайоминг» — в самой южной оконечности штата. Написана она была затейливо. Ни с чьим не перепутаешь этот четкий паучий почерк. На ней значилось:
На лицевой стороне — фотография, сделанная с аэроплана. На ней — овальный автодром, по которому друг за другом гоняются машины. Я не сумел понять, зачем Джесси послал такое, но это ведь мог быть только Джесси. Потом мне пришло в голову, что Джесси и есть Пес Дороги. Потом я прикинул, что это маловероятно. Пес Дороги слишком уж ухоженный и образованный. Он писал элегантно, а Джесси — корявыми печатными буквами. С другой стороны, Пес Дороги понятия не имел, кто я такой. Так или иначе — это Джесси.
«Снега у нас — как до кокоса на высокой пальме, — писал приблизительно в то же время Джесси. — И Чипс сдает. Не притрагивается к кормежке. Даже кошек не гоняет. Чипс как будто никак не перестанет горевать».
В груди у меня екнуло. Чипс всегда был чувствительным. Я боялся, что, вернувшись домой, его не застану, и мои страхи сбылись. Чипс продержался до первого весеннего солнышка и умер, задремав в тени бульдозера. Когда Джесси прислал открытку, мне стало очень больно, но я того ожидал. У Чипса сердце было в правильном месте. Я решил, он сейчас с Картошкой: наверное, носится где-нибудь среди холмов. Я знал, что это полная чушь, но стало немного легче.
Говорят, люди к любому привыкают, но, наверное, кое-кто не может. День за днем, неделя за неделей калифорнийская погода изводила. Иногда с Тихого океана приползало крошечное облачко, и местные поднимали вой: мол, шторм. Иногда температура падала, и местные надевали толстые свитера и куртки. Последнее даже радовало, потому что все спешили прикрыться. За три года я женских тел навидался больше, чем нормальный мужик за целую жизнь. И татуировок на мужчинах тоже. У старшего сержанта в автопарке была единственная на весь свет татуировка с названием «Вид из свиной задницы на лунный свет».
Осенью шестьдесят четвертого, когда отмотать оставалось год, я получил две недели увольнительной и отправился на север, просто гонясь за погодой. Она побаловала сначала в Орегоне дождем, потом в Вашингтоне ливнем. На канадской границе ко мне привязался многострадальный таможенник, решивший, что, учитывая войну, мне нужно политическое убежище.
Я просвистел до Калгари, который встретил меня здоровым холодком. Ветер прочесывал горы, словно гнал меня на юг, домой. Лоси и дикобразы жили своей жизнью. В вышине кружили краснохвостые ястребы. Я не спеша добрался до Эдмонтона, взял на восток до Саскатуна, потом спустился на юг через две Дакоты. В Уиллистоне мне ужасно захотелось сорваться домой, но я не решился.
Пес Дороги истоптал обе Дакоты, но послания становились все более странными. В баре в Эмайдоне:
В забегаловке в Бель-Фурш:
В ресторане в Редберде:
В бильярдной в Форт-Коллинзе и того хуже:
Пес Дороги, или Джесси, забрался далеко на юг. Раньше он в Колорадо не показывался. По крайней мере, никто о таком не слышал.
Моя увольнительная заканчивалась. Оставалось только сидеть за баранкой. Доехав до Альбукерке, я взял вправо и двинул к большому городу. Всю дорогу меня мучил ужасный страх за Джесси. Дома творилось что-то неладное, и я чувствовал себя виноватым, ведь нечто прекрасное зарождалось между мной и «крайслером». Мы достигли взаимопонимания. «Крайслер» ожил и загудел напевно. Бедолаге всего-то и надо было, что понюхать дорогу. Его воспитали среди уличных пробок и пуделей, но нуждался он в дальних горизонтах и медведях.
После возвращения на базу от письма Мэтту было не отвертеться, даже если я напрашивался на неприятности. Вечер за вечером проходили за жеванием кончика карандаша, мне не хотелось рассказывать ни про Мисс Молли, ни про пляшущего призрака, ни про мои страхи за Джесси. Мужчине полагается помалкивать о своих проблемах.
С другой стороны, Мэтт — человек образованный. Может, он сумеет помочь Джесси, если узнает все. Письмо получилось довольно объемистое. Я отправил его, считая, что скорого ответа ждать не стоит. Дома осень сменилась зимой, и у всех наверняка дел по горло.
