Помоги проекту - поделись книгой:
— Дерьмо, — коротко объяснил Адам свое поведение. И пнул деревяшку ногой, так что она отлетела на несколько метров. После чего отправился яростно точить нож о камень. Наличие ножа явственно успокаивало его; через четверть часа равномерного вжиканья стали о кварц Адам стал помышлять о практических вещах. Следующей его идеей стало устроить настил из ломаных балок, потому что даже одной ночи на голых камнях может быть достаточно для того, чтобы серьезно застудить почки.
Привычка разговаривать с самим собой во время работы всегда помогала Адаму; и теперь он бормотал себе под нос, укладывая куски дерева ровным рядком. Обрывки фраз доносились до Абеля, который не делал совершенно ничего — то есть ничего зримого: на самом деле последние несколько часов он тщетно пытался молиться. Его здорово пугало неумение сосредоточиться — раньше-то он проводил в молитве по полдня, едва отслеживая происходящее вокруг, и этой своей способностью почти гордился. А теперь… Он напоминал себе человека, пытающегося говорить сквозь кляп. Всё уходило в глухую пустоту, на том конце провода не слышалось даже дыхания абонента, не говоря уж о его голосе. И более всего пугала мысль — а что, если ему только
— Не-ет, мы мочиться кровью не собираемся, нам наши почки дороги как память, — приговаривал Адам, пинком загоняя последний кусок дерева в расселину меж камней. Теперь все пространство, где они спали прошлой ночью, покрывал деревянный настил — штука несомненно полезная, куда лучше, чем неровные ледяные валуны. — Врешь, не возьмешь, мы ее, родимую, сейчас вон куда загоним — и поспим как на перине, а завтра, надеюсь, скажем милому острову «пока»! Спасибо этому дому, пойдем теперь к другому…
Абель так крепко сжал в кармане зернышко четок, что у него заломило пальцы. Неужели он снова оказывается ни на что не годен? Даже на это, на это… На единственное, что у него раньше получалось хорошо. На молитву.
Серые сумерки медленно переходили в синие. С наступлением темноты жажда деятельности прошла. Стало холодно, есть хотелось ужасно. О еде ни один из братьев не сказал еще ни слова — если не считать мрачного намека о «золотом запасе» колонии крачек, успокоенные голоса которых доносились от воды. Похоже, птицы начали привыкать к новым жильцам, и даже Абель, не желавший думать такими категориями, понимал, что это хорошо. Потому что в случае чего… не будет, конечно же, такого случая, но все же… в случае чего можно попробовать подобраться к крачке достаточно близко, сбить ее камнем и съесть. Отличный сюжет для робинзонады. Съесть крачку, чтобы дождаться, когда их начнут наконец искать и найдут. Сколько им потребуется времени? Ну, самое большое — сколько?
— Зависит от того, где мы, — отозвался Адам, и младший брат понял, что последнюю фразу произнес вслух. Холод и голод располагали к разговорам — а именно мешали уснуть. Братья лежали рядом на жестком деревянном настиле, все в той же позиции «сложенных чайных ложек», накрывшись обеими штормовками. Адам сказал — так будет теплее. Вода в бутылке еще оставалась хорошая, кипяченая — хотя плескалась уже на самом дне. Абель изо всех сил старался не дрожать — но свитер был влажноват, а если бы не это, да еще не сосущие позывы желудка, то и дело испускавшего недовольное бурчание, можно бы представить, что происходит интересная игра. В маленький остров и двух братьев на нем, мореходов, пытающихся согреть друг друга в ожидании помощи…
— Завтра они начнут нас искать. Сегодня еще, может, не хватятся, — вслух рассуждал Адам. — Подумают — мы в городе загуляли… А вот поутру точно поймут, что что-то не так.
— И подумают, что мы утонули, — пробормотал Абель, не желая этого говорить — но удержать страх в себе не удавалось. — А если еще моторка где-нибудь обнаружится, тогда… Все точно решат, что нам конец.
Лучше уж не пытаться мыслить логически. Потому что как представишь себе подобный исход — мать, рыдающую над разбитой лодкой, друзей, истерически рассказывающих, как оба брата страшно напились и поплыли ночью в открытое море… Отца, который на них орет — как смели отпустить, как могли не задержать… И никого, кто мог бы предположить, что они живы и трясутся от холода на жалкой лудочке посреди моря!
