В поисках настоящего

– А ч-черт его знает! – старик развел руками. – Может оно так проверят?

– Проверяет? – пуще прежнего удивился я. – На что?!

– На что… для чего… зачем… – передразнил меня старик. – Может хватит глупить? Начинай думать своей головой! Мозги тебе на что?!

И в самом деле, я даже не старался разбираться просто желая получать готовые ответы.

– Проверка, – решил предположить. – Смогу ли я испытывать отчаянье. Проверка на выдержку и силу…

– А точнее на слабость, – поправил он. – Только слабые способны добраться сюда.

– Но поче… – начал было я, но сам прервал очередной бездумный вопрос . – Сюда может добраться лишь тот, кто может отчаяться – слабые… Потому что они ищут, и им… то есть нам нужны ответы.

Старик удовлетворенно кивнул, и уже продолжил сам:

– Сильным, напористым, никто не нужен кроме их силы, и постоянного подтверждения в ней. Они прут и прут вперед, не страшась преодолевать препятствия, не зная, что победа часто сокрыта в поражении. Вот такие «победители» не позволяющие себе отчаиваться и разгребают колосья до бесконечности… или пока не научатся признавать проигрыш, выбирать другой путь.

Единственное, что мне оставалось делать, это поспевать за ходом мыслей старца.

– Ты никогда не замечал, что победа приходит исключительно за чередой неудач, а истинный успех вслед отчаянью. Не способный отчаиваться человек не может увидеть и выход в пути.

– Сдаться, чтобы победить, – повторил я сам для себя. – И сколько людей пробралось сквозь это поле?

– Двое. Ты второй.

– А первый кто?

– Я, – грустно ответил старик, подтвердив слова тяжким вздохом.

– Что это за место? – спросил я оглядываясь вокруг, словно наделся увидеть ответ в бетонных стенах.

Старик лишь хмыкнул, мол «Ишь ты, шустрик нашелся!». И только тогда я решил посмотреть на моего первого собеседника.

Голова старика вместо мягкой подушки опиралась на бетонную стену. Все его высохшее, без эмоций окаменелое лицо было изрезано шрамами глубоких морщин, а сквозь закрытые веки просачивалась усталость.

Вдруг его короткая белая борода расползлась, освобождая место для экономной улыбки.

– «Что это за место?» – повторил он за мной. – Ты задал очень важный вопрос. Ничего не зная об окружающем тебя мире, все силы ты бросаешь на поиски ответов…

Немного подумав, я кивнул, но сомневаюсь, что он увидел мой жест.

– Справедлив ли окружающий мир? Подчиняется ли простым, понятным и привычным для тебя физическим законам? Насколько он опасен и как его можно изменить? Все эти вопросы роятся в твоей голове с тех самых пор, как ты оказался в своем вагоне – это так?

– Да, – согласился я без промедления. – Сколько себя помню, все пытался разгадать и предугадать, что меня может ждать.

– Ну и дурак! – выругался старик.

– Почему же?! – хотел обидеться я, но передумал решив, что сейчас есть вещи и поважнее.

– А потому! Если бы ты следил не за этим дурацким миром, а за собой, то уже бы давно ушел далеко вперед. А так только сейчас оказался здесь.

– По-вашему я мог попасть сюда раньше?! – беспочвенные обвинения с интонацией всезнайки хорошенько вывели меня из себя.

Старик поднял руку и пальцами потер сомкнутые веки, затем ладонью провел по лицу. Этот жест мог означать лишь одно – усталость… безмерную, непосильную для человека ношу.

– Не злись, – сказал он мягко. – Когда-то я был очень требовательным к себе, а значит многого требовал от других. Теперь-то и требовать смысла нет, но привычка осталась и не хочет уходить. Так что прости и не злись. Ты ведь пришел искать ответы, так?

– Да.

– Вот и хорошо. Я многое могу рассказать, что несомненно тебе поможет и станет отправной точкой для дальнейшего пути.

– Да я и так черт знает сколько уже в дороге.

– Нет-нет… – медленно помахал головой старец. – До сих пор ты бессмысленно блуждал среди миров, не зная смысла собственного существования. Я же дам тебе самое главное из всего, что ты можешь получить от жизни!

Старик замолчал.

Сначала я ждал думая, что сейчас он продолжит. Но затянувшееся молчание дало понять – он ждет шага от меня, хочет чтобы я сам думал . Ответ нашелся почти сразу. Достаточно внимательно оглядеть внутреннего себя, свою однообразную жизнь с ног до головы, чтобы предельно ясно чего мне так не хватало, что неустанно мучило.

– Цель?! – спрашивая и утверждая одновременно, произнес я.

Старик удовлетворенно кивнул:

– Именно цель придает всему сущему смысл. И именно цель отличает человека от животного, а отсутствие ее уравнивает одного с другим… Я дам тебе цель и смысл, но взамен от тебя кое-что потребую. Но об этом позже, а сейчас я отдаю свой долг этому миру… Ты получишь не просто цель, придающую хоть какой-нибудь, иллюзорный смысл твоей жизни. А реальную, настоящую, способную провести тебя сквозь все препятствия к конечной точке путешествия.

До этого момента у тебя тоже была цель и смысл. Они есть у каждого человека. Вопрос в другом – верны ли они? Ты пытался понять окружающий мир, но ведь это не может быть реальной целью!

– Почему же?

– «Почему»? – передразнил старик. – Просто задай себе вопрос – был ли ты счастлив? Чувствовал ли себя радостно, проживая день за днем? Ощущал ли, что движешься с каждым мгновением приближаясь к цели? Можешь не отвечать мне. Достаточно, если ты скажешь правду сам себе. Признайся! Хватит и этого.

Был ли мне каждый день в радость? Чувствовал ли я себя комфортно, наблюдая за тягучими декорациями из окна несущегося вагона? Нет. Мне всегда было мало этого, всегда хотелось чего-то большего. Конечно, я находил свои радости в составляющих будни мелочах – книги, музыка, еда, дела… Но ощущение какой-то незавершенности постоянно подтачивало мое спокойствие. Каждый раз перед сном, вместо колыбели слушая перестук колес, я прокручивал в голове минувший день, и всегда… всегда чего-то не хватало чтобы поставить точку и сладко, в гармонии с собой уснуть.

– Я об этом и говорю, – усмехнулся старик, будто читал мои мысли. – Теперь ты понял, как отличить верную цель от неверной. И сейчас, когда путь станет ясен, весь окружающий мир начнет тебе помогать. По дороге ты встретишь много странных людей, многое узнаешь и поймешь – через них ты будешь общаться с самим собой думая, что общаешься с миром. Просто слушай их и рассказывай о себе, неотступно следуя закоулками, на которые они укажут. И самое главное учись!

В конце путешествия перед тобой предстанет стена с дверью. Именно эта дверь и является твоей конечной целью. Что за ней я не знаю. Знаю лишь точно – ты ее должен открыть! Но если бы ты ее попытался открыть сейчас, у тебя ничего бы не вышло…

Старик взял лежащую рядом палку и пошелестел ею в углях костра, и лишь затем продолжил:

– …Потому что ты не готов увидеть того, что находится за ней. Именно поэтому твой путь будет долог и витиеват – чтобы ты смог научиться, подготовиться к встречи с неизведанным. Поэтому учись… учись понимать себя и окружающий мир. Учись читать себя и мир вокруг, как дорожные знаки.

Я слушал, но не понимал старца. Обычные слова он превращал в трудно осознаваемые вещие пророчества. В лучшем случае из всего сказанного я понял лишь половину.

– Вы говорите так запутанно, так сложно и…

– …так неконкретно, – завершил он за меня фразу. – Извини, но по-другому я не могу. Я говорю тебе то, что знаю и как знаю. Но хорошо, я попытаюсь.

Из-за его странной манеры говорить не открывая глаз иногда казалось, что старик вещает находясь в трансе, как это делают медиумы.

– Главная твоя ошибка, что с самого начала ты думал и действовал так, будто мир должен дать тебе шанс найти ответы.

– А разве ни так?! – удивился я. – Я очень долго ждал… ждал шанс, терпеливо и преданно. И только поэтому я здесь…

– Глупости! – оборвал меня старик. – Ты здесь лишь по одной причине – потому что стал к этому готов и решил наконец-таки действовать.

– Я не…

– Ты ни черта до сих пор не понял! Ясно… ясно… – закивал он тупым болванчиком.

– Что вам «ясно»?! И что я должен был понять?! – много чувств – от ярости до восхищения – единой кашей смешались внутри. Но не было даже сил разбираться. Единственное, что я должен был – это понять! Я знал, слова старика очень важны.

– Вот что ты уже давно мог уместить в своей глупой голове… – начал он, говоря все громче и раздраженнее. – Сейчас… прямо сейчас я сижу перед тобой только лишь потому, что ты сам этого захотел . Понимаешь? Это не ты принадлежишь миру, а мир – тебе! Именно поэтому ты способен выбирать свой путь , а не идти по намеченному кем-то. Когда ты выбираешь, все подстраивается под тебя. И даже я – лишь результат твоего выбора, твоего желания и воображения. Теперь понятно?!

«Теперь понятно?» – эхом разносилось у меня в голове. Кажется я действительно понимал старика, и от этого только сильнее путались мысли.

– Этот мир… эти миры, в которых я без конца блуждаю – что это? – сейчас настал самый подходящий момент, чтобы проверить свои давние догадки, дерзость которых не позволяла в них поверить. – Сколько не пытаюсь, я все не могу определить где нахожусь, по чьим землям милю за милей движется мой поезд? Я в аду? Ведь на рай это совсем не похоже…

Старик снисходительно улыбнулся:

– Прекрати, слышишь! Прекрати все и вся пытаться впихнуть в привычные рамки. Неужели ты до сих пор не понял, что окружающая действительность ограничивается лишь твоим разумом. Ты видишь только то, что способен видеть. Ты находишься только там, где можешь быть. Ад?! Рай?! Какое это имеет значение, если ты все равно уже здесь…

– И все же! – не унимался я, игнорируя явное противостояние старика. Моментами мне казалось, что он больше сбивает меня с толку, нежели реально помогает.

– Если это так для тебя важно – Рай или Ад – выбирай любой вариант. Ведь это твой мир ! Ты его полный и единовластный творец. Поэтому если решишь, что находишься в Аду, мир незамедлительно наполнится кровью, несчастьями, болью и страхом. Если выберешь Рай, то сплошь и рядом тебя станут окружать добродетель, любовь, успех и удача. Только я бы на твоем место не выбирал ни один из вариантов.

– Почему же? Чем так плох Рай?

– Вопрос не в том, что плохо, а что хорошо. Главное, что приняв окончательное решение, ты сам себя ограничиваешь в дальнейшем выборе. Это все равно, что людские принципы. Если вдруг выбрав Рай путь вынудит тебя пройти по темной стороне улицы, ты уже не сможешь этого сделать умея видеть только свет. И придется идти обходными путями или дожидаться пока не станет светло, с каждым мгновением все больше отдаляя момент встречи с заветной дверью … Не ограничивайся одной ролью, умей играть в противоположности.

– Хватит говорить загадками! – взмолился я. – Я запутался дальше некуда. Столько слов, а я так и не понял где нахожусь!

– Сколько можно повторять. Будь внимательнее! Я же уже тебе сказал, ты в своем мире. Ты его создатель, и все что тебя окружает – дело рук твоих.

– Я умер и теперь нахожусь в собственном мире, который сам и создаю?! Слишком сложно… – я попытался это представить. – Что ж получается, вы плот моего воображения?

И тут старик… нет, даже не засмеялся, а захохотал в полный голос. Впервые на его каменном лице проснулась хот какая-то эмоция.

– Эй! Полегче с предположениями, воин, – успел он сказать сквозь смех. – Я не «плод», и уж тем более не твоего воображения, да и ни чьего бы то ни было еще. Я сам по себе – у меня своя история, своя жизнь и своя смерть, никак от тебя не зависящие. Скорее, называя тебя хозяином своего мира я подразумевал, что этот разговор и само твое присутствие здесь – полностью твоя заслуга.

– Не понимаю… Я создаю мир вокруг себя, но не я на него влияю. Чушь какая-то!

– И вовсе не чушь, а очень даже просто. У нас с тобой два автономных мира, никак не зависящих один от другого. Но сейчас я являюсь частью твоего, потому что тебе это нужно. Ты так решил . Понимаешь?

«Боже, – взмолился я. – Как же все сложно!»

– Не заморачивайся. Можешь просто считать, что я всего лишь актеришка из пьесы, автором и режиссером которой являешься ты, вот и все. Большего и знать не обязательно.

– И зачем вы нужны в моей пьесе? Какую роль играете? – задал я вполне резонные на мой взгляд вопросы.

– А это, мой друг воин, тебе лучше знать, – как всегда уклончиво, ответил старец. – Спрашивай! Ведь именно для этого я здесь. Ты спрашиваешь, я отвечаю – такие правила игры?!

Немного подумав, я выбрал из огромного списка вопросов один из главных. Помедлив, я спросил:

– Я умер?

Очередной вздох усталости…

– Мимо, воин, опять мимо. Ты задаешь не те вопросы.

– А какие вопросы я должен задавать?! Я спрашиваю то, что меня волнует и интересует. Если у вас нет ответа, так и скажите. И нечего тут… Это же в конце концов мой мир, а значит и вопросы здесь задаю я !

Вычислив странную манеру старика разговаривать, я пытался хоть как-то к ней привыкнуть, но до конца не реагировать, не злиться на него у меня так и не получалось.

– Дело, конечно, твое… – противно согласился он. – Но подумай сам, что тебе даст мой ответ ? Ведь это будет мой ответ на твой вопрос ! И с чего ты взял, что он будет верен для тебя?

«Загадки. Сплошные загадки…».

– Если тебя это устроит, – продолжил старик, – тогда отвечу, да – ты умер.

Я прислушался к себе, но ожидаемых чувств внутри не нашел – ни истерики, ни обмороков, ни даже маленького страшка. Уж как-то все легко и просто. Я так боялся признаться себе в этом , а тут «бах!», все выясняется, однако никаких особых чувств откровение не вызывает. Может быть и вправду то был не мой ответ ?

– Если я умер, почему же тогда не помню своей жизни? Почему не знаю кто я? Или может быть все люди в загробном мире забывают предыдущую жизнь?

Старик улыбнулся – на этот раз без ехидства и насмешки. Казалось, он на самом деле был чем-то доволен:

– А вот это уже правильные вопросы. Молодец, воин! – похвалил он меня. – Всегда одной из самых сложных, но и важных задач, оставалось умение задавать те вопросы, по сложности сродни разве что с движением в правильном направлении.

– И?

– Нет, и в самом деле почему ты не помнишь прошлую жизнь? Я свою – помню, а ты свою – нет. Почему?

– Почему? – задумался я. – По… че… му…

– Не переусердствуй с умозаключениями, а то сейчас кое-что важное упустишь.

– Важное? – не совсем понял я старика.

– Да, важное.

Я быстренько припомнил последние фразы, но ничего толком не уловил.

– Не знаю, – пожал я плечами. – В голове пусто.

– Подумай! У меня есть прошлое, у тебя – нет. Придя в этот мир я наткнулся на это здание, а ты помнишь себя сразу в вагоне проводником. Ну?

Хотя он и пытался натолкнуть меня на мысль, но у меня не получалось увидеть «важное». Старик обреченно вздохнул:

– Какой же ты несообразительный! Если мы приходим в этот мир в разных ипостасях, с разными возможностями, значит у нас разные цели, и уж тем более задачи тоже разные.

– Задачи?

– Конечно! – старец эмоционально всплеснул руками. – А ты небось думал, коль загробный мир, то все здесь должно быть понятно, справедливо, размерено и завершено? Тут тебе и разочарование. Надо, оказывается, еще и своим задом шевелить, делать что-то…

Старик замолчал, давая мне возможность поразмыслить, кое-что понять. И не зря – кажется, соображалка закружилась в правильном направлении!

Раньше я считал свои постоянные удивления чем-то естественным и нормальным. Многое в окружающем мире поражало мое воображение, казалось странным, ко многому приходилось привыкать. И в противовес также многое было само собой разумеющимся. То есть проще говоря, внутри у меня уже сидело представление о том, каким должен быть правильный, привычный мир. А откуда я мог взять какое-то представление о «правильности – не правильности» устройства мира? Только из своей жизни, которую я не помню!

Значит, когда-то меня окружал мир в котором вагоны обязательно тянет локомотив, а в холодильнике продукты не появляются сами по себе, да к тому же еще и горячими. Именно из-за того, что мир поезда не вмещался в знание привычного, я и сделал вывод (хотя так и не признался себе в этом), что нахожусь в ирреальном мире – то есть в мире, который существует по принципам и законам совершенно для меня не привычным, и даже им противоречащим. Проще говоря вывод, что я умер и теперь катаюсь в загробном поезде по загробным же землям, напрашивался сам собой.

Действительно, правдой является то, что мы ею считаем. Если бы я попал после этого мира в мир живых, то вполне вероятно думал, что умер – ведь там все было для меня не привычным.

Я улыбнулся той относительности, которая вертелась в моей голове, еще раз удивляясь насколько все запутанно. Слишком запутанно!

Старик вдруг сильно закашлялся. Ему пришлось согнуться, чтобы сжимающие легкие конвульсии отступили. Когда приступ кашля прошел, он с невозмутимым видом вновь оперся о стену, чтобы продолжить разговор.

– Твое прошлое – вот основная загадка и ключ ко всему. Если хочешь открыть ту самую дверь , тебе наверняка придется любыми способами восполнить пробел прошлого. Тебя явно за что-то его лишили.

– Наказание? – догадался я.

– Нет-нет, что ты! Здесь никто никого не наказывает. Я правда точно не знаю кому и зачем нужно, чтобы каждый в этом мире решил свою головоломку, но то, что это не наказание я полностью уверен. Скорее всего нам таким образом оставляют задачи-маячки, в процессе решения которых мы сможем отыскать путь к двери.

– Хлебные крошки? – больше всего предположение старика походило на сказку про «Гензель и Гретту».

– Скорее «нить Ариадны» – путеводная нить, потому что крошки могут быть съедены воронами, не оставляя шансов найти выход, а наши задачи никуда не денутся и будут вести нас, пока мы их не решим все до единой.

– Чтобы вы не говорили, все равно лишение памяти больше походит на наказание.

– Ты ошибаешься, – помотал головой старик. – У меня было достаточно возможности, чтобы поразмыслить над разницей между уроком и наказанием. Поэтому с такой уверенностью и говорю что нам преподается урок, с единственной целью научить чему-то… Скорее всего, при жизни мы что-то не решили или нарушили какие-то правила. Теперь каждому из нас предоставлена возможность это изменить и лишь за тем двигаться дальше. Нужно здесь завершить все, что мы не смогли завершить там. Я так думаю…

– «Завершить»? – мысли, осознание, освобождение – теперь, кажется, все становилось на свои места. Хотя я внутренне и сопротивлялся, но ощущение правдивости услышанного затмевало все сомнения.

– Наши упущенные шансы, – продолжил старик, – недосказанные слова, нереализованные желания или несовершенные поступки никуда не уходят, дожидаясь, когда кто-нибудь, наконец-то, поставит за ними точку. И даже когда придет Конец Времен, и ВСЕ обратиться в НИЧТО, останутся лишь наши незавершенности, одиноко болтающиеся в пустоте, в бесконечном ожидании. И именно здесь тебе дан шанс хотя бы раз добраться до конца и увидеть что находится дальше… Или же бесконечно трястись по железной дороге.

Слова старика меня явно зацепили. Кажется не было произнесено ни единой буквы к которой мне хотелось бы придраться.

– Значит от меня требуется найти свое прошлое… И как же это сделать?

– Я же сказал, иди за своими желаниями и чувствами. Только так ты сможешь прийти куда нужно. Тем более что теперь ты знаешь – этот мир твой, а значит он улавливает каждый флюид твоих настроений и мыслей. Все не так уж сложно.

– А-а можно вопрос? – замялся я, не зная как подступиться.

– Ты – спрашиваешь, я – отвечаю. Таковы правила игры.

– Дело в том, что вопрос не про меня. В общем… А какие задачи у вас? Если вы столько знаете, почему сидите в этом ужасном месте совсем один?

Лишь стоило задать вопрос, как старик отстранил голову от стены и впервые разомкнул веки, уставившись на меня абсолютно белыми слепыми зрачками.

Страх мгновенно растекся по всем телу…

Я не правильно выразился – зрачки у старика отсутствовали вовсе. Это на самом деле страшно, когда на тебя смотрят, а зрачков – нет.

– Испугался? – заботливо, явно стараясь казаться дружелюбным, спросил старик так и не отвернувшись. Наверное он хотел чтобы я привык к нему… такому. Я как завороженный не отрываясь таращился в белое уродство.

– Скорее непривычно, – соврал я, хотя дрожь в голосе не могла утаить чувств, заставляющих мышцы каменеть, а сердце бешено колотиться.

– Страшно-страшно… сам вижу, – ответил старик за меня.

– А можно спросить еще? – стараясь перебороть страх, выдавил я из себя.

– Ты теперь каждый раз прежде чем задать вопрос будешь спрашивать разрешение? Тогда я тебе на перед разрешаю. Спрашивай!

Я замолчал, стараясь понять обиделся ли старик или забавляется надо мной, но так толком и не придя к определенному выводу, больше не стал медлить:

– Вы можете видеть?

– «Видеть»? – в своей манере переспросил старец, и наконец-то отвернулся, вновь взявшись за свою палку, помогая костру догореть как можно быстрей. Почти все угольки угасли, и комната почти не освещалась.

Будто только сейчас заметив это, старик сказал:

– В углу лежат деревяхи. Подкинь их в костер, пока он окончательно не издох.

И действительно, в одном из углов была навалена куча каких-то палок. Я поднялся и подошел к складу. Мне почему-то подумалось, что на месте этой свалки когда-то стояла большая белая кровать.

Оказалось, что куча сплошь состояла из разобранной и разбитой на части мебели. В общей каше без труда можно различить ножки столов и стульев, ручки кресел, картинные и выдранные «с корнем» оконные рамы. Весь этот хлам занимал изрядную часть угла.

Пока я тщательно подбирал претендентов на сожжение, а затем пытался выдавить из почти угасших углей хоть кроху огня, старик начал рассказывать…

О том, что это его история , а не очередная короткая фраза в несколько предложений и не философская загадка, коими он предпочитал изъясняться, стало понятно по той интонации, с какой он вел свой рассказ. Интонация личной истории – говорил, словно нес в руках хрупкую драгоценность, от которой зависит его жизнь.

– Вижу я хорошо. Все вижу, но не совсем так, как например ты. Как бы это объяснить? – задумался старик. – Я не вижу объемно, в цвете, не вижу материю… а вижу из чего состоит человек или предметы возникающие передо мной. Если говорить еще точнее, то я вижу вопросы…

– Вопросы? – не понял я.

– Да, самые обычные вопросы. Если взять тебя, то сейчас ты сплошь напичкан непониманием, удивлением и ощущением потерянности, а все это создает вопросы. Очень много вопросов… Вот их-то я и вижу – они сами всплывают у меня в голове. Причем многие из них ты даже не успеваешь осознать – один возникает, и сразу же на его место приходит другой, более важный, более сложный. И так происходит постоянно. Вот и получается, что я тебя знаю даже лучше чем ты сам себя. Ведь человек – это то, какого качества и уровня сложности вопросы он себе задает.

– А предметы? Ведь вы сказали, что и их видите тоже?

– Конечно, вижу, – ухмыльнулся старик, не отрывая пустого взгляда от вновь разгоревшегося огня. Костер с жадностью поедал принесенный мною гостинец. – Ты что думаешь, вещи и природа не задают себе вопросов?! Еще как задают! Зачастую даже поинтереснее и поважнее чем некоторые из людей.

Он потревожил горящие палки. Костер возмущенно выплюнул искры.

– Именно так я и узнаю кто или что передо мной. Поверь, это не хуже чем иметь глаза.

– Откуда вы знаете что лучше? Или вы помните из земной жизни каково это – видеть глазами?

– А с чего ты взял что попав сюда я не мог нормально видеть?

Старик ослеп уже здесь?!! Но как такое может быть?!

– Когда я перешел в этот мир, у меня были зрачки. Я до сих пор помню, как перед глазами бесконечно долго мелькала эта чертова трава в Поле Отчаянья. Когда я смирился, что не выберусь оттуда, вдруг мой путь оборвался, и впереди возникло прекраснейшее здание из всех, что мне доводилось видеть. Впоследствии оно стало моим домом.

«Что?! И вот эту развалюху он называет «прекраснейшим зданием»? Чушь какая-то!».

Я внимательно слушал, полностью погрузившись в рассказ старика. Лишь проигрыватель, издавая непонятные звуки, возвращал меня в холодную, темную комнатушку.

Старик направил в мою сторону пустые белки глаз и я, не желая вновь видеть это уродство, стал особо усердно наблюдать за трапезой огня.

– Вопросы во мне. Помни, что я вижу ими ! Когда-то очень давно «эта развалюха» была прекрасным зданием. Очень давно…

От последних слов старика меня почему-то передернуло, мороз прошелся по коже и появилась тошнота. У меня не получается понять смысла этой фразы. «Очень давно» – чтобы это могло значить? Я только сейчас заметил, что эти два слова словно бы провалились под лед сознания, исчезли где-то на полпути к их пониманию. «Очень давно»?

– …Это было прекрасное строение. Фасад отделан красной штукатуркой и декоративным камнем. На чердаке располагалась комната со стеклянной крышей – можно было смотреть на небо или за водопадом дождя. Остальная часть, словно придумана сказочником – красная черепица смотрелась прекрасно. Одна из стен была полностью покрыта декоративным виноградом, только окна проглядывались. А внутри… внутри здание сплошь наполнялось совершенством роскоши. Эти ковры, вазы, картины, эта мебель и даже обои из королевского шелка…

Казалось, что старик вот-вот заплачет – его голос дрожал, а слова произносил сбивчиво. Приходилось прислушиваться.

– И что же… – решил я немного подтолкнуть его. – Что случилось со всем этим убранством? Из-за чего такая красота превратилась в отрепье?

Старик горько покачал головой, и уже в следующий момент словно бы лишился последних сил – его тело обмякло, спина сгорбилась и если не прикрывающая лицо рука, он бы завалился вперед, как потерявшая опору тряпичная кукла.

Может быть старик и плакал, только не было слышно всхлипов. Он просто тяжело и глубоко дышал, словно воздух с трудом проникал в легкие.

– Это все из-за моих вопросов! Именно из-за них мой чудесный оазис превратился в грязную лужу. Мои вопросы…

– Еще при жизни моим главным бичом стала склонность все анализировать, представлять «как могло бы быть по-другому, если бы не…», или размышлять о том, «что на самом деле значили сказанные кем-то слова. Может быть в них есть потаенный смысл?». Бесконечные «если бы?», «как?», «а вдруг?», «может быть?» преследовали меня всю жизнь. Чем старше я становился, тем больше сожалений, ненужным грузом скапливалось внутри меня. И все больше, и больше моего настоящего тратилось на вопросы прошлого – минувшие заслуги и неудачи. Прошлое стало моим настоящим, моим приютом и обителью. Стариком я целые дни мог посвящать прошлому и оставшимся в нем вопросам.

Даже когда я почувствовал, что смерть схватила меня за больное сердце, чтобы болью вырвать его из груди, в голове возник лишь вопрос: «А мог ли я прожить свои дни иначе?».