Потому я работал и ждал. В автопарке при ремонтной прозябал белый «мустанг» с пятым колесом, оставшийся с прошлой войны. Это была поджарая и голодная с виду зверюга и по-своему чудесная. Я капитально ее отремонтировал, выковырял трансмиссию и приспособил десятискоростной «роудрэнджер». Когда движок у меня заработал гладко, как язык баптиста, флот осмотрел зверюгу и продал ее на лом.
«Машины-призраки — это традиция, — написал под конец октября Мэтт, — и я не рискну утверждать, что они не реальны. Помню, как в три часа летним днем меня обогнал «оберн боуттейл»{14}. Это случилось десять лет назад. Мне было приблизительно столько, сколько тебе сейчас, а значит, никакого «оберна» во всей Монтане не нашлось бы. Марка ведь вымерла в начале тридцатых.
И все слышали истории про огромные фары, которые налетают из темноты, истории о «мерсерах», о «дьюзенбергах» и «бугатти». Я стараюсь верить, что они настоящие, — жаль было бы, окажись это брехней.
То же верно и для придорожных призраков. Я никогда не видел призрака, похожего на Джесси. Те, которых я встречал, и призраками-то, возможно, не были. Перефразируя эксперта, они могли быть запоздалой отрыжкой от пива, не переварившимся гамбургером или налетевшим туманом. Но опять же, возможно, и нет. В тот момент они казались еще какими реальными.
А с Джесси проблема. В каком-то смысле она не вчера возникла, но лишь с прошлой зимы дела приняли серьезный оборот. Потом появилось твое письмо, и все совсем запуталось. У Джесси есть — или был — брат-близнец. Однажды ночью, когда мы гоняли, он мне про него рассказал, а еще признался, что брат мертв. Потом заставил меня поклясться молчать, и теперь я должен нарушить клятву».
Мэтт увещевал никогда, ни при каком случае ничего не говорить. Он полагал, что между братьями что-то происходит. Он считал, что корни проблемы в прошлом.
«Что-то жутковатое есть в близнецах, — писал Мэтт. — Кто знает, какая магия творится в материнской утробе? Когда близнецы появляются на свет, они растут и учатся, как обычные люди; но какое-то общение (или единение) неминуемо существует и до рождения. Разрыв между братьями — ужасная штука. Разрыв между близнецами предвещает трагедию».
Дальше Мэтт писал, как Джесси совсем сбрендил на дорожных играх, только они теперь ближе к дому. На протяжении всего лета Джесси отъезжал на пятьдесят-сорок миль и несся домой как ошпаренный. Мэтт считал, что открытка, которую я получил от Джесси в феврале, — часть этой игры, и это был последний раз, когда Джесси далеко уезжал от дома. Мэтт предположил, что Джесси использовал кальку, чтобы имитировать почерк Пса Дороги. А еще он полагал, что Пес Дороги — скорее всего, брат Джесси.
«Вполне очевидно, — писал Мэтт, — что брат Джесси жив, а мертв только в переносном смысле, для Джесси. Двойники на свете встречаются, но ты-то описывал совершенно идентичных близнецов».
Мэтт рассказал: Джесси гонял настолько безумно, что даже Майк отказался с ним ездить. Это само по себе было скверно, но, похоже, больше всего Джесси занимает кладбище. Это теперь не просто бизнес. Джесси менялся и менялся, пока не обзавелся трактором и газонокосилкой. Три раза за лето он выкашивал кладбище и подправлял холмики и надписи на табличках. Он полировал памятник Мисс Молли, смахивал с него пыль.
«Это уже не шутка, — писал Мэтт, — и не сентиментальная прихоть. Джесси бросил пить и в городке больше не буянит. Он или гоняет, или ухаживает за кладбищем. Я видел людей, которые кювет себе ищут, но не на такой же странный манер».
Видели, как Джесси, стоя на коленях, молился у могилы Мисс Молли.
«Может, он молился за себя или за Чипса, — писал Мэтт. — Чипс похоронен рядом с Мисс Молли. Никакими словами кладбище не описать, надо видеть собственными глазами. Кто бы подумал, что стольким людям так дороги их машины?»
Далее Мэтт пообещал «справиться в разных местах». «Есть способы разыскать брата Джесси, а по этой части я дока». Он считал это единственным, что еще можно сделать для Джесси.
«Потому что, сдается, я влюбился в романтичную барышню. Нэнси хочет июньскую свадьбу. Мне предстоит еще одна одинокая зима, но ждать будет нетрудно. Нэнси довольно старомодна, и, кажется, я тоже. Я никогда не пожалею о годах гонок по трассам, но рад, что теперь они в прошлом».
