Всё изменяет тебе

Предисловие

Имя Гвина Томаса сравнительно ново для советского читателя. Некоторое время тому назад у нас вышел перевод его «небольшой повести «Безвестные философы», но лишь теперь, с появлением романа «Все изменяет тебе», русские читатели получают возможность познакомиться с этим писателем по — настоящему.

Несколько слов об авторе. Гвин Томас родился в 1913 году. Он живет и работает в Уэльсе. Школьный учитель по профессии, Г. Томас принимает активное участие в общественно — политической жизни Англии и является членом лейбористской партии.

В литературе Гвин Томас выступил впервые после второй мировой войны. Его главные произведения: «Безвестные философы» (1947), «Все изменяет тебе» (1949), «Мир не может нас услышать» (1951), «Проводите нас домой» (1952), «Мороз убил мою радость» (1953).

Повести и романы Гвина Томаса посвящены жизни Уэльса. Многим из нас это географическое название мало что говорит. Наиболее часто оно встречается в печати в связи с тем, что наследник английского престола уже много столетий именуется принцем Уэльским. Даже этот краткий титул, однако, таит в себе то, над чем мы обычно не задумываемся.

С древнейших времен Уэльс был населен народом кельтского происхождения. Даже римляне не смогли покорить этой страны, народ которой оказал им мужественное сопротивление. Жители Уэльса, пользуясь гористым рельефом своей территории, противостояли и натиску англосаксонских племен, когда они захватили земли древней Британии. На протяжении всего средневековья англичане безуспешно пытались подчинить себе Уэльс, и только в XVI веке Генрих VIII добился присоединения страны к владениям английской короны. Английский капитализм полностью лишил Уэльс национальной независимости.

Народ этой страны уже в древности имел богатую культуру и искусство. Героическая история народа Уэльса в раннее средневековье положила начало всемирно — известным преданиям о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. У жителей древнего Уэльса была чудесная поэзия, творцами и хранителями которой являлись народные певцы — мабиноги. В начале XIX века Шарлотта Гест собрала сохранившиеся памятники уэльской народной поэзии в своей книге «Мабиногион».

Поэзия Уэльса проникнута любовью к зеленым долинам и горам этой страны. Она овеяна духом фантазии, красочно и выразительно запечатлевшей духовное благородство маленького, но гордого и свободолюбивого народа. Ей присущ удивительно мягкий лиризм, тонкость душевного строя, чуткость ко всему красивому.

Судьба народа была тяжелой. Его история полна трагизма. Он вынужден был покориться более могущественной английской державе. Британский империализм начался с того, что Англия покорила и присоединила к себе кельтские народы Ирландии, Шотландии и Уэльса.

По мере развития капиталистической промышленности интерес английских капиталистов к Уэльсу усиливался. Горы этой страны богаты железными рудами; в Уэльсе стали строить предприятия по производству железа и стали. Наряду с этим развивалась и угольная промышленность. В силу этого здесь раньше и пропорционально больше, чем в Ирландии или Шотландии, развилась тяжелая индустрия, значительная часть его населения пролетаризировалась.

Мировой экономический кризис капитализма в 1929–1933 гг «тяжелейшим образом отразился на положении трудящихся Уэльса. Многие предприятия закрылись, и безработица достигла грандиозных размеров. Затяжной характер кризиса вынудил значительную часть населения эмигрировать. Но народные массы Уэльса отнюдь не склонны были пассивно относиться к постигшему их бедствию. Кризис породил сильнейшее недовольство, и народ не без основания считал одной из причин своего тяжелого положения отсутствие независимости. Возникло национально — освободительное движение. Оно, конечно, встречало отпор со стороны английской империалистической буржуазии. После второй мировой войны национально — освободительное движение обрело новые стимулы. Победа народов над германским фашизмом и японским милитаризмом дала толчок многим национально — освободительным движениям. Пример народов Китая, Индии, Индонезии, Вьетнама вдохновил патриотов Уэльса на дальнейшую борьбу. Под давлением требований демократических кругов Уэльса, поддержанных британским рабочим классом, правящая английская буржуазия была вынуждена уступить. В 1957 году Уэльсу была предоставлена автономия на правах доминиона Британского Содружества Наций и в стране был учрежден свой парламент.

Это лишь первый шаг в борьбе народа Уэльса за свое национальное и социальное освобождение, ибо фактически страна еще остается в зависимости от Англии и буржуазные парламентские свободы не обеспечивают действительного решения больших социальных противоречий, характерных для Уэльса.

Этот краткий экскурс в историю Уэльса понадобился нам отнюдь не только для того, чтобы удовлетворить любознательность читателя в отношении страны, откуда происходит писатель и где совершается действие его романа. Все это тесно связано с содержанием произведения и должно помочь нам понять его смысл и значение.

Творчество Гвина Томаса отражает подъем национально — освободительного и социального движения народа Уэльса после второй мировой войны. Насколько мы можем судить, ни один писатель современного Уэльса не выразил с такой ясностью и художественной силой основные общественные тенденции в жизни этого народа.

Правда, уже в начале второй мировой войны в литературе Уэльса появилось произведение, привлекшее внимание всей читающей Европы и Америки. Мы имеем в виду роман Ричарда Ллевелина «Как зелена была моя долина» (1940). В нем изображена жизнь и борьба рядовых тружеников Уэльса, даже отражены классовые противоречия. Но автор остался в плену мелкобуржуазного филантропизма и реформистской идеологии.

Реформистские и филантропические мотивы свойственны и большинству произведений Гвина Томаса. Но в романе «Все изменяет тебе» он поднялся над этим уровнем, создав книгу подлинно революционную по своему духу и смыслу.

Все остальные произведения Гвина Томаса посвящены современности. Данный роман принадлежит к историческому жанру. По существу же наиболее современным оказался именно исторический роман Гвина Томаса.

Автор избрал сюжет из прошлого Уэльса. Действие романа «Все изменяет тебе» происходит в 1830–е годы. Как известно, то было время подъема революционного чартистского рабочего движения. Борьба рабочих Уэльса сливалась в общем потоке с пролетарским движением в других частях Великобритании. О революционном движении английских пролетариев — чартистов писали уже современники — великий английский реалист Чарльз Диккенс в романе «Тяжелые времена» (1854) и романистка Элизабет Гаскел в «Мэри Бартон» (1897). Своим произведением Гвин Томас приоткрыл новую для нас страницу истории рабочего движения, показав борьбу пролетариев Уэльса, происходившую более века тому назад.

Выбор эпохи и сюжета имеет исключительно большое значение для жанра исторического романа. Ведь писатель не просто обращается к прошлому во имя любопытства. В прошлом для него особенно важны те моменты, которые определенным образом связаны с современностью. Это мы можем наглядно видеть в романе Гвина Томаса «Все изменяет тебе».

Мы находим здесь много примет той эпохи, к которой отнесено действие. Но автор не подчеркивает отдаленности от нас событий, происходящих в романе. Наоборот, весь строй языка, психология героев делают для читателя близкими, понятными и вполне современными события, описанные в книге. Гвин Томас мастерски подчеркивает типичность конфликта, составляющего стержень книги, равно как и типичность персонажей — капиталистов и рабочих.

Здесь мне кажется уместным прервать свое изложение и высказать соображения, адресованные непосредственно к читателю. Если он дал себе труд познакомиться с предисловием, то, может быть, сказанное до сих пор заставит его усомниться в том, стоит ли читать эту книгу. Ведь книг о рабочем движении в литературе было немало. Лучшие из них давно и широко известны. Они перечитывались неоднократно. Обогатит ли читателя знакомство с романом Гвина Томаса после того, как он уже знает «Жерминаль» Золя, «Ткачи» Гауптмана, «Король Уголь» Эптона Синклера, «Мать» Горького, «Молох» Куприна, «Степан Кольчугин» Гроссмана?

Беру на себя смелость утверждать, что книга Гвина Томаса, хотя и не равная по своему значению некоторым из названных выше произведений, все же является свежим и новым словом в художественной трактовке тем революционного рабочего движения.

Роман Гвина Томаса, как и вся классическая литература о рабочем классе, отмечен печатью реализма, большой жизненной правды, сквозящей даже в деталях повествования. Само повествование построено занимательно и в высокой степени драматично. Герои обрисованы рельефно, и мы воспринимаем их, как живых людей, многих из них читатель, несомненно, полюбит.

Но все это говорит о сходстве с другими произведениями на данную тему. Отличие же состоит в том, что книга Гвина Томаса проникнута таким покоряющим лиризмом, какого мы не встретим ни в одном из наиболее прославленных классических романов о революционном движении рабочих.

Классики социального романа, борясь против буржуазной фальши, стремились к максимальной фактической точности и достоверности.

Отвергая сентиментальный тон, присущий книгам буржуазных филантропов, писавших о рабочих, они подчас сознательно избирали манеру, свободную от внешних проявлений эмоциональности, растворяя классовый гнев в беспощадно правдивых фактах.

Гвин Томас написал роман, который скорее можно было бы назвать поэмой в прозе. Многие страницы его книги звучат, как стихи. Лиризм вообще присущ его дарованию, но ни в одном произведении писателя он не достигает такой силы, как в романе «Все изменяет тебе».

Лиризм Гвина Томаса — не только личная черта его дарования. Это национальная черта, не раз проявлявшаяся в литературе Уэльса. Корни этого лиризма уходят в глубокую древность, к старинным уэльским поэтам — мабиногам. Перекличку с национальной поэтической традицией писатель оправдал в своем романе фигурой рассказчика, от имени которого ведется повествование.

Это — Алан Ли, бродячий арфист, хранитель народных песенных традиций, скитающийся из поселка в поселок. Не имея постоянного пристанища, Алан — гражданин всего Уэльса, и, где бы он ни находился, он везде связан с народом своей страны. Поэтому его дом — всюду; арфист стал своим и в рабочем поселке Мунли, где развертываются драматические события романа.

Рассказ Алана Ли похож на эпические песни древних народных певцов и сказителей. Он величав и нетороплив, как это свойственно эпосу, но в особенности он лиричен и, я бы даже сказал, музыкален.

Лиризм характеризует не только внешнюю манеру повествования Гвина Томаса. Он составляет основу натуры Алана Ли, от лица которого ведется рассказ, ибо он поэт и музыкант по призванию и его характеризует поэтическое восприятие действительности вообще. Он видит и отрицательные стороны ее, все низменное и грязное, что встречается на его пути. Но в особенности свойственно ему подмечать все красивое и благородное. К этому у него особое чутье. Его не обманет внешний лоск богатого поместья Пенбори и изящество костюмов богатых людей. Источник истинной красоты — в человечности, и он находит ее даже под лохмотьями в жалких хибарах рабочего поселка.

Так как рассказ ведется Аланом Ли и мы видим его в самой гуще драматических событий, разыгравшихся в поселке Мунли, может возникнуть ошибочное представление, будто он сам и является главным героем повествования. Но герой не он, и Алан отлично понимает это. Подлинным героем всех изображенных в романе событий является Джон Саймон Адамс.

В обрисовке этого персонажа с наибольшей силой проявилось писательское дарование Гвина Томаса. Романист создал яркий, неза бываемый образ рабочего, поднявшегося до высокой ступени классового сознания и возглавившего борьбу своих товарищей против капиталистов. Самое прекрасное в нем — это его глубочайшая человечность во всем. И нам становится понятно обаяние личности этого пролетария, чьи человеческие качества, естественно, ставят его в положение вождя рабочей массы.

Джон Саймон Адамс — человек труда до мозга костей. Он влюблен в тяжелую работу литейщика. В ней для него высший смысл и красота жизни. Жить без этой работы он не мог бы. Но жестокая эксплуатация со стороны капиталистов превращает любимое дело рабочих в проклятие. Адамс борется за то, чтобы труд его и товарищей был освобожден от гнета. Его не страшит сама трудность работы. У него хватит сил преодолеть волевым напряжением любую трудность. Но есть бремя более страшное — это то, что труд его несвободен. За свободу труда он и борется.

Одна из интереснейших сторон романа — в раскрытии трудностей самих путей борьбы рабочего класса. Говоря языком политики, речь идет о стратегии и тактике классовой борьбы. Взяв за исходный пункт борьбу двух течений в чартистском движении — партии «моральной силы» и партии «физической силы», — Гвин Томас показывает, как в процессе борьбы рождается правильное понимание путей и средств к освобождению народа. Самое же примечательное в том, что романист сумел эти важнейшие политические проблемы дать не через логическое теоретизирование, а через переживания и личный жизненный опыт героев, приводящий их к тому или иному решению.

В романе очень тонко и точно показано, как на первых стадиях рабочего движения стихийность обусловливала поражения в борьбе против капиталистов. Сама логика борьбы подводит рабочих к пониманию необходимости организации для достижения успеха.

Наконец, проблема революционного насилия решена в романе особенно убедительно благодаря драматизму, с каким показана губительная по своим последствиям тактика «моральной силы». Рабочие, которых Джон Саймон Адамс повел против капиталистов, были безоружны. Они надеялись, что один лишь вид протестующей массы заставит господ образумиться. Но те не склонны верить в «моральную силу». Ей они противопоставили сабли кавалеристов и пули пехотинцев, разгромивших рабочую демонстрацию.

Джон Саймон Адамс видит, что попытка морального воздействия на капиталистов закончилась бойней, в которой погибли десятки его товарищей по классу. Тогда он в полной мере понимает правоту другого рабочего вождя, Джереми Лонгриджа, закаленного в горниле тягчайших испытаний и понявшего раз и навсегда неумолимые законы классовой борьбы. Адамсу еще надо дорасти до того понимания борьбы, которым обладает Лонгридж, и мы видим, каким мучительным путем приходит он к познанию истины. От этого герой нисколько не теряет в наших глазах. Мы судим его не по ошибкам, совершенным им, а по искренности и преданности делу рабочего класса. Когда Адамса осуждают по ложному обвинению в убийстве, он готов примириться с этим и спокойно встретить смерть, ибо ему кажется, что этим он хоть отчасти искупит свою вину за ошибки, имевшие столь роковые последствия для рабочих, которыми он взялся руководить. Это сознание высокой моральной ответственности революционного вождя перед массами составляет прекрасную черту Джона Саймона Адамса. При этом в спокойствии, с каким он ждет казни, нет ничего похожего на интеллигентское самобичевание. Он отнюдь не жаждет смерти. Он просто мужественно смотрит ей в глаза. Но если бы пришла помощь и Лонгридж, как надеется Адамс, поднял бы восстание, которое принесло бы ему свободу, жизнь, Джон Саймон снова бросился бы в борьбу и на этот раз не повторил бы своих прежних ошибок.

Роман проникнут духом подлинного трагизма. Самые дальновидные из борцов сознают невозможность победы в настоящем. Лонгридж и Коннор, два других вождя рабочих, понимают, что время еще не пришло для победы пролетарского дела. И все же они, и вместе с ними Джон Саймон Адамс, идут на борьбу, уверенные, что даже их поражение и гибель закладывают фундамент будущего освобождения народа. В этой сознательной жертвенности проявляется их величайший героизм. И, конечно, существо трагизма данной ситуации отнюдь не только в гибели таких выдающихся борцов за дело рабочего класса, как Джон Саймон Адамс, а в трагедии всего народа, борющегося за свое освобождение в условиях, когда еще не созрели все необходимые для этого предпосылки.

Роль Алана Ли в этой трагедии двойная. С одной стороны, он вдумчивый и чуткий наблюдатель всего происходящего и ему доступно глубокое понимание людей, а также обстоятельств. Он понимает и чувствует справедливость стремлений рабочих и симпатизирует им. Но есть во всем этом и другая сторона: это вопрос о его собственном участии в происходящей борьбе.

Алану хотелось бы остаться над схваткой. Он видит, что победы все равно не достичь. Обстоятельства складываются, однако, так, что он постепенно, нехотя и сопротивляясь, втягивается в борьбу и оказы- вется одним из тех, на кого со всей силой обрушивается месть капиталистов. Вместе с Адамсом арфист осужден на смерть. Он уже примиряется со своей неизбежной гибелью. Но вот перед ним возникает надежда на спасение. И здесь автор снова показывает всю гамму чувств Алана от животной радости, охватившей его при мысли, что он будет существовать, до высокого сознания, что если он, как чело век, хочет оправдать это вернувшееся к нему счастье жить на земле, то только бы ради продолжения борьбы, в которой сложил голову его друг Джон Саймон Адамс.

Роман имеет как бы два финала. Рабочие потерпели поражение, они готовы вернуться к работе даже при сниженной заработной плате. Но идея борьбы не умерла. Мы знаем, что рабочие покорились не навсегда и настанет день, когда они снова поднимутся, более зрелые и более подготовленные к борьбе. Мы знаем, что в будущем их ждет победа, хотя путь до нее далек и труден.

И второй финал: возвращение Алана Ли в рабочий поселок после страшной трагедии, пережитой им. Он встречает трактирщика Лимю- эла, низкого предателя, выдавшего его и Джона Саймона Адамса. Мы ждем, что арфист ответит ему хотя бы презрением. Но этого не происходит.

Заключительные страницы романа смутили некоторых наших критиков и, возможно, удивят читателя. Удивит то спокойствие, с каким Алан Ли беседует с предателем. Что это? Признание своего поражения? Филантропическая сентиментальность? Из всех возможных объяснений мне кажется наиболее верным то, что Алан Ли после всех испытаний стал выше личных симпатий и антипатий. Он понимает, что его враг не этот жалкий Лимюэл, сам согнувшийся под бременем своей низости и подлости. Враг Алана и всех честных людей — это прежде всего строй жизни, создающий все эти мерзости. Можно уничтожить жалких лимюэлей, но в тысячу раз важнее уничтожить мир, порождающий их.

Алан Ли уходит. Но не затем, чтобы устраниться от борьбы. Он будет ее продолжать, и его орудием будет его искуссто. Рассказ Алана, который мы выслушали, и есть выражение его непримиримого отношения к миру, убившему Джона Саймона Адамса, сделавшего несчастными многих других, осужденных жить под гнетом рабства и нищеты. Алан несет в себе горе каждого. Он созрел для своего искусства.

Когда — то при встрече вождь революционных рабочих Джереми Лонгридж сказал Алану: «Только тогда, когда ты проникнешься пониманием человеческих судеб, муки и радость творчества вознесут тебя на высоты искусства». Арфист Алан Ли прошел крестный путь страданий и борьбы, почувствовал слитность своей судьбы с судьбой народной, и это родило мужественную, лиричную поэму, которую автор предлагает нашему вниманию.

Мы лишь бегло коснулись некоторых сторон ее содержания. Остальное читатель увидит и поймет сам. Он оценит жизненную правдивость рассказа и не осудит автора за отступления от того, что принято считать типичным. Надеемся его не удивит, что даже суровая душа капиталиста Пеибори оказалась чувствительной к музыке арфиста, что самого арфиста могла полюбить странной любовью гордая и капризная Эллен Пенбори, что мужественный Джон Саймон Адамс радуется и страдает в любви так же, как и более слабые характером люди, одним словом, что в этой книге люди обыкновенны и необыкновенны, как это бывает и в действительности.

Мне очень хочется, чтобы книга понравилась читателю, как она понравилась мне. Хотелось бы увидеть ее в руках молодых людей, и особенно тех, кто не помнит или не хочет даже думать о том, что лучшее в нашей жизни добыто ценой священной крови борцов за свободу. Нет стремления более благородного, чем желание быть достойным людей, жертвовавших собой ради нас.

Эта книга дорога еще и тем, что вводит в круг наших симпатий маленький, но мужественный и прекрасный народ Уэльса. Нас радует, что творение художника открыло нам еще одного друга и брата по крови, пролитой в борьбе за освобождение людей труда во всем мире.

АЛЕКСАНДР АНИКСТ

1

Прямо передо мной последним перевал, а по ту сторону горы, у входа в долину — поселок Мунли, конечная цель моего путешествия. Сегодня десятый день, как я шагаю, а ноги все еще довольно бойко и твердо ступают по мягкой заросшей тропе, ведущей к верхушке лесистого склона. Артуровым Венцом окрестили люди эту возвышенность, так как чьи — то вдохновенные глаза увидели в ее закругленной вершине спокойную и меланхолическую величавость.

Меня здесь знали под кличкой «арфист». Годами скитался я по этим краям с переносной арфой, подвешенной за спиной на коротких ременных лямках. По вечерам я играл на этой арфе перед любой публикой, расположенной слушать меня. Никогда в жизни я не был хорошим музыкантом. Страстно интересуясь окружающими меня людьми и предметами, я лишь машинально перебирал пальцами струны и не сумел хоть сколько — нибудь приблизиться к артистической славе.

Играя, я стремился лишь к одному — вовлечь сердца моих слушателей в затаенную орбиту моих собственных сокровенных дум, вплести и их голоса в мои сумеречномягкие и грустные аккорды. В горах и долинах, в любом селении, где мне доводилось провести хотя бы один короткий день или одну ночь, вокруг моей арфы нагромождались горы признаний, неутоленной тоски, скорбей. Но когда игра и пение кончались, я чувствовал, что под оздоровляюшим воздействием ветра и солнца эти горы человеческих печалей отступают вдаль, ибо во мне была какая — то сила, ограждавшая меня от мук чрезмерной жалости; она принуждала окружающих оставлять меня в покое и не мешать мне жить.

Но вот моей арфы уж нет. От этого плечам во время ходьбы до зуда легко и непривычно.

Позавчера я забрел в один из постоялых дворов неподалеку от Линдома. Фасадом своим это здание выходит на озеро, чарующий покой которого привел все мое существо в состояние полного оцепенения. Поцелуй, подаренный мне сказочной прохладой озера, сразу парализовал мои ноги и руки, лишил меня воли, усыпил все желания. Отложив арфу в сторону, я погрузился в глубокую нирвану ничем не нарушаемой безмятежности. Все, даже самые застарелые из моих огорчений отодвинулись куда — то вдаль и растворились в очищающем и мудром согласии с миром. Мрачные расщелины в душе сгладились, и мне стало в высшей степени безразлично, донесут ли меня когда — нибудь мои ноги до Мунли или нет. Вдруг вошел гуртовщик — зажиточный хуторянин, сам перегоняющий свои стада с места на место. Роста он был гигантского, фута на два выше среднего, а мощное чрево его даже не сравнить с обычными крестьянскими. Был он тяжеловесный и громоздкий, как рудная глыба, и такой же плотный. Я с любопытством следил за тем, как еда и питье исчезали в его утробе, точно в стволе шахты. Гурт свой он гнал на торговый пункт одного из соседних графств, где с ростом новых промышленных поселков появились тысячи изнуренных людей, остро нуждавшихся в его товаре.

Прихлебывая пиво, я следил глазами за этим человеком, один вид которого начисто разрушил созданную моим воображением сказочную страну безмятежного забытья… Я стал ему рассказывать о местах, по которым меня носило, о далеких селениях, где любители объединяются в певческие кружки, чтобы хоть на миг забыться, окунув черствую горбушку своих мелочных забот в поэтический ручеек моей музыки. Я рассказал ему о горнозаводчиках, в чьи прокопченные вотчины я не раз мельком заглядывал во время своих скитаний для того, чтобы поскорее унести оттуда ноги; о том, как они хватают за глотку сельских жителей своими железными руками и сжимают, чтобы сподручнее было полоснуть по ней тяжелым ножом. А по мере того, как множилось число выпитых кружек пива, как расправляла свои крылья и набирала силу бешеная злоба, душившая меня, оттого что нарушено было мое блаженное состояние, я стал нашептывать гуртовщику все, что знал о голоде на земном шаре, об его могуществе и распространении, совсем так, будто голод мне родной брат и мы с ним на самой короткой ноге. Кончилось дело тем, что на волос от меня пронеслась запущенная в меня кружка, едва не отхватившая мне ухо; гуртовщик, к которому жизнь явно была добра, уставился на меня, как на гадину, взбесившуюся, злобную гадину. Потом он встал, вобрал голову в плечи и бросился на меня. И если бы мое проворство не соответствовало силе моих лирических импульсов и я не заставил бы своего противника столько раз обежать вокруг стола, что он обессилел и у цего закружилась голова, — мне пришлось бы оставить на берегу этого волшебного озера осколки шейных позвонков и все свои зубы. Мои речи о царящем в мире неблагополучии глубоко вонзились в громоздкую тушу этого скотовода и, поддев, как на крючок, все его нервы до единого, исторгли дьявольскую реакцию.

Оправившись от головокружения, гуртовщик направился к углу, где стояла моя арфа, и с невероятной методичностью разбил ее вдребезги. Затем он круто повернулся и уставился на меня, тяжело дыша и злорадствуя, как бы допытываясь: что ты, мол, теперь вздумаешь предпринять? Но я так — таки ничего не предпринял. Сквозь оцепенение, сковавшее мою волю с того самого мгновения, как я попал в этот замечательный уголок, я еще тогда заподозрил, что судьба готовит мне какой — то из ряда вон выходящий сюрприз, который перевернет мою жизнь. Поэтому я не удивился ни гибели арфы, ни моему чудодейственному спасению.

Кротость моя сразила гуртовщика. Он возместил мне убытки, и на рассвете следующего дня я снова пустился в путь. Весь этот день я шел, натыкаясь то на какое — нибудь дерево или ручей, то на солнечные блики или неожиданные мысли. И вдруг весь застывал, как пригвожденный, когда горестное дрожание оборванных струн вклинивалось между слухом и сознанием. Только к вечеру трепетное эхо стало замирать и почти заглохло. Впрочем, мне уже было все равно. Гибель арфы развязала мне руки.

Моей скитальческой жизни, во всяком случае, пришел конец, больше она мне ни к чему. На первых порах эта перемена должна была вызвать горестный осадок в душе; но я на своем веку хлебнул немало горя, причиняемого людьми и обстоятельствами, так что научился прожевывать и переваривать самые твердые комья отчаяния. Путешествие в Мунли, по — видимому, явится началом совершенно нового этапа моей жизни, когда опорой мне будут трудолюбие, обеспеченность и твердая уверенность в завтрашнем дне. Конец былым скитаниям и печальному звону струн!

Я продолжал свой путь на запад по тропе, опоясывающей гору. Еще две — три мили вдоль плато, и я начну спускаться по склону, у подножия которого находится Мунли. Желудок мой был пуст, и от головокружения я то и дело срывался с узкой дорожки. В кармане у меня лежала хлебная горбушка, но она была тверже бедра, в которое упиралась. И я подумал, что раньше, чем задать зубам работу над ней, мне, быть может, предстоит не раз еще сорваться с моей тропы и, пожалуй, с более трагическими последствиями. Голод так обострил мое обоняние, что до меня дошел даже терпкий аромат папоротника. Солнце начало неистово припекать.

Я свернул в глубокое ущелье, густо поросшее деревьями и кустарником, не сомневаясь, что на дне его окажется прохладный ручей и я смогу окунуть в него ноги. В глубине ущелья я действительно обнаружил широкую прогалину, окаймленную с одной стороны излучиной ручья. Услышав его журчание, я запел от радости и бросился к воде. И вдруг остановился как вкопанный: передо мной открылось зрелище, совершенно неожиданное в этих краях. Женщина, молодая женщина, чья яркая краса могла поспорить с игрой солнечного света, проникшего сквозь листву, сидела на самом берегу за небольшим мольбертом и рисовала. На ней был легкий сйний плащ с капюшоном, откинутым на спину, оставляя непокрытыми волосы — длинные, тщательно ухоженные, такие же черные, как мои. При моем приближении девушка даже не шелохнулась: годы скитаний по пустынным местам научили меня двигаться бесшумно, по — лисьи. Я разглядел картину, которую она рисовала. Трудно было сказать, хороша она или плоха: так себе, яркая безделушка, нагромождение зелени и охры, то ли выразительное, то ли ничего не выражающее.

11альцы девушки были измазаны краской, по — видимому она не очень — то уверенно владела кистью. Когда я шагнул ближе, она повернула голову, пристально вглядываясь в старую иву, распростершую свои замшелые и скрюченные ветви над ручьем, и мне нетрудно было убедиться, что ни цветом кожи, ни чертами лица она не похожа на деревенских девушек и женщин — горянок, которых я здесь раньше встречал. В буднях тяжелой, трудовой жизни те вырастают неотесанные, как только что срубленное дерево, и неистовые, как огонь. А эта девушка явно воспитана в роскоши и неге: надменность и равнодушие, которые чувствовались в ней, сначала смутили, а потом раззадорили меня.

Против ручья на прогалине находился пригорок, мягко устланный дроком и лишайником. Я растянулся на нем во весь рост. От удовольствия я стал шумно и глубоко дышать, а мои зубы с хрустом вонзились в хлебную горбушку, которую я извлек из кармана, чтобы поразвлечься ею, проветрить ее и если не съесть, то хотя бы погрызть. Вот тут — то женщина и заметила мое присутствие. Она не вскрикнула, не вскочила, не задрожала. По впечатлению, которое я произвел на эту незнакомку, можно было подумать, что я для нее нечто 'вроде заурядного горного лошака, да еще такого жалкого, которому грош цена в базарный день. Ее невозмутимость действовала мне на нервы. Ведь если не считать эпизода с тугодумом — гуртовщиком, то я много дней провел в одиночестве, и под влиянием долгих споров с самим собой мой внутренний мир невероятно раздался. Я не испытывал робости перед этой девушкой, меня только разбирало любопытство. Для меня она была олицетворением многого мне неведомого. В моих скитаниях я не раз наблюдал, как в руках крупных землевладельцев сосредоточивались богатства и власть и как округлялись крупные поместья, поглощая мелкие хозяйства. Я видел покинутые хижины и безжизненные поля — разоренное крестьянство внесло и свою каплю в мощный поток, устремленный в наши дни к новым шумным центрам, туда, где хлопок, железо и уголь создают новые формы затраты человеческой энергии и ее оплаты, новые поводы для недовольства. Власть имущие, рыцари золотого тельца, владыки мира сего, чей мозг и руки толкают и направляют эти силы, не находили себе доступа в мой душевный мирок, и, пока я способен передвигаться по земле, мне, неисправимому шатуну, не имеющему ничего общего с их безумным делячеством, совершенно нет до них дела. Как бы могущественны и изворотливы они ни были, я всегда найду способ ускользнуть от них. Никогда им не увидеть меня извивающимся в тенетах жизни, расставленных в новых „центрах их господства…

Мне и в голову не приходило, что я могу встретиться с кем — нибудь из них лицом к лицу. А вот сейчас я грызу хлебную корку в каких — нибудь трех метрах от этой высокомерной молодой особы, несущей на себе печать сознательно привитых ей мыслей и чувств, которые казались мне злее чумы. Мне совершенно ясно, что она не имеет ни малейшего представления о такой вещи, как чувство това-? рищества. Стремление что — то создавать по — своему, что — то формовать на свой лад — вот что руководит ею в жизни. Возможно, что я просто был раздражен от недоедания или большой усталости после долгой ходьбы. Но так или иначе, а при виде ее я почувствовал неловкость и смятение. Я уже было собрался даже потихоньку улизнуть с прогалины, чтоб не попасться ей на глаза. Но тут — то она и увидела меня.

— Что вам нужно? — спросила она, и лицо ее было как зеркальная гладь озера, на берегу которого я бросил мою разбитую арфу… Какая — то звенящая металлическая нотка в ее голосе напомнила мне о погибшем инструменте.

— Что мне нужно? У вас я ничего не прошу.

— Грубиян!

На это мне нечего было ответить. Я как — то не представлял себе, чтобы люди, на воспитание которых затрачивается так много усилий, только и научились, что делать столь беспочвенные выводы о своих ближних… Я жаждал слов и мыслей, ясных и вразумительных, как солнечный свет. Поэтому я только приподнялся, передернул плечами и посмотрел в упор сначала на девушку, а потом на картину.

— Ни малейшего сходства! — сказал я, обводя глазами прогалину. — Нет, правда, не чувствуете вы души этой красоты. Держу пари десять против одного, что вы считаете этот вид довольно — таки сереньким зрелищем по сравнению с вами!

— Кто вы?

— Мое имя — Алан, фамилия — Ли. Алан Хьюз Ли.

— Вы бродяга?

— В данный момент я никто, просто усталый человек.

— А почему у вас рука дрожит?

— Я же говорю — устал, как собака. Весь путь с Севера на Юг я прошел со скоростью гончей.

— А не потому ли у вас дрожит рука, что вы робеете передо мной?

— Робею? Перед вами? А что вы за страшилище такое?

— Ну, не каждый же день на лесных прогалинах встречаются молодые дамы, к тому еще и художницы!

— Так это, значит, диковинка? Вот не знал! В жизни я пока смыслю не многим больше, чем баран, да и впредь, верно, это не изменится к лучшему. Нет, я не робею перед вами. А вот плащ ваш действительно очень хорош. Я бы сказал, что более красивого я никогда еще не видывал. Озеро такого цвета я однажды встретил было — ч слишком долго задержался на его берегу. Но вы… нет, вы меня не заставите дрожать. Разве наймете кого — нибудь, кто бы, стоя сзади, хорошенько потряс меня.

— Что за гадость у вас в руке?

— Хлебная горбушка. Я так долго ношу ее с собой, что она уже стала частью меня самого. И нет у меня духу ни съесть ее, ни выбросить.

— Вы арфист?

— В прошлом — да. Как вы догадались?

— По тому, как время от времени крючатся ваши пальцы. В их изгибе — характерное ожидание: точно они прислушиваются к звучанию струн. Это легко заметить. Да и взгляд у вас такой же осовелый, как у некоторых арфистов, которых я знала.

— Богатое же у вас воображение!

— Хоть рисую я неважно, но глаз у меня зоркий. В один прекрасный день я, верно, так ясно увижу какой- нибудь предмет, что он сам подскажет, как изобразить его кистью.

— Возможно. Впрочем, есть что — то радостное даже и в этой вашей мазне.

— Куда вы направляетесь?

— В Мунли.

— На завод?

— О нет, упаси бог!

— А что в этом дурного?

— А что хорошего в том, чтобы посадить медведя на цепь и за жалкую подачку заставить его отплясывать? Завод — это убежище для слабоумных и отчаявшихся. По — моему, некоторые людишки с излишней готовностью напяливают на себя вериги унижения и рабства. Если кто признаёт над собой власть хозяина и продается за наемную берлогу, ему место в желтом доме.

— Вы не то дикарь, не то бунтовщик. Попробовали бы вы вести такие речи перед моим отцом… Он живо поставил бы вас к плавильной печи и мигом обучил бы элементарной логике.

— Кто ж ваш отец? Сам — то он небось не поджаривает своего зада у печи?

— Мой отец — Ричард Пенбори.

— Слыхал. Он — то и построил Мунли. Самый сильный и хитрый из здешних заводчиков.

— Пионером здешних мест был мой дед. Но и отец с радостью услышал бы, что вы сказали о нем.

— Вряд ли только его порадовало бы, как я это сказал. Не люблю я промышленников. Чистый воздух, движение, музыка — вот для чего я живу. Отберите их у меня — и лучше мне сразу в могилу.