— Будут нас искать, конечно, будут, — уверенно сказал Адам.
— Вдоль берега? Мы же сказали, что вдоль берега до города пойдем!
— Отец небось не идиот. И не первый год по морю ходит. Он понимает, что направление волн может измениться, что… В общем, что угодно может произойти. Да и не одни наши по Северному плавают! Вон катеришка «Вейн» скоро топливо для маяка повезет, он ведь как часы ходит — в первых числах месяца, и траулеры разные рыболовные болтаются туда-сюда…
— Они все из Североморска ходят, — тоскливо сказал Абель, озвучивая их общий страх: а что, если они находятся не между городом и островом, что, если они вовсе с
— Хватит пороть собачий бред, — злобно отозвался Адам, и брат его не осудил. Он так хотел быть переубеждаемым, что готов был выдержать его злобу. Кричи сколько угодно, только убеди меня, что я не прав, что все хорошо. Или по крайней мере терпимо.
Адам не остался в долгу.
— Во-первых, это страшная чушь. Во-вторых, даже если так — траулеры заплывают за наш гребаный остров почитай что каждый раз, и даже в таком отвратительном случае у нас есть все шансы отсюда выбраться через…
— Через…?
— Через сколько-нибудь. И вообще, на твоем месте я бы заткнулся! — Адам неожиданно нашел точку приложения злобы и страха, и точка эта была так очевидна, что вызвала в животе спазм звериного восторга. Так, наверное, радовались пираты, найдя, кого из своих вздернуть на рее за проваленный абордаж.
— Уж на твоем-то месте я бы заткнул дерьмовую пасть, вместо того, чтобы каркать о всякой дряни! Не помнишь ли, случайно, дорогой братик,
Адам уже сидел, глядя брату в лицо узкими ненавидящими глазами. Картина прошедшей ночи стояла перед внутренним взором, и теперь казалось, что не послушай он тогда дурного совета — ничего бы не случилось, ничего…
Абель тоже поднялся, не на шутку испугавшись братского тона — а главное, собственной возможной вины. Ему казалось, что оба они много раз предлагали менять направление, в памяти не всплывало никаких определенных «галсов» — но они наверняка были, вполне могли быть.
— По крайней мере, не я предложил эту поездку, — тихо сказал он, найдя спасительную лазейку. Тут уж сомнений быть не могло: плыть в город придумал именно Адам. Он еще, помнится, встал, поднял обе руки и первым произнес: «Поплыли на берег». И по его сдавленному вдоху Абель понял, что тот тоже не сможет этого отрицать.
— Ты еще меня во всем винишь, сопля? — у Адама непроизвольно сжались кулаки. Младший брат этого не видел — но почувствовал, что что-то изменилось, и инстинктивно отшатнулся.
— Да я в жизни бы не поплыл никуда, если бы ты не стал меня подначивать! Если бы твоя глупая рожа не засияла, как медный таз, стоило мне только заикнуться насчет второй серии выпивки!
— Постыдился бы! Сделал дрянь — так имей совесть признаться!
Рука Адама дернулась вверх, Абель зажмурился, кишки его скрутились в тугой узел.
— Ну, бей, — выговорил он, не пытаясь уклониться и уже предвидя, как атаманский кулак ввинчивается ему в лицо. — Давай, бей, если так хочешь. Может, тебе станет легче. Может, после этого ты даже окажешься дома.
Адам посопел несколько минут, злоба медленно отливала от головы, сменяясь стыдом. Он протянул руку и шлепнул брата по плечу — примирительно шлепнул, но тот вздрогнул, в первый миг приняв это за удар.
— Эй… Ладно. Не злись.
— Я не злюсь, — моментально оттаял тот и даже потянулся пожать Адаму руку, не то похлопать по спине. Тот дружеского жеста не заметил, продолжая в темноте:
— Оба мы хороши. Напортачили на пьяную голову. Но теперь дело уже не в том, кто виноват, а… в другом. Надо поступать наилучшим образом, дотянуть до помощи — а сначала дождаться солнышка и понять, куда нас все-таки занесло. И еще…
Абель по наитию, помогающему читать чувства по-настоящему близких людей, уже понял, что речь пойдет о еде. Рот заполнился слюной, пришлось сглатывать. Странное дело: иногда Абель по собственному почину не ел целыми сутками, проверяя свою устойчивость к долгому посту или в подражание святым — и ничего, не жаловался. Даже не особенно замечал голода — после дня голодания оставалось только легкое жжение в области желудка, неприятное, но вполне терпимое. А сейчас, всего-то на первый (ну, первый с половиной) день неядения, хотел жрать так, что пришел бы в восторг даже при виде ненавистной пшенной каши. Может, это совершенно психологический момент? Так сказать, «сознание определяет бытие» — хочется есть потому, что есть нечего?