Попав в этот мир и найдя прекрасное здание – дом моей мечты, в котором были собраны все блага о которых можно только мечтать, я фактически стал его духом… нет… хранителем ! Мы проросли друг в друге, точно так же, как души соединяются в своей любви. Это был идеальный союз. Я наслаждался, я упивался чувством причастности к чему-то прекрасному. Несомненно, архитектором и строителем этого чуда был я сам – здание выросло из моего воображения точно так же, как стук колес – из твоего. Я был так восхищен, так одурманен, что не смог узреть ловушку глупо подстроенную самому себе.

Понимаешь ли… Это было идеальное место чтобы вспоминать и задавать вопросы. Здание полностью обслуживало меня, оно удовлетворяло все мои потребности так, что мне ничего не оставалось делать, кроме как по привычке предаваться воспоминаниям, ковыряясь, словно в мусорном ведре набитом сладостями, в своем исчезнувшем былом.

Все вернулось на круги своя. Что этот мир, что тот – какая разница? Я гнил в минувших событиях и их возможных вариантах. Я съедал настоящее по крупицам, каждый раз задавая вопрос: «А что, если…».

Однажды я просто осознал, что больше не вижу. «Ослеп!!!» – по инерции перепугался я, потому что когда человек слепнет, он должен испугаться. Но затем я задал себе пару вопросов и понял, что в принципе ничего страшного не произошло. Нет, и в самом деле, а что такого случилось? Так или иначе, мой взор всегда был направлен куда-то внутрь в себя – туда, где хранилось мое прошлое, уложенное аккуратными стопками.

Глаза нужны, чтобы постоянно смотреть вокруг себя и эффективно жить в окружающем мире, а я постоянно отсутствовал в нем. Вот тело и избавилось от ненужного органа, словно выбросило за ненадобностью старую детскую игрушку.

А здание… оно ведь неразрывно со мной. Оно и есть я.

Хочешь, скажу на что оно похоже?! Бьюсь об заклад, сейчас мой дом представляет собой огромную помойку. Откуда я это знаю? Очень просто – что у меня внутри, то и снаружи. Большущая помойка…! Еще чуть-чуть, и жалкие остатки чего-то, что когда-то было моим домом , а сейчас просто здание в котором я существую, превратиться в прах. Я чувствую, как понемногу ухожу отсюда. А уйду я, исчезнет и мой мир.

Мне страшно… я устал… – вздохнул старик. – Мне даже представить сложно, что может находиться дальше загробного мира. Ничто? Пустота? Ну да ладно. О том, что будет потом , я думать не привык.

И замолчал.

Нужно ли что-то сказать старику? Как-то его поддержать или предложить помощь? Вряд ли. Он не желал от меня никакой помощи. Да и смог бы я ему хоть что дать? Поэтому я молчал. Просто так, погруженный в свои мысли, я мог лишь ощущать ту дикую, безнадежную усталость, что уже очень давно он взвалил на свои плечи.

Мне только вот что оставалось не ясно:

– Если мы умерли, то почему до сих пор зависим от тела? Разве тело не остается «внизу» питать землю? Если есть тело, значит его можно и уничтожить, так как есть что уничтожать. А жажда? А голод? А холод и…

– …жара, – перебил меня старик. Он глубоко и громко вздохнул, затем так же громко и протяжно выдохнул, будто поставил многоточие. После чего из своей полной бессилия позы вернулся в обычное подперание стены. – Все это не больше чем память и привычка жить … привычки тела. Ты помнишь холод, поэтому мерзнешь, поэтому тебе нужна теплая одежда. Ты знаешь, что такое наслаждение вкусом, поэтому хочешь есть. Глаза, уши, и нос – все это существует в твоем мире только лишь потому, что ты помнишь и привык к ним.

Но не обольщайся, состояние в которым ты здесь прибываешь только кажется Вечностью. Если ты не поспешишь найти выход отсюда, то совсем скоро забудешь, что такое голод и жажда, затем забудешь желание спать, дышать, выпадет из памяти боль… Когда исчезнет боль знай, ты подошло к пределу – дальше которого или выход, или исчезновение. Ориентируйся на свои ощущения, как на индикаторы прохождения пути. По ним ты сможешь проследить свое движение или тупик.

– Но зачем вообще нужна эта привы… – я даже не успел задать вопрос, как старик почувствовал его и смог ответить.

– Затем, что без «привычки жить», без прошлого не станет и мира вокруг тебя – просто потому, что не из чего будет строить мир. Каждая молекула этого мира родилась из воображения существ обитающих здесь. Именно поэтому все что ты здесь увидишь будет переполнено абсурдом и может казаться бессмыслицей – ведь ты столкнешься с оголенными, без масок душами других людей, с их «внутренностями» в чистом виде. Все это может тебя запутать, выбить из колеи.

Чтобы не потерять из виду цель, ты должен помнить – не смотря на кажущийся сумбур, этот мир подчинен тем же законам, что и более привычный – мир живых. По сути, здесь – всего лишь сюрреалистичное отражение там . И законы у нас действуют те же…

– Например? – я не совсем понимал, к чему это старик вдруг опять перескочил к своим философским рассуждениям.

– Например, в том мире существует такой закон – чтобы не остаться должным, за все нужно платить. Если хочешь что-нибудь получить, нужно что-нибудь отдать.

– Или если еще проще… Я – миру, мир – мне, – наконец-таки понял я.

– Вот именно!

– И что я теперь должен за разговор с вами?

Старик засмеялся:

– Молодец! – в очередной раз похвалил он меня. – Быстро соображаешь. Только вот, цену ты назначаешь сам – это же твой мир, не забывай. А в достаточной ли мере расплатился, поймешь потом. Если цена была достойной, мир ничего у тебя отбирать не станет.

– Вы помогли мне многое понять, теперь и я хочу помочь вам, а заодно и расплатиться. Как я смогу помочь вам?

Но старик все равно не желал облегчать мой удел.

– Думай абстрактно, включай воображение, встань на мое место и реши, чего бы я хотел …

Чего же он хочет? Что может хотеть человек доведший свою жизнь, свою смерть до такого гадюшника? Вернуть все как было? Выбраться отсюда?

– Чтобы усталость поскорее прошла, – раздался голос слепого старика, – невыносимая усталость…

«Включай воображение!»

Я дотянулся до рюкзака и порывшись немного нащупал то, что искал. Протянув старику «случайно» прихваченный с собой компакт диск, услышал просьбу:

– Включи его, пожалуйста.

Осмотрев бумбокс, я понял, что играло радио. Хотя совершенно непонятно каким образом – место для батареек было пусто, а шнур даже и не подразумевался. Открыв крышку, вставил диск, нажал кнопку «плей» и сделал погромче.

Сначала из динамиков раздался женский голос, быстро проговаривающий непонятные слова, и лишь затем послышалось сочетание фортепьяно и тарелок – сочетание Tides-s. По-то-о-ки, направления, течения…

Старик до самого конца мелодии внимательно вслушивался в каждый, рождающийся из динамиков звук, в каждую ноту, заливающую комнату ощущением жизни… ощущением движения… потока.

Лишь когда мелодия замолкла окончательно, старик протянул к проигрывателю руку и на ощупь нашел «черный квадрат» – кнопку «стоп».

– Мы с тобой в расчете, – как мне показалось с новой интонацией умиротворения, прошептал старик. – Чтобы окончательно погрузиться в себя, мне не хватало лишь хорошей музыки. Эта безвкусица, что выплевывал проигрыватель и музыкой то назвать нельзя. Как же меня она раздражала. Вот уж где действительно наказание! Именно раздражение держало меня здесь. Я больше не хочу находиться в этой разрухе. Хочу уйти в себя, где я молод, свободен и жив. Спасибо…

В ответ я кивнул, хотя не понимал, за что он меня благодарит. Ведь диск сам оказался в сумке, а я лишь доставил его сюда.

– А теперь иди. Не мешай мне слушать музыку, – прервал мои размышления старец.

– Но… – попытался я возразить. У меня оставались еще не заданные вопросы. Он не мог об этом не знать.

– Дальше все вопросы ты сможешь задать себе и постепенно отвечать на них, следуя к цели. Иди!

Сам не знаю почему, я ужасно расстроился – мне совсем не хотелось уходить. Но и оставаться здесь дальше не было смысла. Ведь у меня действительно появилась настоящая цель. Старик сдержал свое обещание.

– Спасибо, – настала моя очередь благодарить.

Вместо ответа он лишь вяло кивнул. Казалось, это иссохший, одинокий человек растворяется в воздухе прямо на глазах, и в комнате его оставалось все меньше и меньше.

– Тебе не хватает прошлого, у тебя его попросту отобрали. Чтобы понять настоящее, ты должен найти прошлое, – еле слышно шептал старик. – Запомни, что главная задача каждого в этом мире – найти себя через недостающие фрагменты. Лишь закончив мозаику, ты сможешь открыть свою дверь. Или ты сделаешь это, или мир поглотит тебя, растворив в себе без следа… Точно так же, как это произошло со мной. «Кто я?» – ответь на этот вопрос. Пусть он станет для тебя главной задачей. «Кто я?» – вот твоя нить Ариадны.

Старик больше не шевелился. Как мне показалось, именно сейчас он уходил все дальше от этой грязной, разом опустевшей без него комнаты туда, где «молодость, свобода и жизнь».

Я встал. Каждый шаг делался с трудом. А в голове беспрерывно, заевшей пластинкой кружились слова старика: «Смерть хороша тем, что дает человеку безупречную свободу, ограниченную только лишь собственными стереотипами и выбором. Смерть хороша тем…».

Обернувшись, кинул последний взгляд на старика. Он улыбался, блуждая в прошлом, которого у меня нет, но будет… обязательно будет.

Лишь стоило выйти в другую комнату, как под ногами опять захрустел, зашуршал мусор. Аккуратно ступая, я прошел к выходу, но не удержался и еще раз оглянулся. Отблески костра, танцующие тени на полу, словно ничего и не изменилось, словно не было разговора и самого старика. Хотя… что-то неуловимое исчезло, пропало и больше никогда не вернется.

Я достал фонарь из бокового кармана, включил его, чтобы смело шагнуть в темноту. Мрак, окружающий меня лишь подтвердил догадки – когда я сюда пришел само здание, вторя усталости своего хозяина, с каждым сделанным им вдохом разрушалось все сильней, а теперь оно замерло, прислушиваясь к чему-то новому, непонятному, что зарождалось в душе старца под мелодию «Тайдс».

Мне предстояло вернуться к поезду. Стоило только подумать, что вновь придется столкнуться с этим чертовым «Полем Отчаянья», как меня затрясло и к горлу подступила тошнота. Только не это! Должен же быть другой выход!

Как сказал старик, все рождается из моего воображения. Значит другой путь – в обход поля, а не сквозь него – наверняка существует. Нужно его только суметь увидеть. Но как?!

Тут меня осенило! Кажется, старик что-то говорил о стеклянной крыше на чердаке, да и просто выход на саму крышу подойдет. Если удастся подняться наверх, и если тьма окажется разбавленной светом луны, то вполне возможно получится увидеть где стоит поезд и точное направление. А если повезет – то и проложенную через поле дорогу.

Освещая фонариком у себя под ногами, доверившись интуиции, я стал пробираться сквозь комнаты и залы по направлению к лестничной площадке. Это оказалось совсем не сложно – ноги сами вели меня нужным путем.

Добравшись до пункта назначения, я понял, что мне повезло намного больше, чем мог рассчитывать – все лестницы до самого верха уцелели. Но все равно ступать старался очень аккуратно, проверяя каждую ступень на прочность.

Поднявшись на пятый этаж рядом с лестничной площадкой, я обнаружил комнату вход в которую был прикрыт сорванной с петель дверью, лишь частично прикрывающую дверной проем. Стоило немного помочь двери, слегка подтолкнув на себя, как она с готовностью рухнула на пол, разлетевшись прогнившей древесиной в щепки.

Начиная от самого входа, комната завалена какой-то непонятной субстанцией. Смесь земли, глины, битого кирпича, песка и разного мусора единой зыбкой горой возвышалась до самого потолка, с зияющей прямоугольной дырой, судя по всему и являющаяся проходом на чердак.

Решив подняться по этой мешанине я думал, что особых усилий от меня не потребуется. Однако уже первые несколько движений показали мне, насколько я ошибался – два шага вперед, три назад. Единственная опора – это более-менее крупные куски кирпичей и труб. Но левую руку занимал фонарь, поэтому дотянуться до следующего выступа оказалось просто невозможно. Настоящее скалолазание!

Съехав в очередной раз к самому подножью непреодолимой горы и немного поразмыслив, я решил осветив «гору», постараться запомнить каждый брусок-опору, спрятать фонарь, чтобы освободить обе руки, и уже полностью подготовленным, так сказать «во все оружии», начать свое восхождение на Эверест.

Хорошенько разбежавшись, насколько это было возможно сделать в большом мусорном бачке, я прыгнул, по ощущениям преодолев не меньше половины мусорной кучи. Тело отдало резкой болью в правом боку и тут же поползло вниз. Я как можно скорее в поисках поддержки стал шарить руками по сторонам. Иначе еще чуть-чуть и я снова окажусь внизу. Наконец стержень был найден.

То ли камень, то ли кусок кирпича накрепко увяз в трясине. Не упуская шанса, я подтянулся и охватил его второй рукой. Так и завис, тяжело и глубоко дыша, будто я не брюхом на куче строительного мусора валяюсь, а болтаюсь над бездонной пропастью.

Честно сказать, я даже не был уверен стою ли на месте или двигаюсь вниз. А может завис в десяти сантиметрах от пола, и чувствую себя героем. Меня окружала идеальная тьма.

Не знал, что добраться до чердака может быть так сложно. Но я готов постараться. Что угодно лишь бы не Поле!

Уткнувшись щекой в непонятное месиво в неудобной и нелепой позе, я думал свои странные мысли, чувствуя всем телом абсурдность своего положения.

Хотя опустевший рюкзак почти ничего и не весил, но руки, начиная неметь, ощущали тяжесть, тянувшую вниз – пора двигаться дальше. Я начал искать ногами опору, которая оказалась совсем рядом. Оперся, оттолкнулся, нашел рукой еще один выступ… Так, тих потиху я двигался вверх, пока наконец не осознал, что ладони цепляются за что-то гладкое и длинное. Проем! А там уже дело техники – сделать последний рывок и скинув рюкзак, повалиться на ледяной бетонный пол.

Я на чердаке!

Сколько сил у меня забрали эти четыре-пять метров?! Теперь другая дорога должна… нет, просто обязана найтись! Иначе это будет нечестно – столько сил впустую.

Отдышавшись, я сел подтянув к себе рюкзак, достал фонарик и направляя луч в разные стороны, начал осматривать чердак. По сути это оказался всего лишь еще один этаж, разве что высота стен не пять метров, как на нижних этажах, а всего метра два с половиной. А еще здесь намного холодней, чем внизу.

Я находился в длинном коридоре. Влево и вправо друг напротив друга расходились комнаты. Большинство из проемов лишены дверей.

Мне захотелось отряхнуться от налипшей в процессе подъема грязи. Однако поднявшись и внимательно осмотрев себя, к моему удивлению обнаружил, что одежда оказалась все такой же чистой, как и до ползанья на животе. Не знаю что это – не пачкающая грязь или самоочищающаяся одежда? Поудивляюсь потом. Сейчас есть задача и поважнее – выбраться отсюда.

Ну что ж, пора искать выход на крышу или стеклянный свод…

К счастью ничего искать не пришлось – зайдя в первую подвернувшуюся дверь, сразу стало ясно, я попал «по адресу». Точно такая же комната, какие были внизу, такая же тьма, такая же грязь, разве что вместо привычного бетона, потолок состоял из поделенного на квадраты стекла, опирающегося на тонкие деревянные рамы.

Увидев, что сквозь стекла не проникает и толики света, я расстроился поспешно решив, что с луной мне не повезло. Однако шанс выбраться на крышу и разглядеть обходную тропу еще оставался – может стекла просто замазаны, или сверху на них что-нибудь поставили, а может и то, и другое.

Я протянул руку и прикоснулся к стеклу, сразу же отдернув ее – кончики пальцев обожгло льдом. Неужели на улице так холодно?!

Вот почему свет не проникал сюда – промерзшими узорами ледяная кора скрывала его от меня. Это догадка ободрила меня. Значит еще не все потеряно!

Из разбросанного по полу мусора я высветил фонариком подходящий брусок. Поднял его, затем встал в дверном проеме и с силой швырнул в стекло, и… никакого результата – стекло даже не треснуло. Я решил повторить попытку.

Дверной проем. Взмах. Брус летит в стекло, и… опять ровным счетом ничего. Еще!!!

Когда я наклонился за улетевшей к стене деревяхой, надо мной раздался предательский треск. Хватило мгновения, чтобы понять – такой звук может издавать только лишь расползающаяся по стеклу трещина. Я даже не успел оторвать взгляд, чтобы убедиться в своей правоте, как на меня обрушился ливень из битого стекла и еще чего-то тяжелого и очень холодного. Все та же темнота теперь со всех сторон обволакивала меня, не давая мне ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Я висел в пустоте, заваленный со всех сторон грудой снега. Мое лицо и руки горели от холода. Внутри же только зарождался страх.

«А вдруг надо мной тонны снега?! – нашептывал мне ужас. – Как я тогда смогу преодолеть эту ношу? А вдруг я здесь застряну?! А вдруг…»

Сразу с паникой справиться не удалось. Перспектива навечно остаться под завалами снега, вирусом поражала любую попытку успокоиться.

«Что делать?! Как быть?!» – я судорожно пытался найти выход, хватаясь за каждый возможный вариант. Только вот думать не очень-то получалось – чтобы мозги хорошо работали, необходимо находиться в состоянии спокойствия, равновесия – но откуда им взяться под снежным завалом?

«Вечность… вечность… вечно оставаться на одном месте, никуда не двигаясь, ничего не решая. Зато в идеальной изоляции от проблем и полной безопасности! Снег будет окутывать и уберегать от невзгод также, как когда-то оберегало чрево не оставшейся в воспоминаниях матери. Идеальное спокойствие – чем не выбор? – шептал в голове спокойный голос, как две капли воды похожий на мой. – И даже холод забудется, и перестанет тревожить. Ведь это всего лишь привычка… привычка жить…»

«И в самом, а чем не выбор?» – подумалось мне.

Я вдруг увидел… или скорее даже не увидел, а очень четко ощутил, что старик меня обманул – я не единственный кроме него, кто добрался до этого здания. Еще сотни, может быть тысячи таких же потерянных среди странных миров людей зависли в неподвижном снеге, выбрав спокойствие и надежную предрешенность. Видимо снег, точно такое же испытание для терзающейся души, как и Поле Отчаянья. Наверняка кто-то нашел в этой ледяной колыбели то, что искал, чего хотел, и выбрал остаться здесь навсегда .

Нужна ли мне эта безопасность? Хочу ли я убежать от проблем? Нет! Я слишком любопытен для этого. Мне слишком интересно найти свое прошлое и узнать, а что же дальше…

Когда я принял решение, сковывающий мое тело страх ушел, и я снова начал ощущать себя… холод… усталость… и ноющую боль. Оказалось, что я все еще чуть повыше головы держу в правой руке тот самый брус. Поднапрягшись, смог чуть приподнять руку с брусом еще выше, затем еще немного. Я использовал деревяшку, чтобы понять как много снега надо мной, как глубоко я увяз.

Выпрямив руку, я смог почувствовать, что бруску уже ничего не мешает ползти вверх. А это могло значить лишь одно – слой снега надомной меньше полутора метров. Ни так уж и много для «вечной колыбели».

Словно змея, я стал извиваться всем телом, стараясь очистить пространство вокруг себя. Не скажу, что движение давалось легко. Уже совсем скоро мышцы всего тела заныли требуя перерыва, но я упрямо не хотел останавливаться пока не выберусь.

Только лишь стоило освободить немного места вокруг себя, как новые порции снежных комьев заполняли образовавшуюся брешь. Я двигался, трамбуя снег вокруг все плотней и плотней, а он все сыпал и сыпал… Пока я вдруг не понял, что могу видеть снег – до меня доставали частички света!

Осталось совсем немного, и я наконец-таки выкарабкался на пузе из этой белой могилы.

Почему подниматься так тяжело? Почему постоянно приходится ползти вверх преодолевая самого себя? Легче конечно, было остаться на месте… но выбрав движение, я уверен – не ошибся.

Я глубоко дышал, стараясь пресытиться морозным, почти ледяным воздухом.

Меня окружала мгла – только за счет редких проплешин света, пробивающегося сквозь щели меж спутанных ветвей исполинских деревьев, можно хоть что-то разглядеть.

Несомненно, я оказался в том самом царстве льда и снега, открывшиеся мне с другой стороны поезда. Кажется, когда я обнаружил зимний лес решил, что здесь мне делать нечего. Но Мир видимо считает по-другому…

Стараясь понять где я и куда мне теперь следует двигаться, в какой стороне может находиться поезд, я внимательно смотрел по сторонам. Бескрайний, однообразный лес расползался во все стороны – куда не иди везде будет одно и то же. А смогу ли я вообще двинуться с места? А вдруг, стоит лишь подняться с колен, как ноги провалятся под снег, накрепко увязнув в нем?

Я потрогал поверхность, по которой мне в поисках выхода предстояло пройти неизвестно какие расстояния. Землю покрывала сплошная промерзшая снежная корка, превратившаяся в ледяной каток. Предусмотрительно отползя от ямы из которой с таким трудом выбрался, попробовал встать. Все получилось – корка льда, скатертью покрывающая снежную долину крепко держала мой вес. Вздох облегчения сам собой вырвался наружу. Кому же захочется вместо осторожных шагов ползти на животе, боясь опять оказаться погребенным под снегом?

Место, из которого я только что выбрался, больше всего напоминало старый, потерянный в веках склеп – лишь кое-где проглядывались куски бетонных стен и остатки некогда цельной стеклянной крыши.

Даже представить сейчас не могу, что подо мной может находиться такое огромное здание, окруженное прохладной осенней ночью. Слишком тяжко все эти непонятности укладываются в голове. Даже думать не хочется. Видимо искривления и изменения пространства, с которыми я столкнулся, и есть то самое соприкосновение миров, о которых говорил старик.

Я полез в рюкзак за фонарем, но вспомнил, что он остался там, внизу под снежным завалом.

«Покойся с миром, мой верный борец с темнотой!» – попрощался я с ним мысленно, ни капли не расстроившись. Наверняка лес поглощал бы каждую частичку света, что выжимал из себя фонарь.

А теперь главный вопрос – куда идти?

Немного поразмыслив, решил для начала выбраться из темной части к свету, высвечивающему небольшие островки, как раз под проломами в лесном своде. Желание после этой непроглядной темноты ощутить на коже хоть немного солнца, манила меня вперед. Тьма и свет здесь гармонично соседствовали рядом, разделяясь так, словно передо мной расстилался не лес, а гигантская шахматная доска. Вместо фигур на ней стояли прародители всех растений – деревья колоссы.

Видимо из-за окружающих меня гигантов, я совершенно не ощущал расстояния – все в сравнении с ними казалось малюсеньким и незначительным. Чтобы получить дозу благословенного света, мне пришлось тащиться многие километры. Да и сама дорога оказалось не такой простой, как я сразу подумал – подошва ботинок постоянно скользила, и мне приходилось передвигаться маленькими шажками, стараясь не растянуться по катку плашмя. К тому же, периодически какая-нибудь нога да пронзала хрупкий ледяной покров, и тогда нужно было второй ногой, опираясь на колено, тихонько, словно из болотной трясины вытаскивать застрявшую конечность.

Но все же, худо ли, бедно ли, я двигался вперед. Главное, что я двигался! А вот приближался или отдалялся от заветного поезда, шел ли верным путем – уже другой вопрос… о котором я даже не хотел думать.

Я так и не добрался до света… он сам нашел меня.

Тихо, почти беззвучно, в сплетенном из ветвей куполе под тяжестью собственного веса, снег пробил дорогу к земле и стал кучно падать вниз, пока скорость не разбила его на миллиарды снежных хлопьев.

Тихо, почти беззвучно, свет огненным мечом пронзил купол ветвей и снега, чтобы ослепить меня. Я зажмурился, стараясь привести глаза в порядок, а когда разомкнул веки, сияние опутывало меня… небесным озарением меня гладили солнечные лучи. И снег…

Я кружился на месте, наблюдая за сверкающими кристаллами льда, сплетенными в причудливее узоры. Как они застыли в неподвижности, будто и не было стремления, не было движения. Я сделал несколько шагов, желая убедиться, проверить свое зрение на искажение правды – я шел, касаясь застывшего в воздухе снега.

Пар изо рта говорил, что меня окружает холод, но внутри было тепло и… чисто, словно только что кто-то невидимый веником выгреб наружу все захламляющие мои мысли сомнения, страхи и слабости. Все чуждое осталось где-то во мраке за гранью света.

Внутри меня играла музыка. Я когда-то знал эту мелодию, но забыл. Фортепьяно… быстрые переборы в такт наполняющим меня чувствам.

Мой взгляд направлен в никуда – вроде я смотрю вперед, сквозь окружающую меня красоту, но на самом деле я глубоко внутри, чутко улавливаю зарождающиеся и угасающие ощущения. Кажется, могу так простоять вечно, погружаясь все глубже и глубже, если бы не…

Боковым зрением слева я замечаю какое-то движение. В окружающей неподвижности это что-то является криком в тишине, заставляющим обратить на себя внимание. С неохотой заставив себя сконцентрироваться и посмотреть в ту сторону, я понимаю, что это луч света. Кто-то светил фонарем, явно осматриваясь или что-то ища в непроглядной темени леса – искусственный свет то блуждал по кронам уходя вверх, то резко падал к снежной равнине…

Люди!

Свет появился издали, но совершенно не думая о расстоянии и возможных неприятностях, я двинулся к появившейся надежде, неуклюже семеня по ледяной корке.

Когда луч также неожиданно пропал, как и появился, мое сердце екнуло, собираясь сдаться. Все сомнения и страхи дожидались в темноте, пока я выберусь из под защиты солнца, чтобы снова враз накинуться на меня.

– Вперед! Двигайся! – твердил я себе, не обращая внимания на подступивший к горлу комок. Запомнив направление, где только что жила надежа, я шел к ней не смея отдыхать. Откуда-то я знал, стоит только лишь раз остановиться и позволить себе слабинку, как больше не смогу идти. «А вдруг люди передвигаются, и я не догоню их? Они ведь не станут ждать? У меня даже фонаря нет!» – сомнения мгновенно свяжут мою волю, сковав остатки сил.

Обернувшись, желая посмотреть как далеко я ушел от света. Между мной и оазисом ослепительного света пролегало большое пространство темноты… темноты, которую я уже преодолел. И только сейчас, в окружении сумрака, мне стали понятны слова старика: «Если вдруг выбрав Рай, путь вынудит тебя пройти по темной стороне улицы, ты уже не сможешь этого сделать, умея видеть только свет. И придется идти обходными путями или дожидаться пока не станет светло, с каждым мгновением все больше отдаляя момент встречи с заветной дверью…».

Ни следов, ни людей я не нашел…

Я стоял прямо перед поездом – одиннадцать вагонов растянулись передо мной цепочкой. Железные колеса наполовину утопали в снегу и обледенели, даже рельсов не видно. Открытая дверь звала меня сорваться с места, чтобы в сумасшедшем рвении кинуться к теплу уютного и родного купе. Сквозь тамбур виднелось осеннее небо.

Кто же мне помог? Кто лучом фонаря проложил дорогу к затерянному в снегах поезду? Ответ был очевиден – это я сам светил из тамбура, когда удивленно осматривал замерзший лес.

Что же, это и есть моя смерть, в которой не только миры разных людей наслаиваются друг на друга, но и события идут не прямо, а зигзагами и переплетениями?

Но как бы то ни было, эти загадки я оставлю на потом. А сейчас я пришел… я добрался – уставший, промерзший до костей, но знающий свою главную цель и дорогу, ведущую к ней к ней.

Взгляд уперся в пустую белую табличку, прикрепленную посреди вагона. Подойдя ближе, отломал кусок замерзшей грязи, и недолго думая написал пунктом назначения всего одно слово – «Город».

Откуда я это взял? Я не знаю… Просто смотря на белую пустоту мне показалось, что должно быть именно так. Чтобы выяснить КТО Я и ОТКУДА, вспомнить свое прошлое, я должен найти пункт отправления .

Как сказал старик, я единовластный творец своего мира, а это значит лишь одно – следующая остановка ГОРОД.

Глава II. Время вспять

Алáн проснулся от дикой, нестерпимой головной боли. Еще балансируя на грани сна и реальности в кромешной темноте, он почувствовал громкие, ритмичные пульсации волнами расползающиеся по поверхности сознания.

Открыв глаза, и тем самым окончательно развеяв сонные грезы он понял, что это звук секундной стрелки чеканящий каждый шаг, громко отзывается в висках.

– Опять… – простонал он.

Хотя сильные головные боли являлись неотъемлемой частью жизни Алана, все равно он не мог смириться с выпавшим на его долю бременем. Как бы не пыталась успокоить его мать постоянно повторяя, что подобное бывает у многих подростков, что его мучения имеют временный характер, он все же считал жизнь несправедливой, роняя в ее адрес проклятья.

– Что я такого сделал?! – часто спрашивал он неизвестно кого, когда в очередной раз огромный мир сосредотачивался в пульсациях вен на висках и затылке… В моменты, когда боль достигала наивысшей точки и хотелось реветь, заползая от боли на стену (а случалось подобное не меньше раза в неделю), Алан просто ненавидел себя и свое предательское тело.

«Ах, если бы сорвать с себя голову, и аккуратно положить ее на стул, чтобы проветрилась, придя за ней лишь, когда по улыбке и ясному взгляду станет понятно, что боль отступила и вернется не раньше вторника!» – мечтал мальчишка.

Но, не смотря на сопротивление души и тела, хочешь – не хочешь, приходилось отрывать чугунную башку от подушки и идти собираться в школу. Мать давно не реагировала на его жалобы, отнекиваясь от них таблеткой аспирина: «Если бы ты не ходил на уроки каждый раз, как уверяешь меня в своей головной боли , то учителя даже не знали как ты выглядишь».

И в этот раз Алан ничего нового от нее не услышал.

Несмотря на вчерашнее голодание, он не смог заставить себя хоть что-нибудь съесть, чем дополнительно взбесил мать. Но по-другому Алан просто не мог – тошнота была сильнее страха обидеть мать: «В общем-то, все как всегда, – размышлял он, наскоро напяливая на себя теплую куртку, – боль управляет жизнью ».

Он спешил выйти на улицу зная, что ледяной ветер хоть на немного заставит недуг отступить.

Весь мир словно скрывала толстая пелена – знакомая дорога, дома́ и серое небо ощущались как-то сами по себе. Больше всего это состояние походило на настройку телевизора – когда наклоняешь антенну в разные стороны, пытаясь поймать волну, на экране сквозь бело-серую мишуру проглядываются чьи-то лица, а сквозь шум – невнятные голоса. Точно так сейчас Алан воспринимал мир.

Свернув за угол дома, прямо перед собой в двухстах метрах он увидел школу, от чего головная боль возобновилась с прежней силой.

Первым уроком шел русский язык. Алан поднялся на второй этаж и нашел нужный кабинет. Деревянная табличка на белой с голубоватым отливом двери гласила, что здесь покоится «Каб. 11. Русский язык и литература». Почти все одноклассники в сборе, но учительница еще не пришла.

Алан, было выдохнул с облегчением, но лишь переступил порог класса, как за его спиной заголосил звонок-предатель, а уже вслед за ним…

– Скажи матери, чтобы купила тебе будильник! – раздался неприятно насмешливый голос.

Он обернулся. Сквозь толстое стекло очков недовольно, с укором, смотрела учительница.

– Зачем? – совсем растерялся мальчик.

– Во-первых, здравствуйте!

– Здравствуйте, – послушно повторил Алан.

– А во-вторых… – продолжила она, отстранив застывшего мальчика в сторону, и направившись к своему столу. – Ты так и будешь у дверей стоять?! А во-вторых, часы тебе нужны чтобы вовремя на уроки приходить. У тебя ведь нет часов, да?!

– Есть, – снимая куртку под пристальным взглядом одноклассников, прошептал он, стараясь не тревожить собственным голосом чуть задремавшую боль.

– Видимо не помогают! – пошутил кто-то из учеников. – Пусть наручные подарят! Хотя и это вряд ли спасет.

По классу разошелся гвалт смешков, хотя сам Алан не понимал, что такого забавного было сказано.

Он прошел к месту за партой, и неспешно стал выкладывать из рюкзака всю необходимую для урока канцелярию. Мальчик, конечно, понимал, что его медлительность могла вызвать новую волну учительского сарказма, но по-другому сейчас все равно не получится.

Когда он, наконец, уселся, Алина (соседка по парте и по совместительству единственный друг Алана) прошептала:

– Не расстраивайся. Ты ж русицу знаешь, – старалась она его успокоить.

И действительно, Алина была права – он знал учительницу русского языка достаточно, чтобы не переживать из-за ее вечных подколок. Как учитель Нателла Умарбековна была не плохой – с бо́льшего понятно объясняла материал, домой много не задавала, и самое главное требовала знаний своего предмета только от тех, кто этого действительно хотел. Но, как и у каждого человека, у нее присутствовали свои минусы, в простонародье зовущиеся «припиздями». Их у Нателлы было целых две штуки.

Первое – она терпеть не могла, когда на уроки приходили одновременно вместе с ней, нещадно закидывая нарушивших это правило учеников огромным количеством злобных шуток на протяжении всего урока, а то и двух. Все это давно знали и старались приходить пораньше, или же опаздывать, если угроза столкнуться с подходящей к кабинету учительницей была непомерно высока.

Второй минус – она жутко бесилась, если кто-нибудь из учеников во время ее урока занимался посторонними делами. Если кому-нибудь из детей не нужен был русский язык, то она вообще могла его не трогать, и даже двоечникам натянуть один балл. Правда при одном условии – чтобы «неуча» вообще не было ни видно, ни слышно: спи, думай, смотри в потолок, но только не давай о себе знать и не занимайся посторонними вещами…

Все вроде бы ничего, только вот почему-то именно эти два условия Алану ну никак не получалось соблюдать – каким-то мистическим образом, он постоянно сталкивался с учительницей то в коридоре, то уже у самого порога кабинета. Вдобавок просто сидеть, умирая от скуки (сам предмет был далек от круга его интересов), он не мог – рука сама начинала выводить разные образы и узоры на полях тетради и черновиков. Желание рисовать рвалось наружу, оборачиваясь изрисованными листами каждый раз, лишь стоило сознанию немного потерять бдительность.

Алина дотронулась до его руки, быстрым движением подвинув к мальчику записку:

«Ты сегодня куда после школы?»

«Домой» – быстро написал он, обратно вернув кусочек бумажки.

«Давай сегодня ко мне? Мать обещала пироги сделать»

«Не могу. С матерью поссорился, да и голова раскалывается»

«Ты что опять в Мертвый Город ходил???»

«Отстать! Еще тебя с нотациями не хватало!!!» – ответил Алан, и дождавшись пока учительница отвернется к доске шутливо показав ей язык. Алина наигранно обиделась, нарисовав на листке злую рожицу.

Боль вновь постепенно уходила, давая надежду завершить этот день с наименьшими потерями.

Русский язык закончился без происшествий, и то хорошо. Главное, что дальше следовало девяносто минут радости, счастья и умиротворения – два урока английского языка.

Иногда Алану казалось, что русский и английский поставили друг за другом не просто так, а специально – чтобы дети учились сравнивать. Причем сравнивать не орфографию, фонетику и другие составные части речи, а насколько жизнь может проявлять себя по-разному.

Дело было в учителе «инъяза» – молодой парень не намного старше своих подопечных, приехал в эту глухомань три года назад по распределению. Только лишь появившись в школе, он за считанные недели завоевал себе доверие коллег и уважение учеников. До появления Тимура Сергеевича Алан даже не догадывался, что процесс учебы может быть столь захватывающим и интересным.

– Что бы ни говорили вам родители помните, у́читесь вы не ради оценок и похвалы за них, а ради повышения собственных знаний и навыков, которые пригодятся в жизни, – постоянно напоминал учитель.

– Тогда объясните, зачем будущим пастухам английский? – тихо подшучивали над ним особо языкастые ученики.

– И в самом деле – зачем?! Тогда я вас, будущий пастух, – обращался он к шутнику, скрывая в голосе хитрые интонации, – освобождаю от своих занятий, и ставлю пятерку за год…

Но «пастухи» конечно же продолжали ходить, создавая на уроках инглиша неизменные аншлаги (если так конечно можно сказать про занятия в школе). Слова об «истинном смысле учебного процесса» Тимур Сергеевич всегда подкреплял действием – яркие, эмоциональные, полные неожиданных сюрпризов и открытий уроки не проходили мимо даже самых ленивых и глупых детей. Он постоянно выдумывал что-то новое, постоянно импровизировал, чтобы ученики с легкостью запоминали слова, их произношение и запутанные правила чужого языка.

– Я все это делаю не для учеников, а для себя, – объяснял он, когда в очередной раз кто-нибудь из «сердечных» коллег сетовал на его излишнее рвение. – Если я не буду выкладываться на полную катушку, мое преподавание превратится в пытку и для меня самого, и для всех учеников, которых я, наверняка, за это возненавижу. Если мне интересно учить, то и детям интересно учиться…

К концу первого года большинство школьников прошедших через магию его уроков, могли свободно понимать большинство несложных текстов и вести разговоры на бытовые темы. А спустя уже три года, что Тимур Сергеевич провел здесь, английский стал тайным языком всех детей из близлежащих деревень, деливших одну школу на всех.

Что касается самого Алана, то он явно обладал способностью к языкам. Каждое новое слово он схватывал на лету и уже никогда не забывал. Получалось даже, что по освоению английского он бежал впереди остальных. Именно это, наверное, и сблизило его с Тимуром Сергеевичем, которого иногда, оставаясь после занятий, он мог звать просто Тимуром и считал своим старшим, с которым можно поговорить обо всем, ничего не боясь.

– Мир! – поздоровался по-английски учитель, зайдя в кабинет с толстой скопой книг.

С детьми кроме как на языке далекой страны Англии, Тимур Сергеевич принципиально не желал разговаривать, что категорически не нравилось некоторым учителям, но вполне устраивало самих школьников. Все его вполне понимали, а что не знали – спрашивали, опять же по-английски.

– Разбирайте литературу, – сказал учитель, аккуратно устанавливая шаткую башенку книг на первую парту. – Сегодня после проверки домашки буду приобщать вас к классике.

Ученики стали передавать книги от парты к парте.

– Кто на этот раз? Фицджеральд? Лондон? Хемингуэй? – с интересом спросил Артур – один из одноклассников Алана, не дожидаясь, когда до него таки дойдет книга.

Тимур Сергеевич ответил, лишь когда нетерпеливый ученик прочитал название на обложки, и удивленно вскинул брови:

– Именно! – Тимур Сергеевич явно остался доволен произведенным эффектом. – Произведение о косности, страхе любых перемен и слабом духе…

– А что это за слово? – спросил кто-то.

– Какое? Трусость?

– Нет-нет… – замотал головой ученик. – Вы сказали произведение о ко… кос-но-сти… Как переводится это слово? Что оно означает?

– Открываете словари. Записывайте, кто еще не знает, – продолжал учитель по-английски, перекрывая голосом шелест листов. – «Косность» переводится на русский, как косность. Вот транскрипция. Кто скажет значение слова?

– Это когда человек не воспринимает новое, закоренелость в старых привычках, – ответил тот же ученик, что задал вопрос.

Тимур Сергеевич согласно кивнул, подтверждая правильность объяснения.

– А вы не считаете глупым давать нам Евгения Онегина на английском языке? Нам-то его и по-русски хватает…

– Я именно на такую реакцию и рассчитывал. Но отвечаю на твой вопрос – нет, не считаю. Во-первых «Евгений Онегин» достаточно сложный для понимания текст, что позволит вам повысить свое иноязычное мастерство. А во-вторых, русский текст, переведенный на другой язык, одновременно поможет вам ощутить разницу между родным и новым для вас языком. Самое главное у вас появится куча вопросов, на которые неизменно захочется ответить. А разве суть научения не в поиске истины через ответы ?! – не всерьез высокопарно объяснял он. – Но это потом. Для начала давайте послушаем подготовленные дома выступления.

От последних слов учителя Алан почувствовал, как у него бешено заколотилось сердце, и боль вместе с кровью вновь хлынула в голову.

– И так, пятиминутное выступление нам сегодня должны были подготовить… – Тимур Сергеевич стоя просматривал журнал, опершись руками о парту. – Так, Барагунова Алина и Дзгоев Алан. Готовы?

Алан и сидящая рядом с ним Алина синхронно кивнули.

– Хорошо. Тогда начнем с мужчины… Мужчина, выходи к доске.

Алан медленно встал из-за парты, потными от страха руками сжал листик с придуманным еще позавчера текстом выступления, и пошел, словно на плаху, к учителю под пристальным взглядом одноклассников.

– Да ладно тебе, смелее! Все делая доклады пугаются и сильно переживают. Почти у всех путаются и забываются слова. Поэтому не ссы – прорвемся! – по-свойски старался успокоить друга Тимур Сергеевич. – Ну-ка, класс, поддержите героя! – и захлопал в ладоши, чтобы спустя секунду весь кабинет заполнился дружелюбными аплодисментами и возгласами одобрения. Алану стало легче. Сковавшее его напряжение потихоньку отступало, хотя конечно он не обольщался, прекрасно понимая, что одноклассники не столько верили в его возможности и силы, сколько старались перенять от учителя сердечное ко всем отношение.

– Валяй! – скомандовал учитель, когда Алан добрался-таки до «сцены».

Стараясь не замечать обращенных на него глаз, он уткнулся в лист и начал говорить, робко переминаясь с ноги на ногу:

– Тема, на которую…

– Громче! – потребовал кто-то с галерки.

– Тема, на которую мне требовалось написать доклад-сочинение, честно говоря, даже сейчас остается для меня не до конца понятной: «Жизнь – это дорога». Что это может значить? Или что это должно значить – совсем не ясно. Дорога куда? И откуда?

Может вы, Тимур Сергеевич, дав эту тему, хотели меня заставить поразмыслить о возможностях, изначально заложенных в понятиях «путь» и «дорога». Тогда у вас это совсем не получилось.

С интересом слушавший учитель, внимательно осмотрел класс, чтобы убедиться – дети сидели не шелохнувшись, силясь понять, о чем Алан ведет речь, стараясь догадаться о смысле новых слов и фраз.

– Ты правильно подметил, Алан – заданная тема подразумевала именно возможности. Но ничего страшного, если ты подготовил доклад о чем-то другом. Каждый из вас волен трактовать тему, как ему вздумается.

Алан кивнул и продолжил:

– Когда я размышлял о смысле названия «Жизнь – это дорога», мне почему-то стало очень грустно.

– Грустно? И почему же? – удивился Тимур Сергеевич.

– А вы сами как думаете? Я конечно понимаю, что вы приехали в нашу деревню из большого города, где каждый новый перекресток таит в себе что-то интересное. А я?! Я всю жизнь наблюдаю малюсенький участок асфальта, длиной всего несколько сотен метров. И все… все время, что я здесь живу, мне приходится видеть лишь грязный асфальт, с годами все сильнее покрывающийся червоточинами.

Алан замолчал, переводя дыхание и дожидаясь, когда приступ острой боли минует. Все молчали, не смея прерывать необычно пламенную для тихони речь.

– Вы очень тонко, Тимур Сергеевич, подметили. Жизнь – это дорога . Жить здесь, значит бегать по этому жалкому огрызку пути, дожидаясь неминуемой старости. Вы наверняка с такого ракурса не смотрели на дорогу, а?

Молодой учитель задумавшись стоял, не зная что ответить. Лишь спросил:

– Неужели ты ни разу не выезжал за пределы деревни? Нигде не был?

Мальчик хмыкнул:

– Уезжал. Правда мне годика три было. Мать с отцом в гости к живущей в Ростове сестре ездили. Заодно и меня прихватили.

– Н-да… три года – это рановато.

– Рановато, – грустно согласился Алан. – Но я до сих пор помню многое из той поездки, будто она самое важное из всех роящихся внутри меня воспоминаний. Мне снится много разрозненных обрывков – ярких, четких ощущений: стук колес, убаюкивающее покачивание вагона… предвкушение чего-то хорошего, интересного… раздающийся из неоткуда громкий гудок перед отправлением… Помню, как папа в тамбуре курил, и читал в слух выцарапанные на стенах надписи…

– Надписи?

– Да. Люди от нечего делать любят поганить окружающие вещи, а в тамбуре так особенно. Но это и не плохо. «Адлер – Костя – СУПЕР» – до сих пор помню! – с нежностью улыбаясь, будто держа в руках хрупкую ценность, говорил Алан. – А еще лес помню густой, с высоченными деревьями! Всегда хотел в лесу побывать, но у нас вокруг только скалы, сами знаете, – тяжко вздохнул он. – Эти обрывки – все что осталось от моего единственного в жизни путешествия.

– А почему ты больше никуда с родителями ни ездил? – спросил Тимур Сергеевич, у которого от бывалого веселья и жизнерадостности не осталось и следа.

– Не знаю, – пожал плечами Алан. – Это у родителей спросить надо. Наверное им не понравилась та поездка. Или может они мазохисты, которым нравится наблюдать за изредка проезжающими вдоль деревни красивыми машинами. Или родителям просто нравится мечтать, как было бы здорово, если у нас было еще пятьдесят овец. Видимо им такого счастья вполне хватает…

– А тебе?

«Как он не понимает?!» – покачал головой Алан, а вслух сказал:

– Мне часто снится сон, как я еду в полном жителей деревни вагоне. Поезд должен перевести нас в другое место.

– В какое?

– Не знаю… Какая разница?! – небрежно отмахнулся Алан. – Вагон-купе, но все почему-то толпятся в коридоре, безотрывно уставившись в окна…

– И что же такого за окнами? Что привлекло внимание жителей деревни?

– А вот это главный вопрос! За окнами в коридоре – на соседних путях стои́т другой поезд. Товарняк сцеплен из каких-то цистерн, контейнеров… Единственное, что удается разглядеть – перекрывающая весь обзор груда железа, и лишь изредка между сцепленными вагонами мелькают просветы – очертания какого-то большого города. Толком ничего разглядеть не получается, потому что наш поезд движется, а соседний все собой заслоняет.

И так это долго продолжается… а люди все ждут, и ждут, когда мы наконец проскочим дурацкого соседа, и сможем разглядеть пейзаж целиком. По коридору постоянно разносятся недовольные фразы: «Ну когда уже?!», «Какой длинный эшелон!», «Сколько можно?!»… Жители возмущаются, лишаясь терпенья, но ждут… и пытаются хоть что-нибудь уловить в просветах.

Мне тоже надоедает пытаться увидеть, я оборачиваюсь и вижу сквозь открытую дверь купе, в окне с другой стороны вагона открывается вид на великолепную долину, полностью заполненную сочной травой и яркими цветами, чуть дальше виднеется гладь озера. Тогда я кричу всем: «Эй! Посмотрите в другую сторону! Как там красиво!», а они так и не оторвав взгляда от товарника ругают меня: «Не мешай! Сейчас вот-вот поезд закончится, и мы увидим город нашей мечты…». Сколько бы я не кричал, сколько бы не умалял, никто меня не хочет слушать.

И только мать кидает мимолетный взгляд на чудесный вид с другой стороны, затем поворачивается ко мне и говорит: «Сынок, тише. Не мешай папе ждать просвета. Он вот-вот разглядит Город». «А ты, мам? – удивляюсь я. – Ты посмотри как с той стороны красиво!». «Тише, сынок. Тише…» – просит она, и подперев рукою голову, отворачивается к отцу.

Когда я в панике не зная как поступить оборачиваюсь, то вижу, что с другой стороны все прекрасное зеленое поле пожелтело, превратившись в осенний угрюмый пейзаж, а затем и вовсе вид затмили бесконечные вагоны.

Алан закончил говорить, а Тимур Сергеевич все молчал, совершенно растерявшись и не зная как себя вести. Он чувствовал, что вся речь Алана – эмоциональная, пронизанная болью и тяжестью переживаний – предназначалась старшему другу, а не веселому, эксцентричному учителю.

Весь класс явно был выбит из колеи. Конечно, некоторый смысл сказанного ученикам остался непонятен, но в основном каждый вполне смог уловить о чем собственно говорил их тихий, неприметный одноклассник.

Не став дожидаться какой бы то команды от учителя, Алан просто сообщил, что закончил и сел на место.

Алина сразу написала на листке «Ты чего», поставив в конце большой восклицательный знак, но Алан не стал отвечать, отодвинув листок в сторону.

– Давайте остальные домашние проверим завтра, а сейчас по плану мистер Онегин, – как-то неуверенно, словно находился в гостях, предложил Тимур Сергеевич.

Класс заполнился смесью перешептывания и шелеста открывающихся книг.

Урок закончился. Ученики собирали вещи, чтобы отправится на следующее занятие в спортзал. Тимур Сергеевич подошел к Алану с просьбой задержаться. Когда все ушли, старший друг Тимур, сказал:

– Слушай, Алан… Я конечно не спец в таких вопросах и не уверен, что мои слова тебе хоть сколько-нибудь пригодятся, но все же сказать хочется. Ты это… пойми, что твои родители, как и все остальные, ни имеют к твоей жизни никакого отношения…

Алан лишь молча слушал, уставившись в пол.

– Может быть я сложно объясняю, но как могу… Твоя жизнь – это твоя жизнь. Никто и ничто не имеют права ею распоряжаться. Если твои родители в какой-то степени поставили на себе крест, и судя по всему уже давно, то это не значит, что и ты должен поступать также. Они – люди завершенные, уже полностью состоявшиеся… такие, какие есть. Они – это они, а ты – это ты. Мне кажется, если ты это поймешь, то жить станет чуть проще.

– Я считаю… – еле слышно, говорил Алан, так и не подняв взгляд, – что человек способен все изменить пока жив. Сколько бы лет ему не было.

– И я… и я так считаю! – непонятно чему обрадовался Тимур. – Даже если остался всего один день, пусть он будет прожит так, как хочется, а не как надо. Можно меняться имея всего лишь сутки… да что там!.. всего пять минут в запасе. Кто знает, может эти пять мину продлятся дольше, чем думаешь! Здорово, что ты понимаешь такие вещи, но этого недостаточно, чтобы твои близкие начали меняться. Они сами должны прийти к этим выводам…

Алан слегка кивнул.

– У нас в универе работал старый профессор, – уже более спокойно стал рассказывать Тимур. – Он читал курс лекций по религиоведению. Сам по себе дядька был интересным человеком, ни говоря уже о том, как интересно он преподавал нам занятия. Именно этот человек и стал для меня эталоном талантливого педагога. Так вот, на одной из пар профессор сказал нам интересную фразу, которая запала мне в душу и до сих пор служит путеводной звездой. Он сказал, дословно: «Боги, Высшие Силы, Вселенский разум, Природа…. Все это ноль в жизни человека. Характер равен судьбе. Если вы это поймете, то перед вами будут открыты все дороги мира!». Алан, – положил он руку на плечо другу, – Старый профессор был прав – характер действительно равен судьбе. Я это проверил на себе. Подумай, окей?

– Окей…

– А теперь иди. На урок опоздаешь, – улыбнулся Тимур.

За дверью толпился младший класс, дожидаясь когда же наконец их впустят в «маленькую Англию». Дети шумели, возбужденно теснились поближе к двери. Над ними возвышалась Алина.

– Если не пошевелимся, то двойка по физре нам обеспечена, – поторопила его подруга.

– Ну и черт с ней… – махнул он рукой вяло, совсем не ускоряя шаг.

– Да что с тобой сегодня?! С Тимуром Сергеевичем ведешь философские беседы, сны дурацкие рассказываешь, забиваешь на уроки… Может случилось что? – взволнованно предположила Алина. – Что-то важное, а я и не знаю. Мы же друзья, поэтому можешь все выкладывать.

Алина шла сбоку, пристально вглядываясь в его лицо.

– Ну что, ни надумал поделиться?

– Было бы чем… Все в порядке. Просто надо немного подумать.

– Смотри сам, – явно разочарованно, пожала она плечами.

Они спустились на первый этаж, прошли по коридору до самого конца, пока перед ними не появились уже закрытые двери спортзала, что могло значить лишь одно – учитель разогнал всех по раздевалкам.

– Доигрались, – понуро вздохнула Алина, предчувствуя нагоняй от родителей за двойку.

– Забей… – Алан равнодушно отмахнулся от ее переживаний и смело, будто ему и в самом деле было плевать толкнул дверь – та с привычным скрежетом распахнулась.

Вопреки ожиданиям грозного физрука, щепетильного к опозданиям, в зале не оказалось.

– Может вышел куда? – предположила она, и не раздумываю бросилась в женскую раздевалку. Алан соответственно направился в мужскую.

Дверь открыта настежь, но как всегда в помещении без лапочки и без единого окна, света хватало лишь на освещение порожека – дальше за ним начиналась кромешная тьма, мелькали неразборчивые тени, слышался смешанный ржач и шум более десятка голосов.

– Эй, кто приперся?! – донесся из темноты требовательный, с хрипотцой голос, самый мерзкий из всех когда либо слышанных Аланом. Из миллионов звуков, сплошной какофонией витающей вокруг, Алан даже спросонья смог бы различить интонации Сосла́на. Голос заклятого врага для Алана был сродни скрежету по стеклу – раздражающий, бросающий в озноб и мгновенно вызывающий тихую ненависть.

– Это Алан, – сказал кто-то совсем рядом, но все равно невидимый.

– Заебали на лампочках экономить… – возмутилась «темнота» и судя по звуку, сплюнула на пол.

– Давай, Алаша, заходи… гостем будешь… – угрожающе дружелюбно пригласил Сос.

Только сейчас Алан понял, что все это время стоял на входе, как вкопанный, не решаясь перешагнуть через порог и доверить тело опасной тьме.

– Ты чего еще здесь?! Ну-ка, мигом переодеваться! – из-за спины заорал не пойми откуда возникший физрук. – Живо! – и толкнул Алана в раздевалку. – Кто уже готов – на выход!

Алан на ощупь нашел свободное место. Скинул с плеч рюкзак, достал из него сменку, начал стягивать одежду.

Зал был всего один, и его приходилось делить сразу двум параллельным классам. В деревенской школе учеников никогда не бывало слишком много, поэтому небольшой спортзал заполнялся как раз – все помещались, лишних не было.

Как и многие другие, Сослан приходил в школу из близлежащей деревни, что находилась в четырех километрах вниз по дороге. В первых трех младших классах Сос и Алан учились вместе, и почти сразу же невзлюбили друг друга. Однако в отличие от Сосика, Алан предпочитал просто игнорировать неприятеля, но особенно последнее время у него это плохо получалось. Лет с тринадцати Сос стал расти как на дрожжах и ввысь, и вширь, и уже к девятому классу возвышался над сверстниками на пол головы. А так как сам Алан никогда богатырскими данными не отличался, то над ним на целую голову. И конечно же Сос не преминул воспользоваться подаренными ему природой данными, используя любую возможность, чтобы выставить Алана на посмешище, унизить, а то и сделать мальчиком для битья. Насколько мог Алан сопротивлялся напору громилы, но каждое новое сражение давалось ему все сложней.

Худшие ожидания Алана сбылись, когда почти все одноклассники и пацаны с параллели вышли из раздевалки. Стоило зашнуровать кед, как перед самым носом возник еле различимый силуэт.

«Господи, хоть бы Сос сейчас меня не трогал!» – взмолился Алан, мечтая лишь об одном – чтобы ему сейчас не мешали остаться наедине с раздирающей голову болью. На сопротивление издевательствам недруга сил у него сейчас явно не хватало.

– У меня к тебе вопрос, – сказал сгусток темноты, голосом Сосика. – Как думаешь, дерьмо вкусное?

Алан обреченно выдохнул понимая, что судя по всему в покое его не оставят.

– Слушай, Сос, у меня сегодня голова болит… Давай завтра поговорим, – спокойно, как мог, сказал Алан.

– Ты мне на вопрос ответь – вкусное или нет? – с усмешкой в голосе не унимался тот, предвкушая злую шутку. Кто-то позади него сдержанно посмеивался. – Ответь на вопрос, и я отстану. Ну, вкусное?

– А ты что попробовать решил?

– Что-о-о?!! – почти закричал Сос, взбесившись от такого хамства со стороны жертвы. Он постарался схватить Алана за волосы, но промахнулся, лишь слегка задев лицо.

Сердце вновь стремительно забилось, злость мощным потоком прильнула к голове, стирая граница между болью, страхом и ненавистью.

– Да сказал же, не трогай ты меня сегодня!!! У меня голова болит!!! – заорал Алан, стремительно вскочив со скамьи, схватив темноту за грудки чтобы толкая в неистовстве, с силой прижать к стене, несколько раз ударив невидимого врага. – Хватит уже!!! Отстань!!!

Тут Алан почувствовал, как его схватили за руки и оттащили назад.

– Кто это здесь бардачит?! Дзгоев, ты что ли? – раздался голос физрука. Он пытался протиснуться между дерущимися мальчишками. – Акстись, ребятки! Спокойно… Цако́ев, живо в зал!

На выходе Сос обернулся, и злобным взглядом обшаривая темноту, коротко бросил Алану:

– После школы поговорим…

– Это я с тобой после школы поговорю! – не давая закончить угрозу, обрубил учитель.

– А что-о я такого сказал? – как ни в чем не бывало, с детским наивным удивлением, протянул Сосик.

– Марш в зал! – рявкнул учитель, после чего силуэт загораживающий свет исчез, прихватив с собой еще пару выскользнувших фигур.

Конечно же, ни в чем разбираться учитель не стал, потому что знал – бесполезно. Многолетний стаж работы в школе на практике показал, что следуя своим «пацановским принципам», парни попадают в неприятности, из которых потом бывает очень тяжело выпутаться, но все равно посвящать старших в свои проблемы они не станут.

Алан же ничего не собирался рассказывать точно не из-за каких-то там не им придуманных «правил чести». Он просто был уверен, что в этом нет смысла. Ну, расскажет он учителю о постоянных нападках Цакоева. Ну, проведут с ним «воспитательную» беседу. А дальше что?! Сос только сильнее разозлится, исподтишка причиняя еще больше вреда. Смысл жаловаться?! Поэтому Алану и оставалось со всем разбираться самому. Взрослые великие теоретики, могут прочитать нотацию, рассказать как правильно, и как надо, а стоит делу дойти до реальной помощи – пользы ровно ноль.

– Что с тобой сегодня, тихоня? – спросил у Алан физрук. – То тебя не видно, не слышно, словно и не существуешь вовсе. То в раздевалке такое учиняешь…

– Голова болит, – буркнул Алан.

– Опять?! – тихо вздохнул учитель. – Тогда толку от тебя на уроке. Переодевайся обратно. Посидишь возле меня, на игру посмотришь.

Учитель выпустил Алана из тисков своих рук, а сам вышел в зал:

– Все строиться! Цакоев, сюда подошел!

Алан послушно напялил на себя школьную одежду, предварительно стянув спортивную форму.

Выйдя в яркий, по сравнению со склепом-раздевалкой спортзал, он подождал пока глаза привыкнут к свету, и отправился на скамью, рядом с учителем. Цакоев же, как ни в чем небывало бежал вместе со всеми по периметру зала делая вид, будто Алана и вовсе не существует.

Как и большинство недалеких людей, Сос был до поразительного предсказуем. Почему-то глупцы держатся за свои привычки с особым упорством. Намеренное безразличие к Алану и сдержанность, лучше всяких слов говорили о серьезности намерения отомстить выскочке.

После короткой разминки учитель скомандовал натягивать сетку. Несколько парней ожидавших приказа сразу же кинулись разматывать волейбольную сеть, разравнивать ее, цеплять к крюкам. Когда зал был разделен на две части, ученики быстро поделились на две команды.

Физрук отправился в тренерскую, где хранились все мячи и мелкий спортинвентарь. Только тогда Сос не сдержался и изменил своему хладнокровию, мельком скользнув взглядом по сидевшему с закрытыми глазами, устало привалившись к холодной стене, объекту насмешек. Сам Алан этого не увидел, а скорее ощутил тошнотой, как Сосик смотрит на него и ухмыляется.

«После школы поговорим…»

– Одно и тоже… Задолбал! – зачем-то прошептал Алан.

– Мяч! – крикнул учитель, и в ту же секунду короткие громкие хлопки разнеслись по залу. Алан приоткрыл один глаз, чтобы убедиться – так и есть, к ученикам подпрыгивая и перекатываясь, несся баскетбольный мяч.

Еще одна загадка жизни Алана – почему в их школе играют в волейбол баскетбольным мечом?! Почти у каждого ученика трофеем от такой забавы хотя бы один палец был вывихнут, губа разбита в кровь, не говоря уже о бесчисленных ушибах, синяках и ссадинах. Ладно больно, но ведь и глупо – на соревнованиях по волейболу, изредка случавшихся между соседними школами, «дети баскетбольного мяча» на могли даже толком гол забить. Они все время попадали в аут, привыкнув к более тяжелому мячу и не умея правильно рассчитывать силы.

И это притом, что каждый ученик знал – волейбольных мячей в школе хватает. Просто учитель физкультуры по каким-то своим, только ему понятным соображениям, не считал нужным давать их детям. А подойти и спросить никто не решался.

Прозвучал свисток, ученики разошлись по зонам. Игра началась. Первая же передача привела к разодранной до крови костяшки у одноклассника.

Алан терпеть не мог эту бессмысленную боль от ударов тяжелого мяча. Играя, он всегда старался следить за пальцами, больше всего боясь их повредить – ведь тогда он не сможет рисовать, а это самое страшное, что с ним могло произойти в жизни… По крайней мере тогда ему так казалось.

Он всегда даже пуще головы берег руки, от чего играть у него получалось намного хуже, чем у остальных. Одноклассники, думая, что он просто неумеха, не хотели брать его в команду, каждый раз стараясь спихнуть ненужную «обузу» соперникам, что в свою очередь достаточно ярко демонстрировало отношение окружающих.

«Какая разница, что обо мне думают. Главное, я могу рисовать!» – самообманом убеждал он себя.

Алина переминалась с ноги на ногу по другую сторону сетки от Цакоева, периодически поглядывая на Алана, явно беспокоясь за него. А он сидел с закрытыми глазами, и насколько мог, погрузился во тьму собственных мыслей, стараясь отрешиться от этого странного, нелепого мира холодной горной деревушки.

Крики, свист, ругань, скрип подошв по полу, возбужденные голоса, хлопки и шлепанье меча – все это напоминало Алану, что сколько не прячься в темноте, мир все равно тебя настигнет.

Зачастую наши проблемы бегают за нами по пятам, не желая отвязываться, пока мы не встретимся с ними лицом к лицу.

Стараясь избежать драки Алан решил отпроситься с последнего урока зная, что у Цако́я (как ребята называли Сослана) столько же уроков, сколько и у него. На защиту одноклассников можно не надеяться – хотя они и относились к Алану не плохо, но влазить в неприятности, тем более связанные с Цакоем никто не станет.

Учительница истории нехотя отпустила Алана домой.

Стоило ему выйти на крыльцо школы, как он понял свою ошибку – Сос тоже догадался о желании Алана уйти пораньше, чтобы избежать расправы. Возле магазина стоял Марат – одна из «шестерок» Цакоя, а значит, тот ждал где-то поблизости.

Конечно путь через магазин был не единственным. Пробраться до дома незамеченным можно в обход – пройти школу с торца, потом за домами вдоль реки, там добраться до конца деревни, перебежать дорогу возле дома дедушки Азамата, а затем вновь позади домов, только уже со стороны горы… чтобы в конце концов перемахнуть через свой забор. Сегодня отлежаться, пока пройдет головная боль, а завтра уже со свежими силами что-нибудь придумать.

Стараясь идти так, чтобы Марат ничего не заметил, Алан быстро добрался до задворок школы, а от туда в соответствии с планом побежал к дому старого Азамата. Пересечь дорогу тоже получилось незаметно…

Только собираясь свернуть за угол, Алан вдруг остановился, не решаясь сделать следующий шаг. Не то, чтобы он услышал или увидел что-то, скорее просто понял, этой дорогой идти нельзя .

«А что тогда делать? Не вваливаться же к деду Азамату с просьбой приютить…»

Взгляд упал на возвышающийся над деревней Мертвый Город.

«Почему бы и нет?! – размышлял мальчик. – Мать думает, что я на уроках. Не так уж и долго подниматься. Путь обратно тоже много времени не займет. Там полчасика посижу, пока Цакой с Маратом отчаются меня найти решив, что я уже давно дома»

Приняв решение, Алан перебежал обратно на другую сторону дороги. За домом спустился к реке, и уже вдоль нее решил добраться до подвесного моста, чтобы затем вскарабкаться к Мертвому Городу.

Зачастую наши проблемы бегают за нами по пятам, не желая отвязываться пока мы не найдем в себе мужества встретиться с ними лицом к лицу…

Почти добравшись до самого Города Алан вспомнил, что из деревни местами хорошо просматривается тропа, по которой он сейчас поднимался. Стоило обернуться, как стало ясно – отвертеться от встречи с Цакоем сегодня, видимо, не удастся. К подвесному мосту приближались три фигуры. В них легко можно узнаться единственного в жизни врага с дружками.

И вот опять, надо что-то срочно решать. Лезть выше и прятаться среди скал? Во-первых, опасно. А во-вторых, там легко можно попасть в тупик, откуда точно не удастся сбежать. Оставался только один вариант… хоть и более рискованный, но сулящий выбраться невредимым.

Прибавив шаг, он как мог быстро преодолел оставшиеся метры и забежал за одну из саклей. Эта каменная башня располагалась дальше остальных и ближе всего к обрыву, практически нависая над ним. За многовековую историю существования скалистое плато Мертвого Городка сильно уменьшилось, разъедаемое сильными ветрами и дождем, и теперь с каждым годом все больше, сантиметр за сантиметром, осыпающаяся в реку зыбкая почва, грозила унести с собой «культурное наследие Кавказа». Благодаря естественным природным механизмам, сразу за саклей образовался небольшой, вполне надежный на вид выступ. Если спуститься на него и самоубийцей на парапете проползти чуть дальше, то можно остаться незамеченным, под надежным прикрытием стены.

Пришлось экономить каждую секунду. Стараясь побороть отдающий болью в висках страх, кричащий ему почему-то маминым голосом, что падение в пропасть хуже, чем кулаки врага, Алан держась за стенку сакли, спустился на выступ. Все оказалось не так сложно.

Главное теперь, перебирая ногами и отвернувшись лицом к скале, чтобы ни дай Боже не посмотреть вниз, сделать несколько шагов и уйти из поля зрения неприятеля.

Что-то посыпалось сверху. Алан рефлекторно зажмурился, но отрывать от шершавого камня руку, чтобы стряхнуть песок не решился. Когда сверху перестало сыпать, Алан поднял взгляд, проверяя нет ли опасности. Как ни странно, но на этот раз ему повезло. Под основанием каменного жилища почва образовывала ведущую внутрь узкую нору, будто кто-то специально оставил спасительный проход, способный пропустить лишь не большого мальчишку.

Мысли, что древний каменный фундамент может не удержать вес всего дома и развалиться, или что рука может сорваться, когда он будет взбираться внутрь, не стали беспокоить загнанного в угол зверька. Алану казалось, что в этой дыре хранится спасение.

Внутрь каменного чрева! Скорее внутрь!

Схватившись за нижний пласт сланца он подтянулся, протиснувшись между камнями. Наверняка измазавшись, Алан стал дожидаться своей участи, стараясь справиться с громким сбившимся дыханием и сердечным перестуком.

Наверное прошло около пяти минут (хотя в подобной ситуации о времени говорить бессмысленно) прежде чем он услышал аккуратно-неуклюжие шаги крадущихся загонщиков. Судя по звукам они разбрелись по Городку, в тщетных попытках найти Алана. Старались они вести себя тихо, но хруст камней под ногами массивных туш с легкостью выдавал присутствие Цакоя с друзьями. Алану почему-то въелась в память эта темнота, с просветами дыр полуразрушенного древнего здания и громкое перешептывание камней из под ног .

Какое-то время покружившись по территории Мертвого Города, несколько раз прокравшись мимо закрытой снаружи двери (чем не на шутку пугали Алана), преследователи направились вверх по склону, видимо решив, что жертва ушла дальше.

Так и не посмев покинуть убежище, Алан положил портфель на земляной, хорошо утоптанный пол, а сверху сел сам, привалившись к стене. Мысли в голове вертелись лишь об одном – сколько продлится эта дурацкая, жестокая игра в охоту на человека.

Теперь, превратившись в узника древней башни, Алану понял свою ошибку – от Цакоя быстро не отделаться, и скорее всего придется торчать здесь до самого вечера. «Может выйти? Пусть морду набьют, да угомонятся… Зато домой не опоздаю, мать за сердце хвататься не будет…»

Размышляя о возможных последствиях, перебирая наихудшие варианты, он теребил шнурки на ботинках. Была у него такая привычка, когда переживал или нервничал, всегда что-то вертел в руках. Это Алина как-то обратила внимание на такую особенность и в моменты, когда он говорил что все в порядке, а сам нервно вертел что-нибудь в руке, с большой охотой подкалывала друга. Обычно это были карандаш или ручка, но сейчас ничего более подходящего, чем шнурки на ботинках не найти.

Тонкие полоски света шпагами пронзали темноту. Не так уж здесь и темно, просто глазам нужно немного попривыкнуть.

Сколько Алан себя помнил, на дверях саклей висели толстые амбарные замки как раз рядом с табличкой, строгим родителем угрожающей штрафом каждому, кто посмеет притронуться к забытым экспонатам музея Времени. Сколько он себя помнил, ему всегда хотелось узнать что находится внутри. Мальчику думалось, что здесь должны обязательно валяться выбеленные черепа умерших от чумы людей, погнившая старинная мебель и обломки глиняной посуды, а на стенах висеть мечи, щиты и стрелы. Поэтому увидев совершенно пустую комнату, он даже немного расстроился. Пол такой чистый, словно его недавно подметали, и стены… просто голые стены. Ни тебе черенков посуды, ни оружия, ни костей, ни…

Алан удивленно вскинул брови – рядом с ним лежал какой-то предмет. Вроде не камень. Первое, что подумалось, открывалка или швейцарский ножик.

Подобрав неопознанную вещицу он почувствовал, как холодное тельце предмета, будто стараясь насытиться, принялось жадно вбирать в себя тепло живого человека. Кончики пальцев чувствовали исходящие от гладкой поверхности уколы льда… Затем они неожиданно оборвались, а вместе с ними (о чудо!) ушла с самого утра терроризирующая голову боль. Но времени не оставалось даже на удивление…

За стеной послышались приглушенные голоса. От них Алану снова пришлось сжаться. Не раздумывая, он положил отвлекающий предмет в карман.

– …мог деться?! – донесся до него недоуменный голос. – Все же видели, что он сюда шел…

– А может это не он был? – предположил голос Марата.

– А кто, блядь, еще из деревни мог сюда податься?! Только этому трусу надо было где-то спрятаться. Очкун!!! – в надежде, что Алан услышит, проорал Цакой, от досады громко сплюнув на землю.

«Ах, какой я видите ли трус. Всего лишь испугался трех амбалов» – не весело ухмыльнулся в мыслях Алан. Сидя в темноте, затаив дыхание, он боялся в свое удовольствие … боялся яростной, тупой, жестокой расправы за свое естественное желание уцелеть.

– Может здесь подождем? Или у моста? Не будет же он вечно прятаться… – предложил кто-то третий.

– А если это все же не он был? – продолжил стоять на своем Марат, явно не желающий оставаться здесь надолго. – Кто-нибудь из местных? Или турист? Всякое ж может быть…

– Ну, а если не он, то все равно, где этот призрак? Головой думай, а не жопой! – Цакой со своими друзьями, как и со всеми круго́м, говорил в привычной для себя снисходительно-пренебрежительной манере.

– Так мы будем ждать или нет?!

Немного помолчав, голос Цакоя скомандовал отступать:

– Нам еще домой возвращаться. Так что выдвигаемся к школе. В конце концов Алаша от нас никуда не денется. Не сегодня, так завтра с ним «увидимся»…

– Завтра выходной.

– Какая разница! Есть же и понедельник…

Несколько минут они еще поспорили, и лишь затем хруст камней начал постепенно отдаляться. Еще немного выждав Алан встал, чтобы посмотреть в щели между камнями – ни остался ли кто в засаде… Насколько можно было разглядеть территорию Мертвого Города, караулить его не стали. Тогда Алан проделал путь обратно – через нору на выступ, чуть-чуть проползти на опасной высоте, чтобы взобраться на плато.

Подойдя к краю спуска он аккуратно, оставаясь незаметным выглянул. Обидчики как раз переходили подвесной мост. Теперь дождаться, пока они достигнут школы, и как можно более быстро спуститься вниз по правому краю.

Пригибаясь, Алан подошел к камню, как к старому приятелю. Он недовольно поморщился, обнаружив на нем грязные следы подошв. Сам мальчик всегда старался не пачкать чудесную глыбу.

Ребром ладони очистил камень от грязи, затем отряхнул и руки, одежду, рюкзак… Но все же без помощи воды следы приключений с одежды стереть не удастся. А таким зачуханным домой отправляться нельзя. Сколько понадобится времени чтобы хорошенько почиститься?

Размышляя, Алан привалился к камню со стороны скал так, чтобы его силуэт не проглядывался из деревни. Лишь стоило коснуться спиной каменного шара, как правое бедро словно резануло острым предметом, или обожгло раскаленной железякой. Рефлекторно отпрянув от камня, одновременно стараясь понять, что же его «ужалило», он осматривал идеально гладкую поверхность, но так ничего особенного увидеть не смог. Болезненные ощущения все еще отдавали в районе правого кармана.

«Точно!» – осенило его.

Алан только сейчас вспомнил про находку. Он залез в карман и извлек на свет замызганные землей, небольшие наручные часы с железным ремешком.

Часы?! Но откуда?! Откуда в древнем строении могли взяться вполне современные часы?

На циферблате отмечены всего четыре числа – римские 12, 3, 6 и 9 располагались именно там, где им и положено находиться. В маленькой прорези, как раз между «III» и «VI» отображалось еще одно число, судя по всему показывающее день месяца – ноль пять.

Всего две стрелки – большая минутная, и маленькая, отсчитывающая часы. Секундной не было, поэтому визуально различить идут ли они оказалось невозможным. Поднеся странную находку к уху, мальчик прислушался – определенно никакого движения. Сбоку корпуса виднелся барабанчик. Алан покрутил его в надежде, что часы оживут, но результат остался прежним. Механизм хранил мертвое молчание.

Мелькнула мысль, а не выкинуть ли их? Все равно не работают и не заводятся. Какой в них тогда смысл? Но секунду подумав, Алан решил оставить находку себе. Во-первых, ему очень нравился их внешний вид. Во-вторых, часы он нашел в старинном здании. И не важно, что внутрь они могли попасть через бойницу – какой-нибудь эксцентричный иностранец из санатория всего несколько дней назад взял да и закинул «свое личное время» в понравившуюся саклю, как поступают с монетками, бросая их в воду, чтобы вернуться к понравившемуся месту (кстати, это также объясняло почему они не работают – от удара). Пусть так… Главное совсем другое – Алан нашел их там, где должны быть скелеты и черепа, где когда-то жили люди, а сейчас властвуют лишь мертвецы.

К тому же дополнительным пунктом почему часы не следовало выбрасывать, для Алана стала бесследно исчезнувшая головная боль. Может это и совпадение, но раньше, чтобы при касании вилки, карандаша, носового платка или еще чего-то боль ретировалась – подобных вещей не случалось…

Сцепив часы на запястье, мальчик отодвинув кисть подальше, чтобы понять как они смотрятся на руке.

– Ничего так… – заключил он.

Застывшие стрелки показывали шесть двадцать с чем-то – делений на циферблате было мало и более точно застывшее время определить не удавалось.

Одернув рукав куртки Алан отправился вниз по склону, стараясь идти по заданному маршруту – как можно правее от тропы, оставаясь незаметным. Добравшись до моста, быстро преодолел его, спустившись к реке. Второпях, но как можно тщательней протерев одежду и рюкзак от пыли, побежал в сторону деревни.

Подобравшись вплотную к домам, он все же решил идти задними дворами. Добраться до своего дома получилось без особых проблем. Алан перелез через забор, спрыгнув в огород. Осталось пройти между кустарниками, и мальчик дома. Весь путь он мысленно молился, надеясь на снисходительность времени – может быть Его Величество сщедрится, уйдя не слишком далеко… так, чтобы на очередного скандала с мамой чуть-чуть не хватило.

Уже второй раз за день Алан порадовался своему везению – матери дома не оказалось. Это было настоящей редкостью.

Судя по висящим на стене столовой большим круглым часам, с окончания последнего урока прошел всего час. Будь мама дома, этого опоздания вполне бы хватило для серьезной взбучки. Особенно после вчерашнего.

Алан наскоро переоделся. Ему совершенно не хотелось снимать часы и показывать их родителем тоже не следовало, по крайней мере сейчас, поэтому выбор пал на теплую водолазку с длинным рукавом. Затем, даже не перекусив сел делать уроки – мать могла заявиться в любую минута, и нужно напустить виду, будто он уже давно дома.

Мать пришла минут через сорок. Зашла в комнату, как ни в чем не бывало. Чмокнула «трудолюбивого» сына в темя сообщив, что пропадает у Мадининой мамы.

– У Азы сегодня день рождение. Я помогаю хозяйке на кухне. Так что буду с отцом поздно.

Поздно – не то слово. Алан знал, как могут затягиваться подобные гуляния, особенно в преддверии выходных. Что скрывать, возможность провести вечер полноправным хозяином дома Алана очень обрадовала.

– Я за приправами забежала, – сообщила мать, после минутной возни на кухне. – У Азы закончились. Ну, пока! Может еще зайду…

Только лишь когда хлопнула дверь, Алан кинулся на кухню, запихивая в себя все съестное, что мог найти, даже не разогревая. После чудесного исчезновения головной боли на ее место пришел дикий, опустошающий голод.

Наевшись так, что с трудом получалось дышать, Алан отправился в «отцовскую» комнату, решив немного посмотреть телевизор.

В принципе, получился чудесный пятничный вечер: поборовшись со скукой, Алан кое-как доделал уроки; еще раз позавтракал; немного порисовал; затем еще чуть-чуть посмотрел телевизор. Ближе к девяти заскочила пьяненькая и очень довольная мать, принесла на тарелке немного вкусного: пару кусков пирога из бурачных листьев и сыра, мяса, фасолевый салат. Пошуршав на кухне опять убежала, предварительно напомнив чтобы поздно не ложился.

Лег Алан около двенадцати. Завтра выходной, поэтому можно поспать чуть подольше…

Когда именно пришли родители он не слышал.

Алан проснулся посреди ночи от странного ощущения – что-то в окружающей обстановке явно было не так. Но вот что?!

В горах луна всегда светит ярко. В разбавленной лунным светом темноте очертания предметов хорошо различимы. Но сколько он не озирался по сторонам, сканируя полумрак сонным взором, все никак не мог понять, что же не так, что изменилось. Наверное, его потревожил остаток неприятного сна. Он повернулся набок, в надежде поскорее заснуть.

Только лишь подложив под голову руки он понял в чем причина. Часы на его запястье шли, издавая отчетливый звук ожившей секундной стрелки… стрелки, которой на самом деле не было.

Тик-так-тик-так-цок-цок-тик-так… – чеканила секунды невидимка.

Сев на кровать и включив настольную лампу, Алан посмотрел на циферблат, борясь с желанием зажмуриться – «три сорок пять». На табло дней – «нолик» и «пятерка» скрывшись на половину сместились вверх, а снизу показались очертания «нуля» и «четверки».

Даже с не думающей спросонья головой Алан сразу увидел не стыковку в цифрах. Когда он надел часы, стрелки показывали шесть часов, а сейчас почти четыре – не могло пройти девять часов с шести до трех. Одно из двух – или он во сне каким-то образом прокрутил барабан переставив стрелки, или время на этих часах шло вспять. А судя по четверке на табло дней, именно так оно и было.

Сколько не крутил Алан маленький рычажок справа, стрелки упрямо не желали подчиняться, своевольно управляя Временем.

Глава 3. Старьевщик

Тишина больно давила на перепонки. Тело ныло, жаждая привычной почвы под ногами. Здесь даже дышалось не так, как обычно – спокойный, застывший в неподвижности воздух с трудом просачивался в легкие. Сама атмосфера казалась чужеродной, словно я очутился на другой планете, где гравитация, плотность и химический состав совсем другие, отличные от тех, что были на моей. Цвета и краски, температура и запахи, и даже ощущение смертной тоски, в общем все… все кругом другое.

Я стоял на одном из десятков, а может даже и сотен перронов огромного железнодорожного вокзала. Мой поезд послушной лошадкой дремал в тупике. Одиннадцать вагонов всегда представлявшиеся непобедимыми громадинами сейчас можно сравнить разве что с детской игрушкой. Тому виной был на добрый метр возвышающийся над путями и уходящий вдаль насколько хватало глаз асфальтированный парапет. Этот вокзал вообще являл собой монументальное сооружение. Влево расползалось несчетное множество путей. Лишь вдалеке виднелись границы вокзала. Интересно, чем на самом деле он обрывался – то ли серой стеной, то ли пути уходили дальше, у горизонта создавая иллюзию границы? Справа, так же лишь смутным силуэтом еле различим вход в здание Вокзала. Трехэтажный уродец тянулся вдоль путей справа налево, достигнув меня убегал дальше. За огромными окнами кроме темноты ничего нельзя различить.