40 австралийских новелл

— Да ну, Рози…

Он не удержался и обнял ее. Вспыхнув до корней волос, Рози ударила его по наглой ухмыляющейся физиономии. Она не выносила никакого прикосновения — то была естественная пугливость дикого зверька. Она рванулась в сторону и, прижав подбородок к плечу, искоса поглядывала горячими темными глазами на Боба, по лицу которого блуждала жалкая, вымученная улыбка.

— Вы рукам воли не давайте, молодой человек. Я вам не уличная.

— Что, кино насмотрелась? Там всегда начинают с таких вот штучек!

По натуре Боб был медлительный и вялый, как его отец. Но, когда его что‑нибудь задевало, в нем появлялось тупое упорство, и с этого дня жизнь Рози стала не особенно приятной. Мало — помалу она почувствовала, что в лавке ее оттесняют на задний план. Как только звонил телефон, Боб немедленно хватал трубку. Он изо всех сил старался показать покупателям, что вернулся специально для того, чтобы взять дело в свои руки и все переиначить по — своему. С Рози он держался неровно — то принимал покровительственный тон, то грубил, то донимал ее чувствительными разговорами.

Однажды вечером миссис Кафферти увидела, что Рози возится с отверткой у дверей своей комнаты, которая вела на заднюю веранду и во двор. Миссис Кафферти — под старость она обрюзгла и стала ворчлива — молча наблюдала за девушкой.

— Господи боже мой! Девочка, зачем ты дверь ковыряешь?

Не оборачиваясь, Рози бросила:

— Прилаживаю замок.

— Замок? Боже правый, да что это тебе в голову взбрело? Для чего тебе в нашем доме понадобился замок? Даже я свою дверь не запираю. Да разве у тебя есть что украсть, а?

Возразить на это было нечего.

А некоторое время спустя как‑то ночью супругов Кафферти, спавших мирным сном, разбудила громкая возня внизу — слышались возбужденные голоса, потом какой‑то шум, словно к двери придвигали что‑то тяжелое. Миссис Кафферти поднялась, наказала мужу, чтобы тот лежал спокойно — видно, это соседский кот пытается стянуть рыбу из холодильника, — потом накинула халат и засветила фонарь.

Кафферти уже спал, когда она вернулась, но сны у него были беспокойные. Его грядку с бобами топтал слон, а он пытался прогнать его, бросал в него горстями песок, но слон уже растоптал молодые побеги и опрокинул бочку с водой, и теперь все надо сажать заново. Потом слон стал постепенно отходить, он все рос и рос, пока наконец не превратился в грозовую тучу, закрывшую все небо.

Когда Кафферти проснулся, в окно светило солнце, но чувствовалось, что ночью прошла гроза, а внизу в лавке была тишина; тишина стояла даже в кухне, откуда доносился запах кофе. Натянув брюки, он в одной рубашке тяжело за топал вниз. К столбу веранды были прислонены чемоданы, аккуратно перехваченные ремнями, а рядом стояла Рози в выходном костюме и поджидала рейсовый автобус. В ней чувствовались строгая сосредоточенность, суровая решимость и вместе с тем глубокая уверенность, что она сумеет одолеть все преграды на своем пути. Она была похожа на горячего, сердитого орленка, готового взлететь в небо.

Кафферти инстинктивно подался назад. Бывали минуты, когда грубовато — шутливый тон, каким он обычно с ней разговаривал, ему самому казался неуместным, и сейчас это было именно так. Он даже не стал расспрашивать жену, которая, поджав губы, погрузилась в кухонные дела, как краб зарывается в песок. Боб, по — видимому, с раннего утра отправился рыбачить на остров.

Рейсовый автобус, единственной пассажиркой которого была Рози, миновал бывшее становище Слейтеров, пересек мост и направился к железной дороге, отделенной от городка цветущим лугом. Едва он скрылся из виду, Кафферти, тупо глазевший ему вслед с веранды, увидел, что с пляжа лениво бредет Мортон, с полотенцем через плечо. Лицо у него было красное, добродушное, глаза сверкали, как бусины.

— Что это я слышал про Рози? — спросил он. Кафферти настороженно глянул на него.

— А что?

— Да там, на пляже, женщины болтают, будто видели, как она уехала в автобусе, разодетая в пух и прах, ни на кого и не взглянула, а вид у нее был такой, будто что‑то стряслось, вот ей и надо удирать. Выгнали вы ее, что ли?

— Ничего я тебе не скажу.

— Да брось, — сказал Мортон, — чего тебе от меня скрываться, Мик? Сам знаешь, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло. Если бы не научился держать язык за зубами, я бы по уши влип, вечно бы меня за клевету судили — столько я слышу всякой всячины на заседаниях муниципалитета то про одного, то про другого. А я так и знал, что у тебя будут неприятности из‑за Рози. Запустила руку в кассу, так, что ли?

Кафферти вобрал голову в плечи.

— Ничего я тебе не скажу, — упрямо повторил он.

По лицу советника расплылась добродушная улыбка. Бодрящее ощущение свежести после утреннего купанья располагало его к дружеской болтовне.

— А ведь всякий другой на твоем месте непременно рассказал бы, чтоб все на свете знали, как его обдули. У тебя благородная душа, Мик, — недаром ты ирландец. Скорее дашь себя обобрать до последнего гроша, чем обратишься в суд. Ну да ладно, я не собираюсь вмешиваться, это дело бабье. Рози как будто неплохая девчонка, но чего еще ждать от нее, раз она оттуда, из слейтеровского становища?

Кафферти переступил с ноги на ногу. Ему было не по себе.

— Нет, Рози — она ничего. Сколько лет она у нас пробыла, до сих пор ничего худого за ней не замечалось.

— Да, но напоследок она все‑таки укусила кормившую ее руку.

— Это ты так говоришь, а не я. Мне она всегда была по сердцу, эта девочка. Кровь в ней дикарская, вот и все.

Они стояли и долго смотрели на воду, блестевшую в слепящих лучах солнца, вдыхали запах свежего кофе, а потом, словно их что‑то неудержимо потянуло, оба перевели глаза на серебристый дуб — он как будто еще чуть больше пригнулся к земле.

КАТАРИНА СУСАННА ПРИЧАРД

УДАЧА (Перевод Н. Лосевой)

— Было нас там, стало быть, трое, — рассказывал Билл, — и пропадали мы от жажды за восемьдесят миль от жилья, а вокруг нас — всюду золото. Мы три месяца вели разведку в Фрэзер — Рейндж, и припасы были на исходе. Думали, что к рождеству вернемся в Кулгарди. Том, парнишка, что пошел с нами, собирался жениться на святки. А моя старуха и слышать ничего не хотела: чтобы был дома к рождественскому обеду — и все тут.

Билл Догерти и Спек О’Брайен были старыми товарищами. Тридцать лет они занимались разведкой, трясли грохот на всех приисках от Налладжайна на севере до Лейк-Уэя на востоке. Но больше всего Спек любил каменистые кряжи и бесконечные серо — голубые равнины к югу от Слипинг — Ривер и Соленых озер. Там они однажды напали на богатые залежи, продали свой участок, а когда деньги вышли, снова принялись за разведку. Но для Тома Уэра этот поход к Фрэзер — Рейндж был первой разведкой по нехоженым местам.

Хороший он был парень, молодой рудокоп Том. Но рудник Флэшин — Пэн закрылся, как раз когда Том хотел сыграть свадьбу, и парень остался не у дел. На рудниках царило затишье, и он ходил без работы несколько месяцев.

Эйли Мэннерс работала в трактире Флэннигена, а в те времена девушек было мало. Том боялся, что потеряет ее, если не сможет содержать семью. Многие имели виды на Эйли, в том числе и сам Флэнниген. Ее родня настаивала, чтобы она бросила думать о Томе и вышла замуж за стоящего человека. Но Эйли была влюблена в Тома и в последнюю минуту уговорила Билла взять Тома в разведку. Ей приснился сон, сказала она ему, что Том ухватил огромный самородок; она уверена, что Биллу и Спеку повезет, если они возьмут его с собой.

— Да, тошно нам было, когда пришлось сматываться с участка, где мы работали, милях в трехстах к востоку от

Слипинг — Ривер. — Билл раскурил трубку и неторопливо продолжал рассказ. — Мы туда в горы притащили несколько ковшей, вырыли шахты, раздробили кучу породы, но золота нашли — кот наплакал. Спек сказал, что ему надоело дробить породу зря. А нюхом он кругом чует золото. Но, видно, без толку мы работали. Я уж подумал, хорошо, если дорогу оправдаем. Ручей, в котором мы брали воду, высох. Ничего не оставалось, как нагрузить верблюдов и убираться восвояси.

У них было пять верблюдов, и первые два дня они быстро продвигались, рассчитывая на третий день дойти до бочажка. Но, когда подошли, оказалось, что и он высох. Пришлось идти дальше.

— Спек струхнул, когда веоблюды начали дурить, — продолжал Билл свой рассказ. — Мы стреножили их на ночь. Думали, они как‑нибудь проживут на верблюжьей колючке, но я все‑таки решил поискать воду: погнался за стайкой зеленых попугаев, авось они меня приведут к источнику. Знаете, какие эти пичужки, они будто чуют, где вода. Ребята говорят, что так оно и есть. Птицам надо пить каждые двенадцать часов. Я однажды проделал такую шт^-ку, когда мне туго пришлось на участке за Блэк — Рейндж. Пошел следом за парой диких голубей и набрел на озерцо в ущелье. Но с попугаями не повезло. Тогда мы решили, что кто‑нибудь из нас двоих — Спек или я — возьмет самого лучшего верблюда и поедет в Слипинг — Ривер, чтобы раздобыть продуктов и воды. Спек не умел управляться с верблюдами, да и с молодым Томом, пожалуй, надо было остаться мне. Продержаться нам будет нелегко, и я знал, что Тому труднее будет без воды, чем нам, бывалым старателям.

Пока я выслеживал пичужек, в лагере бог знает что творилось! Вернулся я, смотрю — у Тома рука на перевязи. Он, оказывается, не поладил с Боко — старым верблюдом. Злющий был, старый черт. Боко набросился на Тома, искусал ему руку и удрал, и вся пятерка за ним. Спек побежал за верблюдами…

Вернулся он на следующее утро. Так и не нашел верблюдов, но по привычке всю дорогу отбивал кусочки породы и принес целый мешок образцов. Тут‑то мы и увидели золото— каждый кусок так и сверкал.

— На этот раз нашли, Билл! — сказал Спек. — Здесь до черта золота. Пойдем посмотрим.

Мы с Томом пошли за ним вниз по склону кряжа и снова вверх. Уж будьте уверены, что Спек на всем пути отбивал кусочки породы. Он подвел нас к обнажившимся пластам бурого железняка и кварца, и всюду, где он отковыривал кусочек, сверкало золото. Не иначе, как мы напали на золотую жилу — новый Дерри или Карбин.

Том просто одурел от счастья.

— Господи, — вопил он, — вот Эйли обрадуется! Сбылась ее мечта, Билл! Наконец‑то золото наше! Теперь уж ее родня не станет откладывать свадьбу.

Мы вбили колышки, замерили участок для разработки руды и решили подать заявку. Потом положили в мешки столько породы, сколько могли унести. И вдруг поняли, что от золота нам мало прока, если мы не найдем воды. Мы со Спеком сразу прикинули, что находимся милях в восьмидесяти от Слипинга.

Спек рассчитывал, что за четыре дня сумеет туда добраться, если возьмет пару галет и половину запаса воды, а ее всего‑то остался один добрый глоток. Но зато он умел, как никто, питаться одной корой и ящерицами да ягодами верблюжьей колючки, хотя от них делаются рези и настоящая дизентерия… лучше уж их не трогать. На хорошем верблюде он мог быстро вернуться назад и привезти продукты и воду…

Под палящим солнцем старатели возвращались в лагерь с мешками золотоносного кварца и железняка. Они соорудили навес из веток кустарника и легли в тени, чтобы обмозговать свои дела. Молодой Том заснул; потом он начал бредить. То ли он на солнце перегрелся, то ли рана воспалилась. С вершины кряжа ему были видны Соленые озера и поднимавшийся над ними мираж.

Том бросился вниз по склону, крича, что там, вдали, вода. Биллу пришлось пуститься вдогонку и привести его назад, пообещав глоток воды, чтобы утихомирить его. Том лежал в тени, бормоча:

— Там вода… много воды… целое озеро под деревьями… А они не дают мне ни глотка, Эйли. Ни одного глотка…

И вдруг закричал:

— Золото! Золото! Мы нашли золото, Эйли… Тут его сколько угодно. Вот оно… всюду вокруг. Но его не съешь. И пить его нельзя… а они не дают мне ни глотка воды. Это убийство, вот что это такое… А мне надо поспеть в Кулгарди к свадьбе. Билл… послушай, Билл… Мне надо поспеть g

Кулгарди к свадьбе. Дай попить, Билл. Слушай, Билл, ради бога, дай воды!

Спек растянулся в тени под навесом, чтобы вздремнуть перед дорогой. Он намеревался идти всю ночь. Билл сидел возле него и смотрел вдаль, на голые каменистые кряжи, громоздившиеся к востоку, в сторону Слипинг — Ривер. Они тянулись в глубь страны на сотни миль, а между ними — красная земля под небом, мутным от зноя. Залитые ослепительным белым светом заросли низкорослого тощего кустарника — верблюжьей колючки, терновника и акации — отбрасывали черные рваные тени.

К югу простирались равнины, покрытые серо — голубым кустарником, сливавшиеся на горизонте с голубоватым небом. Их перерезали Соленые озера — высохшие, мертвые, отливавшие серебром. Над Солеными озерами висел мираж— тихое озерцо и деревья, отраженные в водной глади. Билл знал, что многие старатели гонялись за призрачным видением и пробивали твердую коросту Соленых озер в надежде добыть воды да так и умирали. Скорее можно было найти естественный водоем или родник в горах, хотя Спек, хорошо знавший местность, божился, что ближе Слипинга воды нет.

Спек проснулся и сел.

— Видно, дело наше труба, Билл, — сказал он. — Вот не думал, что придется помирать трезвым.

— Да брось ты болтать, — сказал Билл, — доберешься до Слипинга, а мы продержимся до твоего возвращения.

— Если я не вернусь… ты поймешь, что я не виноват, я все сделаю.

— Ну, конечно, Спек, — ответил Билл.

Он, так же как и Спек, вспомнил о долгих годах совместных скитаний, о старых походах и приисках, где они работали, об удачах и неудачах. Их связывала глубокая, тесная дружба, не нуждавшаяся в словах. Трудно было теперь расставаться и умирать врозь.

— И подумать только, что мы на это добро могли бы купить весь Слипинг. — Спек взглянул на мешки с образцами, которые они поставили возле навеса. — А теперь нам, видно, из‑за него погибать.

— Хуже всего нашему Тому, — размышлял Билл вслух. — Он с этой девчонкой дружит сызмальства. Первый раз ему удача привалила, да ведь тоже как сказать — удача, когда в такой переплет попали!

— А что бы ты сделал с деньгами, если бы мы выбрались? — спросил Спек.

— Не знаю, — ответил Билл в раздумье. — Может, повез бы свою хозяйку в Сидней. Ей до смерти охота повидать Нэнси и ребятишек. Так и не виделась с ней с тех пор, как дочка вышла замуж и уехала на восток. Моя старуха всю жизнь меня не оставляла, ни в каких переделках, а как подумаешь — сколько она от меня натерпелась!

— Да, брат. — Спек вздохнул. — А если мои кости найдут под акацией, никто по мне не заплачет. Но все равно, если бы мне пришлось делать завещание, я хотел бы оставить несколько золотых матушке Киннейн.

— Это которая пансион держит в Кулгарди? — спросил Билл.

Спек кивнул.

— Славная баба… трудную она жизнь прожила. Не раз подкармливала меня, когда я сидел на мели.

Он поднялся.

— Сдается мне, Билл, только одно может спасти нас.

— Что?

— Гроза.

— Ну, откуда ж гроза в такое время года!

— Кто знает. Посмотри на облако.

Билл взглянул на небо, где прозрачный белый клочок таял на расплавленном серебре.

— Нечего на него надеяться, — сказал он.

— Ладно, пойду.

Спек взял мех для воды и пошел мерным шагом вдоль кряжа. Через минуту его тощая фигура скрылась среди тонких серолистых веток кустарника. По словам Билла, никогда ему не было так скверно, как в тот момент, когда он отпустил своего товарища в долгий путь за водой, но приходилось идти на риск. Это было лучше, чем сидеть без всякой надежды, изнывая от укусов муравьев и мух, и ожидать, когда сойдешь с ума от жажды или умрешь медленной смертью.

В последующие дни, когда Билл отдал Тому последнюю каплю воды и по крошке кормил его галетой, сам он переживал все муки жажды. Язык его распух и едва ворочался; он стал таким шершавым и противным, как будто в рот к Биллу забралась ящерица гоанна. Его сводило с ума видение — чистый прохладный водоем у Соленых озер. Усилием воли он отгонял мираж, подавляя в себе желание побежать и броситься в воду.

Том лежал под навесом ослабевший, в лихорадочном бреду; он что‑то бормотал о золоте и свадьбе, просил воды.

Билл обдирал кору с корней кустарника и молодых деревьев и давал по кусочку сосать Тому. Он пытался держать нож между зубами, чтобы вызвать слюнотечение, и порезал язык. Билл начинал слабеть и двигался с трудом, но, собрав остаток сил, он свалил молоденькое деревцо с темно — зеленой листвой, росшее неподалеку от лагеря, выкопал корни и стал высасывать из них терпкий едкий сок.

Но тут силы изменили ему. Он упал и пролежал без сознания несколько часов. Придя в себя, он ползком, с трудом волоча свое тело, добрался до навеса.

Наверное, потом он заснул, рассказывал Билл, и проспал долго. Разбудил его дождь, тяжелые крупные капли, стучавшие по лицу. Голова его прояснилась. Он увидел небо, покрытое тучами, и вспышки молний, услышал отдаленные раскаты грома над равниной. Дождь обрушился на горный кряж яростным потоком.

Билл выставил все посудины, какие мог найти, чтобы собрать дождевую воду. Он осторожно напился и напоил Тома, вливая ему в рот по нескольку капель, потом раскидал увядшие ветки навеса, и дождь полил на Тома.

Теперь Билл не боялся за Спека. Ему хватит дождевой воды, чтобы добраться до Слипинг — Ривер.

Дня через три — четыре Спек вернется с продуктами и лошадьми. Все‑таки золото им пригодится. Получат они деньжонок и на рождество закатят пир горой.

От дождя Том совсем ожил, стал соображать, хотя был слабее котенка. Из еды у них оставался только кусочек галеты, но они так радовались воде, что это казалось пустяком.

А на следующее утро они услышали за горой позвякивание колокольчиков верблюдов. Билл отправился на звук. Он встретил Боба Фостера с несколькими людьми и верблюдами. Оказывается, их верблюды ушли за сорок пять миль, к водоему, где Боб вел разведку. Он узнал Боко и догадался, что случилось со Спеком и его товарищами. Находившийся при нем мальчик — туземец пригнал верблюдов йазад к горному кряжу. Вилл и Том отправились с Бобом Фостером в Слипинг.

Когда они прибыли туда, Спека еще не было. Билл, не теряя времени, взял все, что надо, и снова тронулся в путь. Он захватил с собой туземца и двинулся в том направлении, которого должен был придерживаться Спек. Примерно в миле от лагеря он напал на его след и шел по нему до тех пор, пока туземец не наткнулся на тело Спека под кустом терновника. Спек, видно, чувствовал, что пришел его конец, и рассудок у него помутился: он бродил вокруг, вырезал свои инициалы на дереве, жевал кору. Умер он до дождя. Его мех для воды был пуст.

— Участок свой мы продали за двадцать тысяч фунтов, — закончил Билл свой рассказ. — Наш Том купил трактир Флэннигена. Эйли была рада — радехонька, что ее мечта сбылась. Моя хозяйка потащила меня на свадьбу. Матушка Киннейн тоже пришла, и уж как она веселилась! Знала, что ей достанется доля Спека, так пела и плясала — почище молодых… А все‑таки нескладно все получилось. Спек открыл Гибельный рудник и сам сгинул. Мы‑то неплохо выпутались из этой истории, а вот он… Все время на этой окаянной свадьбе я думал о Спеке, о том, что лежит он там, в зарослях акации, как он сам напророчил, и никто по нем не плачет.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ДЕРЕВЬЯ (Перевод Т. Озерской)

На бледной лазури летнего неба рождественские деревья распростерли свои цветущие ветви. Их пышные золотистожелтые кроны издали были похожи на позолоченные солнцем облака, сбежавшиеся к горизонту.