— …и еще нам надо придумать, что бы такое пожрать. Человек, конечно, долго без еды может — дней тридцать, что ли — но он слабеет, болеет и все такое. Вода у нас, к счастью, есть, и даже много. Если и завтра будем тут висеть — от нечего делать можно поохотиться на крачек. Я точно видел — у них там птенцы. Птенца легче поймать, он летать не умеет; нужно только выбрать момент и отрезать его от воды, а на берегу мы его быстро загоним. Вообще если нам с чем-то и повезло — так это с островом, на котором угораздило застрять. Пресная вода, целая толпа птиц…
— А как мы их собираемся есть? — спросил Абель, уже зная ответ. И не ошибся.
— Зубами, — сообщил старший брат и улегся на бок, показывая, что дискуссия окончена.
Абель тоже лег.
— Спокойной ночи, — попрощался он, удивляясь, как глупо здесь звучит обычное домашнее выражение. Еще бы сказал — счастливых сновидений! Адам выказал презрение к пожеланию, на него не ответив ни звука. Абель лежал, грея спину о теплого брата и засунув руки себе под мышки, и думал — Господи, пусть все будет хорошо. Я Тебе доверяю, Господи. Устрой это как-нибудь Сам, как мы уповаем на Тебя.
И перед самым засыпанием, под мерные удары волн о камни, он подумал — ведь через три дня мне нужно быть в Североморске. А до этого — собрать вещи, одежду и книжки, и мелкие предметы обихода, без которых в общежитии не проживешь: кипятильник там, посуды немножко, грелку и плоскогубцы… Тридцатого вечером меня и папу встречает отец Киприан, он отвозит меня в Антоненборг, у нас заранее куплены билеты на поезд. Североморский вокзал, восемь двадцать вечера. В воскресенье мы уже на месте, полдня на то, чтобы осмотреться, отец Давид обещал помочь устроиться в общежитии, а первого сентября — первый день учебы. Интересно, какие там окажутся ребята, в семинарии. Будущие священники, наверное, не похожи на привычных деревенских парней с их грубыми шутками и постоянными силовыми играми, в которые не принимают тех, кто не очень ловкий. Билеты на Антоненский поезд лежат на телевизоре, я сам их туда положил.
Почему-то мысль о билетах на телевизоре — надежной и несомненной привязке к действительности — так успокоила Абеля, что он уснул без снов, и во сне ему думалось, что все непременно будет хорошо.
Послезавтра, утром двадцать восьмого августа, в четверг — так сообщал экранчик водоупорных электронных часов — Адам Конрад ловил крачек.
Дело в том, что предыдущие сутки они с братом ничего не ели. Совсем ничего.
Как заправский охотник (каким он, собственно, и был — только на более крупную дичь), Адам сидел в засаде не меньше трех часов подряд. Каждые несколько минут он подбирался на шажок, на полшажка ближе к камням, где мелькали белые крачиные крылья. Наконец ему удалось заметить птенца — коричневый комочек, больше напоминающий утенка, чем потомка белых морских ласточек-крачек. Тот ковылял к воде на коротких ножках, попискивая, и его пасло, суетясь вокруг, сразу несколько взрослых родственников. Один, как всегда, сторожил с воздуха — но к Адаму они успели привыкнуть, ведь он сидел меж валунов с самого начала отлива, а теперь вода отползла на целую пару метров по не слишком крутым камням. Умилительная картина — семейное крачкино счастье; в другое время Адам насладился бы ей сполна. Но сейчас он не наслаждаться пришел. Нет, он пришел добывать себе жрать. И пушистый птичий младенец вызывал у него только одну реакцию: повышенное слюноотделение.
Долг Абеля состоял в том, чтобы пугнуть птиц от воды, когда они подберутся туда с детенышем. Он сидел на валуне в полосе прилива, подобрав под себя ноги в резиновых сапогах, и пытался следить за происходящим — но на самом деле толку от него было немного, сплошная борьба со спазмами в собственном желудке. Его поташнивало от вида колыхающегося моря, от ползущего серого неба. Поэтому он пропустил нужный момент и вскочил с валуна, когда семейство крачек уже вошло в воду. Отреагировал Абель скорее на злобный взгляд брата, кольнувший его в висок; обернувшись, он увидел, как Адам грозит ему кулаком со своего поста, строя страшные рожи. Абель так неудачно вскочил, что поскользнулся на мокром камне и полетел в море, на лету успев испуганно перевернуться и выставить перед собой руки. Он упал так больно, что на миг ему показалось — запястье сломалось с сухим деревянным треском, как веточка; но нет — задавив крик, он поднялся на мелководье (вода, в которую он шлепнулся на четвереньки, измочив штаны и рукава штормовки, была глубиной в дюйм, не больше). Повертел рукой туда-сюда — вроде цела. С пальцев капала болотная жижа, остающаяся на обнажаемом приливом топком дне. Адам, чертыхаясь, промчался мимо него: своим падением Абель добился одного — он всполошил крачек, которые разом взвились в воздух и теперь пикировали на старшего брата с воздуха, трепеща крыльями и развернув хвосты, как жесткие веера. Однако умный птенец, вместо того, чтобы помчаться к укрытию в камнях, шлепнулся в воду и поплыл прочь с удивительной скоростью, и Адам, вбежавший за ним в море, черпнул сапогами воды. Краченок был уже далеко, он мчал от берега «на всех парусах», остальное семейство, нервно взвизгивая, чертило над ним виражи — кроме самого главного птичьего папаши: возмущенный людским вероломством, он продолжал бросаться на Адама сверху вниз, метя клювом ему в голову — и всякий раз успевал увернуться от взмахов его длинных рук.
Абель, который так и стоял в воде, растирая запястье, увидел, как его брат подхватил из-под ног увесистый камень и бросил в злую крачку. Он не рассчитывал попасть — просто желал отделаться от назойливого врага и сорвать злобу, но голыш угодил птице в самую грудь, и та упала в мелкую воду, вертясь в полете и кудахча, как курица. Крачка попыталась уплыть, шлепая крылами по водянистой каше, но Адам с первобытным воплем торжества упал на нее всем телом, и стоя на коленях в море, двумя руками рвал и выкручивал трепыхавшееся тельце.
— Я поймал! Взрослую! Я ее поймал!
«Взрослая» была где-то вдвое меньше самой худой на свете курицы. Адам продолжал выдыхать торжествующие слова, уже выбравшись на вершину островка и сменив мокрые резиновые сапоги на кроссовки. Потом он вытащил нож и с кровожадно-счастливым выражением лица разрезал птичку надвое, разломив ее хрупкую грудную клетку. Выглядел он в этот момент вполне счастливым — охотничьи инстинкты в старшем брате всегда проявлялись достаточно сильно, вспомнил Абель, он еще в десять лет просил отца взять его с собой на кухню, посмотреть, как разделывают лося. И возвращался с пальцами, красными от крови…
Абеля передернуло. И сейчас руки его брата пятнала крачиная кровь.
— На, — Адам бросил на камень перед ним половину добычи. — Ешь.
Сам он стремительно впился зубами в свой кус мяса, выгрызая его из покрытой перьями кожи. Абель с сомнением взял в руки теплый, кровоточащий обрывок плоти. На ощупь он был отвратительный, тошнотворно вонял рыбой. Абель брезгливо выбрал из крачкиного живота обрывки сине-розовых внутренностей, примерился — Господи благослови — где укусить. Он всегда ненавидел сырое мясо, хотя остальные ребята его жевали с удовольствием; даже от плохо прожаренного, с кровью, ему порой становилось нехорошо… Гастрит, конечно, и печень не в порядке, и еще какая-то врожденная брезгливость к сырому, полностью разделяемая пищеварительными органами. Но это пища, дар Господень, ее надо съесть ради поддержания жизни. Абель коротко помолился и, зажмурившись от отвращения, проглотил несколько кусков жесткого, омерзительно упругого мяса с рыбным привкусом. Потом — еще. Потом глаза его сами собой выпучились, и он едва успел отвернуться, чтобы немедленно вытошнить все съеденное едва ли не себе на колени. Поднял голову, тяжело дыша, не осмеливаясь встретиться взглядом с братом.
Адам смотрел на него со смешанными чувствами презрения и жалости. Но, к счастью, без гнева — должно быть, Абель выглядел слишком жалко, чтобы на него гневаться. Сам добытчик уже расправился со своей долей, и теперь протянул руку, чтобы забрать недоеденную братскую часть. Абель не хотел смотреть, как тот ест, и побрел к морю. Прополоскав рот и кое-как умыв лицо, он дотащился до деревянного настила. Там он лег лицом вниз и закрыл глаза, чтобы победить головокружение.
Моторки все не было. Адам, слегка приободрившись после удачной охоты, долго стоял на высоком валуне и вглядывался в серую даль. Под вечер дымка немного рассеялась, над горизонтом проглянул ослепительный лик солнца. Ветер утих; море стало безнадежно-гладким стеклом, по которому пролегла багрово-красная дорога. Тучи прорвались почему-то только на самом горизонте, остальное небо оставалось серо-стальным, и солнце, выпадавшее в огненную щель, посылало перед собой три длинных кровавых луча.
Абель, приподнявшись на ложе, смотрел на захватывающую красоту. Солнечный глаз засиял между облачных век, окрашивая кровью обрывистый берег острова и лицо больного мальчика, обращенное к нему. Никакой земли — малой ли, великой — видно не было, только на западе, на фоне солнца, обостренно-ясно выделялся вдалеке такой же каменный островок, над которым белыми хлопьями мельтешили птицы. Абель смотрел, как солнце валится в море, вот от него видна половинка, четверть, узкий краешек, потом остаются только три длинных луча снизу вверх, проницающие тучи уже не красным — почему-то золотым светом. Так на дарохранительницах порой рисуют Чашу Причастия: с тремя исходящими кверху лучами.
Адам тоже до боли в глазах вглядывался в закат. Потом — на восток, откуда наплывала сероватая тьма. То, что он увидел, было настолько безрадостно, что он спустился к брату молча, и так без единого слова улегся рядом с ним. Он видел море. И больше ничего.
— Знаешь, какой сегодня день? — тихо спросил Абель.
— Знаю. Четвертый. Четвертый, а если с ночью — то пятый день на этом долбаном… — Адам не договорил.
— Усекновение Головы Иоанна Крестителя, — не слушая его, продолжил младший брат. — Праздник то есть… Великий… Но хоть и праздник, а пост строгий, да еще к тому же на пятницу приходится…
Адам посмотрел на него с нескрываемым отвращением.
— Ясно. Раз у тебя пост, сегодня крачки не получишь. Если, конечно, мне удастся ее поймать.
— Ладно, — кротко согласился Абель. — Я ведь, кажется, того… совсем не могу их есть.
Адам посмотрел на своего брата критическим взглядом. Скверное зрелище, ничего не скажешь. От морской воды у него шелушилась кожа, но грязь почему-то не смывалась — вокруг глаз лежали черные разводы. Да это же не грязь, тоскливо подметил он — это круги под глазами, кожа стала такого цвета. Отчего так, от усталости? Или он вправду заболел? Не хватало тут еще подцепить какую-нибудь болячку!
— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил он тревожно. Думать о текущих вещах — например, о здоровье брата — было куда спокойнее, нежели о том, как скоро их все-таки отсюда заберут. Утешало одно: чем больше дней они продержатся, тем больше вероятность, что поиски переместятся западней… или восточней… В общем, ближе от берега материка к их треклятому булыжнику. Так говорит обычный здравый смысл, господа. Обычный здравый смысл, ничего более.
Абель кротко — пугала эта его кротость сильнее, чем темные пятна на лице! — кивнул в ответ.
— Нормально. Спасибо. Все хорошо. Я… тут полежу, ладно? Все равно от меня помощи никакой…
И снова закрыл глаза. Пальцы его шевелились в кармане, как будто что-то перебирая. Адам почувствовал изнутри холодные иглы страха, покалывающие где-то в области желудка. Чтобы не поддаваться их настойчивым уколам, он встал, полез на вершину. Если нечего делать, делайте хоть что-нибудь — правило, древнее, как мир, а главное — всегда помогает. Живот подводило со страшной силой. Адам набрал в опустевшую бутылку воды из ямки наверху и посмотрел ее на просвет: вода была скверная, желто-зеленая, с плавающими в ней тинистыми нитями — и вот чума! — с какими-то мелкими плавучими тварями, мелькавшими вверх-вниз, как пузырьки в минералке. Личинки насекомых? Лучше не знать. Прокипятить-то все равно не удастся. Он отнес воды брату и пошел бродить по берегу, смотреть, не пошлет ли чего хорошего Господь. Например, моторку со спасателями.
Моторки Господь не послал. Зато Адам обрел кое-что другое, хотя и менее спасительное: ночной прилив принес и бросил на каменный мыс пару длинных листов ламинарии, «морской капусты». Эту темно-зеленую, похожую на хвостовые перья гигантской птицы водоросль они с самого младенчества ели вареной вместо обычной капусты под уверения мамы, что она очень полезная, потому что богата йодом. На зиму листы ламинарии сушили на веревке, как полотенца, а потом растирали в порошок и посыпали ей еду — исключительно ради полезности, потому что вкус у нее был мерзкий. Но для Адама сейчас это был настоящий пир. Он выхватил оба листа из воды и потащил их к «лагерю», по пути откусывая целые полоски. Так, волоча за собой два полутораметровых полотнища водоросли, с длинным ее куском, свесившимся из жующего рта, Адам и явился к брату, который встретил его той же кроткой жутковатой улыбкой. От крыльев носа до самого подбородка у него пролегли две четкие морщинки, в которые набилась серая пыль. Адам не знал, как он сам выглядит — но подозревал, что не лучше.
Ламинария, казалось, пошла у Абеля намного лучше, чем сырая крачка. Он сжевал почти целый лист, погрыз жесткий стебель. Адама, признаться, несколько тошнило от ламинарии, желудок приветствовал ее изумленным бурчанием. Однако он сумел удержать еду внутри, конечно же — про Адама еще в детстве говорили, что он может переварить автомобиль! Это после того, как он случайно проглотил свой любимый стеклянный шарик, а потом тщетно искал его в ночном горшке — но так и не нашел, и отец серьезно сказал, что шарик переварился и усвоился. Адам никогда не травился, его не тошнило — за исключением случаев крайнего перепоя. Абель всегда был другой… Ему запрещали пить не кипяченую воду из колодца, есть много соленой и вяленой рыбы — а если он, ослушавшись, все равно пил и ел запретную пищу, потом мучился болями и рвотой. Однажды Абелю сделалось так плохо, что к нему даже привезли с берега доктора, толстую добрую фельдшерицу из Медвежьего Лога, которая объяснила перепуганным родителям, что у парня острый гастрит. Адам, подслушивавший за дверью их общей с братом комнаты, по молодости лет принял это слово за глагол — и потом так и говорил Абелю, поддразнивая его своей непрошибаемостью: «Мне-то можно воблы сколько угодно слопать, меня-то
Однако сейчас, вспомнив, как брата
Он хотел пошутить — вот, мол, тебе постная еда — но не получилось. Еще хотел сказать — «Когда вернемся, в жизни не притронусь к ламинарии, хоть вареной, хоть маринованной — ни за что!» Но это «когда» так сильно походило на «если», что не пошло наружу. Живот подводило от голода, а сердце — если честно признаться — от страха. Адам вернулся на свой наблюдательный пост меж камней, но крачки на этот раз не доверяли ему и держались большей частью у воды. Детеныша нигде не было видно.
У Адама уже затекли ноги от долгого сидения скорчившись. Да еще и мерзкие крачки — такие на вид жирные,
На шум явился Абель. Может, уже и давно явился, да только до сих пор брат его не замечал. Его посеревшие, будто седые, волосы были точно такого же цвета, как камни. Сел на берег неподалеку, горбясь, как старичок. Адам яростно оглянулся, не желая, чтобы тот застал его в слезах — да еще в таких позорных слезах от голода и неудачи! Но Абель и не смотрел: он подобрал плоский камешек и с той же карикатурно-кроткой улыбкой пустил по воде «блинчик». Камешек подпрыгнул трижды, прежде чем утонуть.
Адам некстати вспомнил, что блинчики — единственное состязание, в котором брату удавалось иногда его побеждать.
Утром оба плакали. Первым начал, как ни странно, Адам. Ему приснилось, что теплое, лежащее рядом с ним тело — это Хелена, и он кладет ей руку на мягкую грудь и говорит: как хорошо, что мы тогда не поехали в город! И она, повернув сонное, душистое лицо (Адам всегда изумлялся, как это кожа может пахнуть малиной, а Хелена всегда благоухала, как свежеоткрытая банка варенья!) — поворачиваясь к нему лицом, Хелена говорит своим мягким, не проснувшимся еще голосом: да, хорошо, что вы не поплыли, хорошо… Я же тебя просила, чтобы ты остался… Ради меня…
И ничего этого не было, Господи, не было… Ни крушения, ни этого мерзкого острова, ни ночной драки, когда он едва не убил собственного брата, ни красных птичьих кишок во рту, еще теплых, с рыбным привкусом…
Адам застонал, утыкаясь лицом в шелковые волосы девушки, ласково сжимая рукой ее грудь… Набирая полную горсть жесткой ткани братской штормовки.
Слезы потекли сами собой, и Адам впервые в жизни не смог их остановить. Он лежал крепко зажмурившись, чтобы не видеть ненавистного острова, мерзкого моря, серого сумрака над головой, дымки, оседавшей на лица мелкими слезинками утреннего тумана. Но из-под сжатых век сочились и сочились слезы, и все тело дергалось от внутренней боли. Вот как бывает, когда плачешь и не можешь перестать, дивилась некая часть Адамского сознания. Он часто видел, как это происходило с другими — с матерью, с Хеленой, даже с Абелем пару раз, но чтобы такая смешная забота постигла его самого, его, атамана, который ничего на свете не боялся и мог терпеть любую боль… Даже когда Адам в одиннадцать лет сломал руку, навернувшись на обросшем водорослями камне, он не плакал. Даже когда отец драл его ремнем четверть часа подряд… Даже когда… Хелена…
Он не сразу заметил, что брат проснулся. Более того — гладит его по плечам, стараясь успокоить. Абель! Утешает! Его! Ничего позорнее и невероятнее он раньше не смог бы себе представить. Впрочем, Адаму уже было все равно. Хелена просила его остаться. Просила ради нее. Она испугалась, она почувствовала — и была совершенно права, потому что теперь, может быть, он никогда ее больше не увидит. Он рыдал, царапая ногтями деревянный настил, а когда брат прижал его голову к своей груди — стал поливать слезами уже братскую штормовку, и соль его слез мешалась с морской солью, засохшей на ткани белыми разводами. Сквозь далекий гул в ушах, похожий на гудение большой раковины (я всегда буду ненавидеть голос моря) донесся шепоток Абеля. Он что-то говорил, похоже, уже давно — а Адам начал различать отдельные слова только сейчас.
— …обязательно выберемся, а если даже нет, то сам понимаешь, что на все воля Божья, но мы, конечно, же, выберемся, нас заберут, и ты поедешь домой к невесте, а я стану священ… стану… св…
Абель ткнулся лбом в серую спину камня и тоже затрясся от рыданий.
Адам к тому времени уже успокоился. Поплакав, он почувствовал странное облегчение. Осталась только жажда — даже, кажется, усилилась, так что прежде чем изображать сильного старшего брата, Адам дотянулся до бутылки и всосал несколько глотков отвратительной воды.
Абель оторвался от камня, на котором осталось мокрое пятно от его слез.
— Н-не обращай вним-мания… Я н-ничего… Я просто п-подумал…
Он тоже попил воды, морщась и с трудом проглатывая, будто она была густой. Договорил, дергаясь от всхлипов:
— Я просто всп-помнил… Мне же сегодня на п-поезд… С отцом К-киприаном, и б… билеты…
— Что? — Адам на мгновение потерял нить.
— Лежат на т-телевизоре! — истерически выкрикнул его брат и снова зарыдал, да так отчаянно, что тот испугался за его рассудок. Адам всегда считал себя скверным утешителем, он боялся плачущих, потому что не знал, что и как сказать — но тут говорить ничего не требовалось. Он облапил брата и посидел вместе с ним, раскачиваясь в такт его плачу. Наконец ему ужасно надоела эта слезная история, он осторожно высвободился из-под Абеля, похлопав его по плечу заключительным аккордом братского участия, и ушел на берег — проверить, что поделывают крачки. А заодно поискать ламинарию. И послушать, не стрекочет ли вдали моторчик лодки. Но никакого моторчика не стрекотало. Только крачки кричали, умные крачки, подлые крачки, которые больше не позволяли ему приблизиться к себе. Адам кидал в них камнями — но расстояние было слишком большим, чтобы ему попасть. В этот день они с братом ничего не ели.