А дома зима лютовала. На Рождество пришло длинное письмо от Джесси, кое-что в нем даже казалось вполне здравым.
«Этим летом я похоронил восемнадцать машин. Дела пошли на спад, потому что я утратил хватку. Надо побольше гонять по округе, иначе нужных людей не встретишь. Наверное, прибегну к рекламе.
И кошки сбежали. Я перестал регулярно засыпать им еду, теперь они мышкуют в амбаре на ферме Джимми-Зайди-Попозже. Майк говорит, мне нужно завести собаку, но ни к одной у меня сердце не лежит».
Далее следовали идеи относительно кладбища. Джесси вынашивал грандиозные планы. Он считал, что хорошие кованые ворота произведут нужный эффект и привлекут клиентов. Он подумывал найти тягач, который притаскивал бы «покойные» машины. «С другой стороны, — писал он, — если мужику наплевать, и он не найдет, кто бы отбуксировал тачку, я, пожалуй, не захочу хоронить его железо». Он довольно долго распространялся о принципах, но тут и юрист ногу бы сломал. Он писал что-то про уважение к Мисс Молли, Бетти Лу и Джудит. «Сью-Эллен просто
То есть Джесси наматывал около семидесяти тысяч в год, а это не так плохо. Водители грузовиков делают под сотню. Конечно, они на жизнь зарабатывают.
Потом письмо стало таким сумасбродным, что ему трудно было верить.
«Я разобрался, в чем дело с Псом Дороги. Есть два маленьких мальчика. Мама читала им сказку, и теперь они играют в догонялки. Тот, кого не удается осадить, становится Пряничным человечком. Все сошлось, когда на границе с Колорадо я наткнулся на детишек. Я заехал туда навестить леди, которую знал когда-то, но она переехала, и я решил: какого черта, и поболтался немного по округе, — вот это и навело меня на Пса. Дети были на пикнике воскресной школы, а я дремал на заднем сиденье. Потом подошла жена пастора и увидела, что я не пьян, но пастор тоже там был, и они меня пригласили. Я подъехал к пикнику, и все меня приняли как своего. Так вот, детишки играли, я услышал про пряники и догадался, что Пес из Колорадо».
Последняя страница письма пугала не меньше. Взяв детские мелки, Джесси нарисовал передки «линка» и Мисс Молли. Из-за «портрета» Мисс Молли выглядывал хвост, вероятно, Картошки, а в центре картинки красовалось надгробие с надписью: «ПОКОЙСЯ С МИРОМ ПЕС ДОРОГИ».
Но никаких детишек не было. Джесси не ездил в Колорадо. Джесси ухаживал за своим кладбищем и держался поближе к дому. Джесси играл в притворяшки, или Мэтт Саймонс солгал, а у Мэтта не было причин лгать. Что-то очень, очень нехорошее творилось с Джесси.
Помочь было нечем. Я тянул лямку и писал по письму раз в месяц или полтора, делая вид, будто все в порядке. Я писал про то, что мы будем делать, когда я вернусь, и про «крайслер». Может, смысла тут особого не было, но Джесси многое для меня значил.
В конце апреля пришла открытка, на сей раз из Хавра.
Самая обычная почтовая открытка. Без картинки.
В мае написал Мэтт. В основном о собственных планах. Он с головой ушел в расширение дома, пристраивал еще пару комнат. «Мы с Нэнси не хотим заводить детей прямо сейчас, — писал он, — но когда-нибудь попробуем». Письмо у него получилось бодрое, с дыханием весны.
«Я едва не забыл о главном, — говорилось в нем. — Джесси родом из-под Боулдера в Колорадо. Его родители давно умерли, — по иронии судьбы погибли в аварии. Мать была школьной учительницей, отец — библиотекарем. Эти люди, жившие такой тихой жизнью, каким-то образом произвели на свет буянов, вроде Джесси и его брата. Таковы сухие факты.
Эмоциональная сторона настолько сложна, что ее не изложишь на бумаге. По сути, я сам не доверяю тому, что знаю. Когда приедешь следующей весной, обговорим».
Письмо настроило меня на грустный лад и вывело из себя. На грустный лад, потому что женился не я, а из себя я вышел, оттого что Мэтт сомневался, будто я сумею держать рот на замке. Потом я передумал. Мэтт себе не доверял. Я поступил, как джентльмен, и послал ему и Нэнси симпатичный соусник на свадьбу.
В конце июля пришла еще одна открытка от Джесси.
Поделиться книгой: