Барон Ульрих. Война

  - Но вы это, не подумайте чего! - Я погрозил им пальцем.

  - Да мы че? Мы ниче! - Тут же заверили они.

  - Так говорите, зверь опять народец рвет? - Откинувшись на спинку стула, я задумчиво потягивал травяной отвар. - Почему решили, что такой же? Может и вправду медведь в этот раз?

  - Не, Конпа тела смотрел, говорит лютень не иначе. - Тихо буркнул один из них.

  - Кто такой Конпа?

  - Ну, один из выживших, тот малец, что деру дал тогда из-под Мекты, когда охотнички в лес шли. - Старики видимо уже не рады были, что сюда пришли.

  - Ладно. - Я повернулся к стоящему за спиной семьдесят третьему. - Дай дедам по серебрушке, и проводи до ворот, а вы почтенные ведите ко мне сюда вашего Конпу, если хотите помощи. А то я без дела сейчас сижу, могу еще чего невзначай завоевать.

  - Да не, не надо, будет Конпа, а как же. - Дружно заверили они меня, пятясь к выходу и отвешивая поклоны.

  Товарищ Конпа пришел сам, было ему по виду в районе пятидесяти годков, вид имел дикий и непотребный. Чистый дикарь, шкуры, перетянутые кожаными ремешками, куча костяных амулетов, всклокоченная борода и свалявшиеся волосы.

  - Барон. - Поклон сделал уважительно, но глаз не опускает. - Спрашивали?

  - Да. Ты смотрел тела пастухов? - Тот кивнул. - Расскажи, что увидел и о чем подумал.

  - Мертвяков увидел. - Он пожал плечами. - А то, что лютень их подрал, так то ваш благородие, чистая, правда. Видел я уже такое в Мекте, в те времена, а теперича недалече от нее, то же самое. Коли интересно, обскажу. Прикус у зверя заметный, в отличие от медведя лапой не работает, когтем не рвет. Вышел на стоянку тихо, так лесной зверь не сделает, особливо к костру, все трое лежат рядышком.

  - Ты старого, тело видел? - Мне стало по настоящему интересно.

  - А то как же. Видал. Нашу деревню тогда на погребение согнали, благородных из свиты господина Нафаля. - Он, похоже, сам имел в этом деле интерес, вон как глаза сверкают.

  - Волк? - Я, во время разговора, прикрыв веки, шерстил книги по монстрам из библиотеки Дако.

  - Все говорят так. - Ага, вот и интерес его! Вон как ответил, сам видно с охотой на ты, из леса не вылезает, знает что-то, видимо говорил об этом людям, да на смех подняли.

  - Сам как думаешь? - По справочникам пока по описанию подходило три особи, это гарха, большая ездовая собака урохов или орков, оборотень стандартный так сказать vulgaris, и огненная гиена джуга, правда, в северных широтах не встречающаяся.

  - Оборотень. - Сказал и с вызовом посмотрел, значит верно, уже поднимали на смех его теорию.

  - Объясни. - Вижу, хочет сказать, почему бы не дать человеку высказаться, сам же пока стал подбивать статьи и описания по этому виду трансморфов, очередному эху войны оставшемуся наследию темных эльфов.

  - Все думают гарха! - Он аж ногой притопнул. - Но гарха не волк, гарха собака! Прикус! Все смотрят, но не видят! Волчий от собачьего отличается!

  - Еще. - Признаюсь, в таких тонкостях я не сведущ.

  - В небылицах наплели плоть жрет, потроха выедает, так это не так, чистая смерть, убийство ради убийства, не играет, не тянет, каждый жест смерть. Это не охота дикого зверя, это работа разумного. - Я жестом предложил ему сесть за стол, где расторопная прислуга принялась накладывать ему снедь на тарелки. Он в отличие от старичков уселся без испугу и уговаривать себя не заставил. - Землю свою охраняют они, вот что я вам скажу.

  - Они? - Я уцепился за его слова, подавшись вперед и пристально его рассматривая.

  Повисла тишина, мужик сидел, ни жив, не мертв, похоже он сам испугался того, что сказал. - Давай Копта, раз уже начал то досказывай, вижу же, что знаешь гораздо больше, чем говоришь.

  Он залпом осушил кружку с вином, совершенно не обращая на меня внимания, уходя куда-то в себя.

  - Я тогда молод был, только тринадцать исполнилось. - Начал он свой рассказ. - Мы жили в Поренке, это день ходу от Мекты, молодые парни умудрялись за ночь добегать к их девкам на свиданку. Жили как все, не богато не худо, земля хорошо в наших краях родит. Батя мой, еще охотой промышлял с мужиками, они часто загоны с Мектийцами по осени устраивали, на зиму зверя в прокорм взять. Лес то рядом, вон считай за Мектой, самый что ни на есть лес, не дурной подлесок, а мощь вековечная. Жили годами промысел ведя, что ни говори, да разное бывало, всякое на охоте. Батя мой братьев старших уже как три осени с собой на загон брал, а меня тогда впервые.

  Он замолчал, я не торопил, видно человеку нелегко память бередить, да и я примерно догадываться стал, что не просто так мальчишка тогда живым ушел.

  - В те года война меж пиктами и орками была, не упомню что там до чего, но часть племен орочьих к лесу вышла жить. Пикты то что? Люди как люди, диковаты но просты, а у орков в каждом племени шаман, да три четыре гархи по традиции. И случилось, так что в Мекту семья пришла людская, пикты не пикты не поймешь, они хоть и чужаки, но по-людски их приняли, не гнали, в долю на поля взяли, зиму вместе перезимовали. Потом те назад в леса вернулись, а в деревне парень молодой с девкой остались. Вроде как работящие, дом себе сами ставили, чего ж гнать, народцу то не густо, а так помощь все же. Так оно и было. Да вот беда случилась, парень тот охотником был говорят дюжим, никогда без добычи не приходил. Ушел в лес, а в деревне тогда молодняка было много дурноватого, заявились к девке его да как водится, по простецки разделили ее, стало быть, мол, молодая не убудет, все равно без мужика своего неделями одна в постели томится пока тот по лесам бегает.

  Вот тебе и номер. По простецки стало быть? Томится, стало быть? Ну да, ну да. Это как в анекдоте том, почему у нас все: "ларек-шмарек", "калидор" да "толчок"? "Культур-мультур" такой, чего вы хотите?

  - Молодые, глупые. - Он шмыгнул носом. - Не лютовали правда, так, пару раз по щам дали, но все равно поплатились. Все от первого до последнего. Как парень ее из лесу вернулся, так и пошли смерти, одна за одной, считай ночи не проходило, что бы зверь кого-то из местных не задрал. Резал их как овец, никто даже криков не слышал. Легли спать, а на утро покойничек. Пока суть да дело, пока дотумкали что это может быть, в живых две семьи осталось из тех, кто просто сбежал из дому да у нас в Поренке схоронился по родне. А и наши то хороши, не верили перепуганному бабью, что мужиков своих потеряли, собрались по осени на загон, да решили глазами подивится на то, что от Мекты осталось. Как сейчас все перед глазами стоит. Мы прошли пустые хаты, как после мора, ни живых не мертвых, даже птиц не слыхать, тока двери скрепят, ветром качает, и на выселок двинулись по науке. Как на зверя лесного, цепью в обхват, вперед себя пики с острогами.

  Дрожащими руками он налил себе еще вина в кружку. Помолчали. Пусть говорит, пусть так говорит не мне его подгонять.

  - Он и вправду огромный. - Пустая кружка стукнула гулко по столу. - Не корова конечно, но с "телка" будет. Шерсть черная, без серости али карих подпалин, весь в одной поре, средь дня шли, я хорошо разглядел. Не мог не разглядеть, никак не мог глаз оторвать, словно я не я, ни ног не рук не чуя, лишь стоял и смотрел, как он двигался, взметая алые сполохи как зарницы. Одного за другим, в обход, по кругу не скрываясь и не таясь в полной тишине, он несся, а люди валились наземь, что бы уже не встать. Все, все кого я знал...а с ними и батя с братанами. - Он закрыл глаза, обхватив руками склонившуюся голову. - И я бы лег, но тут девка вышла, да в голос как заорет: "Не тронь мальца Патрик, его хоть пощади!". Я стою, она стоит, и зверь стоит, мех на загривке топорщит, глазом буровит, а с морды кровь людская струями стекает на траву. "Беги!", она кричит, "Беги! И не возвращайся!". И я побежал, все там остались, а я все бежал и бежал и бежал....Не помню как назад возвернулся, уж через месяц к снегам глаза открыл дома, мать в слезах сидит, говорит в лихоманке жаром чуть не угорел, да все бредил про зверя лютого.

  - Не поверили, или правду не сказал? - Я жестом показал стоящей неподалеку служанке и явно впитывающей весь рассказ как губка воду, подогреть чаю.

  - Не сказал. - Он упер в меня тяжелый, мутный хмелем взгляд. - А про что сказал, не поверили, ни барон тогда, ни три дурня, что сегодня в ночь на тот свет отправились. Старого волка убили, но баба то осталась. Не знаю, то ли сама оборотнем стала, али щенят успела народить, а соваться туда не нужно, коли живыми ноги хотите унести. С нее у меня спросу нет, муж ее мертв, вот и молчал.

  - Вот и молчи дальше. - По стариковски крякнув, я встал из-за стола отправляясь к себе. - Сегодня что б не пил больше, шкуру спущу. Завтра с рассветом, чтоб у замка был.

  - Зачем? - Он пьяно замотал головой.

  - Бабе поедешь спасибо скажешь, что живой до сих пор.

***

  Выехали, что называется до петухов, вроде где-то на горизонте намечается розовая полоса, но небо еще по ночному чистое. Кроме енотов, и Конпы брать никого не стал, было холодновато, еще лето, но по ночам уже свежо, так что я недолго думая, развернул скрутку, с шерстяным одеялом укутываясь в него с головой от чего в тепле на мерно покачивающейся спине лошадки, даже умудрился приснуть пару часиков, чудом наверно не свалившись.

  Конпа в седле держался уверенно, вел мою лошадку, намотав удила на луку своего седла, шли лошадки бойко по натоптанной дорожке, уходя на север от Кугермата, где-то там, на световой день пути стоит Поренка, а еще дальше, не живая Мекта, куда мы и держали свой путь.

  На кой черт, спрашивается, я туда подался? Спросите что по легче. Вот хоть убейте, не знаю, может, устал от этой военной кутерьмы, а может, сердце чего в голову подсказало. Не знаю, одно лишь могу с точностью сказать, история с этим Мектийским лютнем должна окончиться. Насовсем. Навсегда. Хватит в ней уже крови и боли и пусть не мое это дело, но я его хочу закончить.

  Семьдесят третий получил указание выжидать еще сутки Тину, а потом выдвигаться к следующему Рубикону нашего марша, конечной точке всего похода Роне. Пограничной крепости западней Кугермата. По срокам думаю, Нуггет уже рвет волосы на ... кхм... голове, дойдя до Норвшлица и получая звоночек от крестьян о захвате еще одной его крепости. Да и легион у меня уже не тот, что был, уже не нужна нянька, чувствуется, пошел прокал стали, из которой хороший клинок выйдет, ну и не так уж далеко и надолго я их покидаю, дня три, четыре от силы.

  Ехали молча, толи жалел мужик о том, что вчера языком болтал, то ли баронского титула боялся, что впрочем, меня как раз устраивало. Как-то в суете последних дней, я отвык от такой вот тишины, все суета да бег по кругу, а вот так вот помолчать дорогой, да по сторонам "башкой" покрутить, все недосуг, да некогда. Устал я что-то, а может быть, испугался, что немудрено. Я этого никому не скажу, но я действительно испугался, что тогда в Норвшлице, что сидя в кустах большого лога. Есть у меня куча оправданий, как для себя любимого, так и для окружающих, мол ребята так вот и так не виноват я, война сама ко мне в дом пришла. Но дело в том, что я впервые не в кино, не на телеэкране увидел, что это такое. Было у кого-то, что: война - это некая акция, благодаря коей люди, которые не знают друг друга, друг друга убивают ради славы и выгоды людей, которые знают друг друга и друг друга не убивают. Я не помню, чьи это слова, но там, в Норвшлице, все было хуже во сто крат, и хуже это наступило исключительно по моей воле, не говоря уже о тупости приведшей меня в Гердскольд.

  Да тупости, вот такой вот из меня полководец. Из-за моего разгильдяйства умерли люди, из-за меня. Эх совесть, жри меня поедом! Все мы люди человеки грешны тщеславием и этим проклятым: "Я точно знаю, как будет лучше для всех". Усмехнувшись даже анекдот вспомнил про покойного царя Бориса, когда он с делегацией шел с очередного митинга и вляпался что называется ногой к деньгам. " Я знаю господа, чем накормить наш народ", говорит он, вытирая ногу об газон, " но он же привередливый, он это есть не станет".

  Вот так и я, вроде бы и решение гениальное и простое, но вот послевкусие у него какое-то не такое.

  Грубым дается радость,   Нежным дается печаль.   Мне ничего не надо,   Мне никого не жаль.   Жаль мне себя немного,   Жалко бездомных собак,   Эта прямая дорога   Меня привела в кабак.   Что ж вы ругаетесь, дьяволы?   Иль я не сын страны?   Каждый из нас закладывал   За рюмку свои штаны.   Мутно гляжу на окна,   В сердце тоска и зной.   Катится, в солнце измокнув,   Улица передо мной.   На улице мальчик сопливый.   Воздух поджарен и сух.   Мальчик такой счастливый   И ковыряет в носу.   Ковыряй, ковыряй, мой милый,   Суй туда палец весь,   Только вот с этой силой   В душу свою не лезь.   Я уж готов... Я робкий...   Глянь на бутылок рать!   Я собираю пробки -   Душу мою затыкать.

  Да уж, силен батенька Есенин в своих стихах. Силен, под стать моему настроению. Ну да ничего, глядишь к вечеру, и оклемаюсь, вон красотища, какая вокруг, поля налились золотом, вон как колосья под тяжестью к земле льнут. Даже речка не речка, ручей не ручей имеется в наличии этого дизайнерского ландшафта. А птички, птички то как поют! Эх, ружье бы мне. Тьфу. Куда-то не туда понесло...

  К обеду солнышко уже бросало в пот, мы свернули с дороги, встав под тень деревьев у бегущей вдоль нашего пути речки-канавки, решив тут немножко сбросить усталость и перекусить заодно. Яички отварные, хлебушек с зелеными перышками лука, да шмат сала, что еще мужичку в дороге надо? Конпа слопав свою часть, тут же на траве и прикорнул, я же скинув портки, и засунув под мышки по еноту, плюхнулся в прохладу воды, всколыхнув маленькую заводь и распугав всех лягушек.

  - П-ф-ф-ф-ф! - Тяжело вздохнул Профессор, толкая в толстый и мохнатый зад Прапора, помогая тому выбраться из воды. Вообще они чистюли у меня, я даже ненароком стал подозревать, не те ли это еноты что "полоскуны", но бросил эту мысль из-за того, что зверьки отказывались стирать мои носки. Настоящий "полоскун" никогда бы себе этого не позволил. Наверное.

  Снова путь, не спешный, но явно веселей, чем ножками. К вечеру под лай дворовых собак вошли в Поренку, где меня Конпа определил на постой в своей избе, где помимо него жила дородная женщина слегка за сорок его жена, и два таких же диковатых парня, как и он, лет по шестнадцать, может четырнадцать, сыновья. Тетка, смущаясь и краснея, накрыла стол, для острастки пару раз, кухонным полотенцем огрев своих мужичков, что б не лезли раньше времени. Повечерили как говорится и на боковую, енотов тоже запустили в дом, так как местные собаки их невзлюбили, покрывая с ног до головы собачим матом. Мило у них тут, почти как наша глубинка уже и домики не в черную топятся и скотина отдельно, явно не тот уровень, что мне был знаком по Дальней. А утром снова в путь, только в этот раз без дороги, а через разнотравье заброшенных полей, в этой стороне уже народ старался не появляться. Чувствовалось, что природа начинает потихоньку отвоевывать свое, внося в природу дикие ветвистые рощицы и напрочь стирая людские пути дорожки.

  - Барон. - Где-то к полудню не стерпел мой провожатый. - Отпусти меня, не могу туда идти.

  - Боишься? - Я постоянно сверялся с Маком на предмет мониторинга окружающей среды.

  - Боюсь. - Он опустил голову.

  - А спасибо за жизнь, за жену и двух сыновей кто будет говорить за тебя? - Я спокойненько покачивался на своей лошадке.

  - Они мне жизнь погубили! Отца моего с братками даже не похоронил никто! А я им спасибо? - В его взгляде сверкнула злость.

  - Значит, как баб трахать, да по морде бить, герои? В двадцать рыл потом с рогатиной на одного, зверя тоже молодцом, а как винится идти, так некому получается? - Вообще наверно разговор этот ни к чему, нет здесь однобокой правды, все виноваты, нет тут святых в этой истории. - Ты вообще, потом думал как она жила сама в лесу с дитями без мужика?

  - Да что с ней станется, волчица она, под волком жила, лес дом ее. - Уже несколько потупившись, начал он.

  - Ну, смотри, неволить не стану. - Я зевнул, показывая свое безразличие. - А то бы съездил то, к своим на могилку, не мальчик уже, кто его знает, сколько тебе еще небом отмерено жизни, проведал бы.

  Больше к разговору не возвращались, как уже говорил, держать никого не держу, не хочешь не иди, но он, молча, потупив голову, плелся следом, пропустив меня вперед. Зря я на него, конечно, наехал, мужик то и правду не при делах, только кто его знает, как там все повернется? Может им еще жить после меня бок о бок, так и замирится, не помешает.

  Степенно утренняя прохлада уходила под натиском светила, а под жаром полевой разнобой трав дурманил горечью и ароматами, выдавая сладость в такой чистый воздух не цивилизации.

  - Нет, не могу. - Он остановил всхрапнувшую лошадку. - Не могу барон.

  - Тогда иди домой. - Я тоже остановился, кивнув ему. - Назад все едино не поеду, а куда путь мой дальше ляжет то не твоего ума дело. Мира тебе Конпа, ступай.

  Слов больше не понадобилось, я тронул коника пятками, еще долго спиной ощущая его взгляд. Скоро уже, скоро, не долго осталось. Миновав пару рощиц и проехав из густой рощи в овражик, оттуда уже полем двинулся к виднеющемуся вдалеке тыну и ряду крыш заброшенной Мекты. Чуть меньше часа мне понадобилось, что бы достигнуть заброшенного поселение, в свете дня показавшегося мне необычайно печальным из-за своего запустения, раскрытых дверей и ставен. Это словно ощутить взгляд выбеленного временем черепа у обочины дороги.

  Сработал Мак выдавая параметры скрывающейся тени, чуть в стороне и выше, идущей следом за мной в высокой траве. Волк, да, Мак обстучал его ультразвуковыми волнами снимая параметры и делая расчетную по массе скрывающегося хищника. Не маленький такой песик должен я вам сказать, общая длинна тела примерно под метр семьдесят, может чуть даже больше, и килограмчиков живого веса под девяносто. Упитанная тушка, видать с голоду они тут не мучаются.

  Проехав деревеньку насквозь выехал на околицу обнаружив чуть выше на холме почти у самого леса, небольшой сруб с танцующей ленточкой белесого дыма из грубой глиняной трубы. Идиллия. Вот и вторая собачка отобразилась маячком, тоже милая на глаза не попадается, по травке высокой идет, по земле стелется. Сколько же их тут? Неспешно подъехал к домику, без лишних и резких телодвижений сползая с седла и привязывая нервничающую лошадку к ветхому заборчику.

  - Хозяева! - Я бухнул пару раз кулаком по вкопанному в землю столбу. - Есть кто дома?! Принимай гостей!

  - А мы гостей не ждем. - Из домика вышла высокая осанистая женщина слегка за сорок с уложенной в круг головы толстой косой белых, местами с проседью волос. Красивая, чувствуется стать и стержень в человеке.

  - Эт вы зря. - Я цокнул языком, неодобрительно качнув головой. - Разве ж это по-людски?

  - Люди? - Она не весело улыбнулась. - Давненько мы уже здесь не встречали таких.

  - А я вам, чем не мил? - Я продолжал дурачиться. - Вот глядите, какой ладненький, ни хвоста, ни лап, ни клыков, чем не человек?

  Ох, и тяжелый у нее прищур, такой знаете с оттягом, лицо мигом затвердело, словно у каменной статуи, а глаза бойницы. Не нравлюсь ей, ну дык и я не свататься к тебе приехал милочка.

  - Ты бы хозяюшка, лицо то попроще сделала, да собачкам своим отмашку дала, чтоб хвостами не теребили, а то ведь и до беды не далеко. - Я стал серьезен.

  В миг два волка по слегка заметному трепету ее пальцев сорвались с мест, серыми молниями бросаясь на меня и заставляя встать на дыбы перепуганную лошадь. Оп-па! Надо же, а волки скулят, прям как собаки, развернутый подарок Эббуза взвил их тела, в воздух, опрокидывая и пару метров юзом таща по земле.

  - Стой где стоишь! - Я воздел руку, предупреждая ее позыв, бросится к своим песикам. - Ничего с ними пока не станется, а вот нам бы поговорить с тобой надобно.

  - Кто ты? - Вновь глаза амбразуры но уже другое лицо, с испугом...не за себя...нет...значит дети.

  - Барон Ульрих фон Рингмар, проездом тут. - Я вошел во двор, присаживаясь на стоящую неподалеку колоду для рубки дров. - А местные вот с жалобой ко мне, так мол и так, выручай родненький, совсем волки житья не дают.

  - Это кто еще кому житья не дает! - Ух, глаза сверкают и впрямь волчица.

  - Знаю, знаю, про мужа твоего...Патрика. - Я замолчал, давая ей возможность совладать с нахлынувшими чувствами. - Все знаю, дорогая моя, и не виню ни тебя, ни его в тех смертях, что было, то бурьяном поросло.

  Во двор с опаской вошли два волка, стороной обходя меня с поджатыми к животу хвостами, тут же юркнув к ногам хозяйки. Мордочки какие-то виноватые, чувствуют серые страх матери перед незнакомцем.

  - Раз знаешь, то зачем пришел? - Она не выдержала по лицу побежали слезы. - Смерти нашей хочешь?

  - Ну, зачем же так сразу, про смерть то. - Я растрепал волосы на голове, вновь собрав их пальцами и пригладив. - Про то, что ныне творится, успеем еще поговорить. Меня больше интересуют дела минувших дней, слушал я тут недавно, слушал про то, что было, а в голове вопрос крутится, решения не находит.

  - Певна, Молка! - Женщина одернула льнущих к ногам зверюг, из-за огромных трущихся об нее боков чуть ли не падая. - А ну-ка прекратили обе!

  Волчицы! Это ж, какого размера волчара то будет, если у них такие девочки-лошадки? Не мудрено, что папочка тут Хиросиму устроил. Две волчицы как-то странно подобрались, прильнув мордами к земле, жгуты мышц забегали канатами под шкурой, синхронно выгнулись, демонстрируя как грудные клетки с щелчком расширяются в кости, что-то захрустело, а потом их словно вывернуло на изнанку. Тут и вправду начинаешь понимать, не напрасно им дают второе название перевертыши, было похоже как если бы они перекувыркнулись через спину.

  Стоп.

  Что это?

  Кто это?

  Это! Да! Ух, ты ж!

  С земли поднялись две красивых светловолосых девчонки, лет по пятнадцать, по виду капельки одного ручья, близняшки. Мосички такие курносичьки, усички такие пусечки, да-да, пусечки у них были в порядке, и поверьте, я их оценил! Девчонки встали возле матери совершенно голыми!

  - Барон? - Встревожилась женщина. - Вам что плохо?

  Плохо? Да ну бросьте, мне уже давно так не было хорошо! Заснуть правда теперь будет нелегко, ну да это зрелище, того стоит.

  - Эм-м-м. Это. - Краснея и с трудом, отводя взгляд, я помахал рукою. - Вы бы Пенке с Молочком сказали, шли бы они...это, значит...одели бы чего.

  Девочки залились звонким смехом шмыгнув в дом, на прощание, вильнув мне парочкой упругих ягодичек. Ради такого зрелища скажу я вам, стоило пройти весь этот путь, да что там этот я бы пол мира пешком обошел, лишь бы еще хоть одним глазком.

  - Пенка и Молочко? - Женщина улыбалась, наблюдая мое смущение.- Ну-ну.

  - Эм-м-м. Значит, что я там от вас хотел? - Ну, растерялся, с кем не бывает?