Ночью Адам проснулся от дикого голода. Он попил воды из бутылки, всякий раз наполняемой заново из водоема — хорошо хоть, вода пресная есть! — и постарался снова заснуть. Но сон, как ни странно, не шел. Ночь выдалась холодная — холод казался менее острым, чем голод, так что Адам даже не сразу понял, что еще, кроме урчания пустого желудка, его так мучает. Что-то было не так. Не так, как обычно. Адам огляделся, приподнимаясь на локте — и вдруг догадался: луна!
Яркий ущербный диск завис над горизонтом, и от валунов ложились наискось черные острые тени. Небо очистилось, и среди ледяных, непомерно огромных звезд (конец пришел белым ночам) порой пролетали метеоры, оставляя за собой огненный хвост. Отдельные облачка, несомые быстрым высоким ветром, бросали на лучащееся море круглые островки тени. Может быть, завтра будет солнце, подумал Адам, дрожа всем телом и прижимаясь к брату еще плотней, чтобы воспользоваться крохами его сонного тепла. Абель застонал во сне. Он лежал скрючившись, как креветка, засунув руки себе самому под мышки. Адам долго смотрел на его худое лицо, в лунном свете синюшное, как у мертвеца. Что-то поднималось к его горлу изнутри, из живота, подступая, как рвота, по пищеводу.
Этот парень выблевал крачку. Единственную добытую Адамом крачку, чьего мяса могло бы хватить, чтобы добавить человеческому телу сил еще на один день. Пища, энергия, сила. Жизнь. Выжить во что бы то ни стало, дождаться спасительной лодки. Еще один кусок мяса, день жизни, который мог бы помочь Адаму продержаться до конца, маленький спящий паршивец выблевал как ни в чем не бывало. Как он смел так поступить?
Адам впервые заметил, как некрасив этот человек, его младший брат. Приоткрытый рот и тонкий торчащий нос были просто отвратительны. Абель пошевелился во сне и застонал, чем вызвал у него новый приступ ненависти, острой, как голод.
«Убей его», сказал рядом чей-то голос, настолько отчетливый, что Адам вздрогнул и обернулся. Никого. Ни справа, ни слева. Конечно же, никого. Это сгусток тени от большого камня говорил с ним, сгусток черноты, по форме напоминающий сидящего зверя. Собаку, напрягшуюся перед прыжком. Или большого кота. Или…
«Убей его», продолжала тень. Взгляд Адама сам собой вернулся к лицу брата, скользнул по его открытой шее. «Он все равно не жилец. А так вы оба подохнете. Ударь его ножом — в эту голую, белую, глупую шею, и он умрет без долгих мучений. Все лучше, чем умереть от голода — чем умереть от голода вам обоим, потому что ни одной крачки тебе больше не добыть. А если он будет дергаться, схвати его за горло и сжимай, пока не успокоится. Это будет приятно, ты представь только, как приятно — когда он перестанет дергаться и обмякнет… А потом, когда ты убьешь его, с ним можно будет сделать все, что захочешь… Все, что
Как зачарованный, Адам смотрел на шею своего брата. Рот его непроизвольно заполнялся слюной, как днем при взгляде на толстых нахальных крачек, прыгавших по камням.
— Нет, — прошептал он, когда рука сама собой коснулась в кармане чего-то твердого. Пластмассовой рукоятки… Рукоятки… Это чувство было похоже на острую похоть. По всем жилам горячей волной разливался адреналин.
«Убей» — сказала темнота. И как будто чуть-чуть приблизилась. Луна плыла по небу, и вслед ее движениям перемещались тени; вот и это черное пятно, тень валуна, слегка сдвинулось в сторону Адама. «Он выблевал мясо. Хорошее мясо. Крачку. Которую ты поймал. Пускай платит. Он должен…»
Абель снова застонал — он мерз во сне и подался назад, чтобы покрепче прижаться к брату. На скуле у него темнел полузаживший синяк — след первой их с Адамом драки.
— Нет, — снова прошептал Адам, зажмуриваясь от собственной мерзости. Перед ним лежал его брат, его БРАТ, ЧЕЛОВЕК, любимый, чума побери, человек — и он, сидя над ним, в самом деле раздумывал, каким именно образом убить этого человека, чтобы… чтобы съесть его тело?!
В этот миг Адам узнал голос темноты — это был
Поделиться книгой: