40 австралийских новелл

Незнакомец вошел в кухню и уселся ка лавку у стола. Это был невзрачный жилистый человечек, на его землистого цвета морщинистом лице торчали чахлые кустики волос, а Еыцветшие глазки бегали по сторонам. По сравнению с толстым, добродушным поваром он выглядел просто наглядным пособием для изучающих хроническое несварение желудка.

— Есть хочешь? — прервал затянувшееся молчание повар.

— Так себе, — ответил Коротышка, без особенного вожделения посмотрев на миску с компотом. — Как услышал про ваш лагерь, решил времени на жратву не терять… Сразу почувствовал, что малый, о котором они говорили, это ты… Как тут насчет работы?

— Не очень, — сказал повар. — И вообще тут все скоро кончится. Ищут воду и вот — вот попадут на нее.

Темы для разговора, кажется, иссякли. Дворняга поднялась и со всех сторон весьма неодобрительно обнюхала Ко ротышку. Только теперь раздался гудок. Из‑под навесов, разбросанных по склону холма, вылезли пять — шесть человек и, подтягивая штаны, направились к кухне. Повар точно преобразился. Его толстые руки и ноги мелькали с быстротой молнии. Он сновал по кухне с кофейником и жестяными кружками, разливая кофе для возвращающейся смены.

Люди входили молча, с трудом преодолевая забиравший их сон. Им было не до Коротышки. Харли, десятник, о чем-то напряженно думал и даже не обменялся с поваром обычной шуткой. Однако, когда все стали разбредаться по своим местам, толстый повар вышел из кухни вместе с десятником.

— Тут один тип работу ищет, — сказал он. — Может, у нас что‑нибудь найдется?

— Что ты, шеф! — ответил Харли. — Я и так не знаю, что мне с этими‑то сопляками делать. Утром новый погонщик поехал с волами и вдребезги разнес о дерево цистерну.

— Малый умеет держать топор, — не сдавался повар. — Он вполне справится с дровами для локомобиля.

— Не нравится он мне что‑то, — ответил Харли. — Черт меня побери, если у него от работы когда‑нибудь ломило спину.

Повар помрачнел.

— Я не хотел навязываться, — сказал он, — но он мой старый товарищ. Я думал…

Что он думал — значения не имело, так как отношение десятника сразу изменилось. Желания повара, любимца всего лагеря, почитались священными.

— Говоришь, он тебе товарищ? — пробурчал десятник. — Что ж, это меняет дело. Забудь, что я говорил. Пусть сегодня переспит у тебя, а завтра поставлю его на работу.

Он сдержал свое слово, однако новичок больших успехов не делал. Сначала ему поручили колоть дрова для локомобиля, и, как правило, уже спозаранку у него затуплялся топор. Точильный камень стоял в прохладе под навесом, рядом с наковальней, и там Коротышка принимался пространно разъяснять кузнецу, что работать без подходящего инструмента невозможно. Когда терпение кузнеца иссякало, Коротышка начинал развивать бурную деятельность и даже раздувал для него меха. Что же касается локомобиля, то заготавливать для него дрова Коротышка никак не поспевал.

К концу недели Харли был вынужден заставить его поменяться местами с подручным погонщика волов. Вода в колодцах пока что не показывалась, и для нужд лагеря и для машины ее приходилось возить в цистернах от плотины за пять километров от лагеря. Погонщик не успевал делать четыре конца в день, если ему не помогали наполнять цистерны. К тому же дорога через заросли была до того скверная, что только и жди непредвиденной задержки или несчастного случая.

Но от Коротышки никакой помощи не было. По пути он затевал с погонщиком длинные споры — о лошадях, естественной истории и способах крепления цистерн. К полудню оба становились злыми как черти и опаздывали к обеду.

Послеобеденная поездка протекала под флагом вооруженного перемирия, но Коротышка был готов в любую минуту перейти в наступление. С каждым днем становилось все жарче, терпение погонщика истощалось все больше, и он буквально доходил до истерики.

— Не будь он товарищем повару, — задыхаясь, кричал погонщик, — отведал бы он моего кнута. Клянусь богом, я готов его убить! А тарахтит как! Все равно что жестянка из‑под керосина, набитая камнями. Если только что‑нибудь можно сделать хорошо или плохо, он обязательно сделает плохо, а потом битый час будет ныть, что сделал, как надо. Такими только ворон кормить.

Остальные относились к нему не лучше. Присутствие его кое‑как сносили только из‑за его близости к повару. Коротышка был настолько ни к чему не пригоден, что все на него злились, особенно потому, что ни одной хорошей черты в нем найти не удавалось. И болтал он без толку, как попугай. К тому же внешность Коротышки производила отталкивающее впечатление. Лицо у него было такое желтое и болезненное, словно он, как сорняк, вырос в темном грязном закоулке.

Но он считался товарищем повара, и этого было достаточно. Кто мог сказать о поваре что‑нибудь плохое? В это долгое жаркое лето, когда день — деньской палило солнце, накаляя жестяную крышу кухни, и у всех вконец изматывались нервы, только повар умел поддержать в лагере бодрый и здоровый дух. Природа наградила его замечательным чувством юмора, у него всегда находилась веселая шутка, чтобы вовремя остановить ссору. Ревущее пламя, у которого он жарился от зари до зари, не смогло иссушить бившее ключом добродушие, а его хрипловатый зычный голос и ловкие движения действовали как‑то успокаивающе.

Потому‑то стоило повару сделать попытку доказать, что в Коротышке есть много хорошего, как все соглашались с ним. Коротышка знал фокус с тремя валетами и еще другой— с ниткой и пробками; это немного помогало разогнать наступавшую после обеда скучищу, и когда он принимался демонстрировать свое искусство, в его глазах мелькало что‑то человечное. Наконец, у него была удивительная память. Иногда кузнец, рослый и флегматичный детина, садился в угол, брал в руки календарь и следил по нему, правильно ли Коротышка называет, на какой день недели падает та или иная дата.

По вечерам повар с товарищем совершали небольшую прогулку до края поляны, там усаживались на бревно и сидели, глядя на заросли акации.

Разговаривать им как будто было не о чем. Видимо, если их и связывало что‑нибудь в прошлом, то от этого никаких приятных воспоминаний не осталось.

Коротышка теперь рыл канаву по гребню холма на склоне, чтобы не затопило лагерь в случае, если вдруг хлынет большая вода. Эта работа еще меньше была ему по вкусу, чем колка дров или доставка воды. Единственно, что побуждало его шевелить киркой, это убеждение, что тут земля гаит в себе несметные богатства и что он вот — вот нападет на жилу.

Но когда наконец дошли до большой воды, все мелочи жизни забылись. Вода хлестала из трубы со скоростью миллиона галлонов в день, и каждый испытывал удовлетворение, что не зря они полгода надсаживались. Теперь все спешили домой. Пока агрегат перебросят на новое место, пройдет три недели, поэтому многие будут свободны. Коротышка взял расчет раньше всех и уехал до света на своей запаршивевшей лошаденке, чтобы потом везде рассказывать, как он славно поработал там, на Уоррего.

И только спустя день или два после его отъезда десятник обнаружил, что из кожаного пояса, лежавшего у него под подушкой, пропали деньги. Немного поразмыслив, он обо всем рассказал повару.

— Там было фунтов на тринадцать мелочи, — сказал он. — Ребятам негде разменивать чеки, кроме как в городке, а я люблю снабжать их мелочишкой на дорогу. Господи, ну кто мог позариться! Не помню, чтобы кто‑нибудь болтался около палатки.

Повар вздохнул, вытер бритву, отложил ее в сторону, и потом тихо, почти про себя пробормотал:

— Опять та же чертова карусель… Подвел, сукин сын!

— Что?

— Так, ничего, — отозвался повар. — Нетрудно догадаться, куда делись деньги. Из наших ребят никому и в голову не пришло бы этого сделать. Придется удержать с Меня.

— Бред собачий! — возразил Харли. — Ты‑то, черт возьми, при чем?

— Как при чем? Я же сам притащил сюда своего товарища. Вернее, он за мной притащился.

— Ну, вот еще, — пытался возразить десятник. — Да будь я проклят, если возьму с тебя хоть пенни. Ни за что! Он сейчас где‑нибудь около Уоррего. Напущу на него конную полицию…

У повара от искреннего огорчения вытянулось лицо. Он уже складывал и скатывал свои одеяла.

— Босс, не делай этого, — просяще сказал он. — Ради бога, не поднимай шума. Я заварил, мне и расхлебывать. Коротышка маленько того, это верно, но он вовсе не такой уж плохой человек, если узнать его поближе. Ну И потом он мой старый товарищ. Не говори ребятам, мы ведь с ним сидели вместе в Сент — Элене после большой забастовки. Хлебнули тогда горюшка. Было это бог весть когда, но с тех пор Коротышка навсегда сбился с пути. Погоди, перехвачу его в кабачке у Джонни и всыплю ему так, что на нем живого места не останется. Думаешь, он со мной в первый раз эту шутку сыграл? Не в первый и не в четвертый. Ну что ты с ним будешь делать! А забывать старых товарищей нельзя, и бросать их тоже не дело. Так вот, удержишь с меня, а я с него получу сполна.

И с видом человека, который взваливает на плечи предначертанный ему тяжелый крест, повар решительно направился седлать свою лошадь.

СЕРЕБРИСТЫЙ ДУБ (Перевод С. Митиной)

Когда люди смотрели на серебристый дуб, обнесенный ветхой оградой из колышков, они вспоминали о Слейтерах.

Это и было самое неприятное — о Слейтерах никому не хотелось вспоминать. Сколько лет жилье их, отделенное от городка солоноватым ручьем, было бельмом на глазу для всей округи — на участке повсюду валялись груды ржавых жестянок, сквозь пучки лантаны торчали покосившиеся трубы, а из низкого придорожного кустарника то и дело выскакивали шелудивые собачонки, кидаясь за проходящими машинами. Туристам, подъезжавшим к заливу со стороны железной дороги, прежде всего бросалось в глаза скопище грязных лачуг.

— Как? Здесь еще остались чернокожие? — недоумевали они.

И было что‑то унизительное в необходимости объяснять каждому, что Слейтеры, в сущности, не туземцы, а полукровки и, пожалуй, даже в глаза не видели бумеранга.

Сам Слейтер был человек вполне безобидный — прозрачный, как призрак, и такой неприметный, что как будто сливался с землей. Он постоянно бродил по берегу, нахло бучив до самых глаз заношенную фетровую шляпу и подвернув залатанные штаны; казалось, стоило только взглянуть на него, как он на глазах у вас исчезал, словно ящерица среди камней. Он брался за всякую случайную работенку в гостинице и в лавке или сбывал лещей и палтусов, которых удил по ночам со своей дырявой плоскодонки. Жалкий такой, угодливый, никчемный старикашка. Нет, на Слейтера никто зуба не имел.

Но вот с его женой, с его джин[1], как называли ее соседки, дело обстояло куда хуже. Ее почти не было видно — только время от времени она появлялась на берегу ручья с трубкой в зубах и стирала разную одежонку, кидая хмурые, неприязненные взгляды из‑под спутанных волос, космами падавших на ее худое бронзовое лицо. Но зато каждый, проходя по дороге, непременно слышал ее визг. Она вечно кричала — то на детей, то на собак — пронзительным, как паровозный свисток, голосом.

Ходили слухи, что ночью она перебирается через ручей и шныряет по задворкам, воруя белье с веревок; люди говорили, что в темноте она видит лучше, чем днем. И если хозяйка вдруг недосчитывалась простыни или у кого‑нибудь пропадала курица, то все считали это делом рук миссис Слейтер.

Никто, в сущности, не мог сказать, сколько человек в семье Слейтеров. Да это, собственно, была и не семья, а целое племя, причем родичи у них были самые разнообразные. То неизвестно откуда появлялась девушка и, прожив у них месяц — другой, снова исчезала, обычно подбросив им ребенка; то приходили и уходили какие‑то подозрительные старики и старухи. А то вдруг откуда‑то брались двое мальчишек — тощие долговязые подростки; эти обычно являлись незадолго до рождества и снова пропадали с наступлением дождей. Летом им легко было затеряться в толпе отдыхающих. Иногда мальчишки переходили ручей и слонялись по пляжу, глазея на весело пестреющие яркие купальные костюмы, на стройных девушек спортивного вида, на спасательные лодки, на резиновых надувных зверюшек; но чаще всего они держались в стороне — били уток в верховьях ручья или охотились с собаками в лесах. В общем в летние месяцы Слейтеры старались как можно реже попадаться людям на глаза — больше отсиживались в зарослях кустарника. Все, кроме Рози. Рози вовсе не чувствовала себя отверженной.

Для нее летний сезон был самый горячий в году — в эту пору Кафферти брали ее помогать в лавку, и она хлопотала с раннего утра до поздней ночи — следила за плитой в кухне или носилась верхом по всему побережью, развозя заказы. Сущий бесенок, а не девчонка: кожа смуглая, золотистая, как медь, глаза — черносливины, а заливается словно колокольчик. Просто не верилось, что она оттуда, из этого крольчатника за ручьем, что она ест руками и спит, не раздеваясь, на одной подстилке с собаками. Она скакала без седла, с распущенными волосами, и посторонним казалась вольной морской птицей — так летала она от одного домика к другому, крепко впиваясь пятками в бока пони и спрыгивая на всем скаку перед самыми воротами.

Изумленно глядели приезжие ей вслед, 'Когда, получив очередной заказ, она вскакивала на своего пони и исчезала за поворотом.

— Силы небесные! Откуда ока взялась, эта девочка?

Но никому не хотелось объяснять, что она оттуда, из этого грязного становища за ручьем. Ради самой же Рози все предпочитали умалчивать о ее происхождении и вместо того рассказывали историю серебристого дуба. А история эта делала честь не только Рози, но и всему городку. Произошла она, когда Рози было лет восемь. Как‑то раз, возвращаясь из школы вместе с другими ребятишками, Рози остановилась у ветхого причала посмотреть, как подойдет торговый пароход. Течение здесь было спокойное, но берега круто обрывались вниз — футов на десять — двенадцать.

Стоя на краю причала, можно было разглядеть глубоко внизу темные пятна водорослей, ржавые обрывки якорной цепи и полоски гладкого, светлого песка, над которыми, словно тени, проплывали мерланы. Хорошее место для плавания, если бы не акулы: обычно они устраивали здесь сборища в ожидании кефали, которую гнал сюда прилив.

Но когда маленький Боб Кафферти перевернулся на своей лодке, Рози даже акул не побоялась. Увидела, что мальчик борется с течением ярдах в ста от берега, и тут же, словно баклан, ринулась в воду прямо в чем была. Даже комбинезона не сбросила. Боб был постарше Рози года на два, но плавал плохо и сразу растерялся. Чуть не задушил ее, пока она вытаскивала его на берег; потом «скорой помощи» пришлось добрый час повозиться, чтобы привести их в чувство.

Но это еще не все. Надо рассказать о том, какие разгорелись споры, когда стали думать, как лучше всего познагра — дить Рози. Деньгами? Собрали было фунтов двадцать — тридцать, но начальница школы была против того, чтобы отдавать их матери Рози. Все равно, твердила она, старуха растратит их на табак или пропьет; а потом еще, чего доброго, снова явятся эти невозможные старшие сестры и тоже захотят поживиться. Да и вообще как‑то пошло вознаграждать за такой высокий поступок деньгами. И не лучше ли посадить по этому случаю дерево на большом пустыре между лавкой и причалом? Дерево с аккуратной оградой или даже с металлической дощечкой. Оно всегда будет для Рози предметом гордости и, пожалуй, поможет ей, ну, так сказать, не сбиться с пути.

И вот посадили серебристый дуб, обнесли его оградой, чтобы не затоптали коровы. Дерево Рози! Но вырванный из родной чащи и пересаженный на открытое место, дубок принимался плохо. Деревья вообще плохо растут на этой равнине. Всю зиму ее продувают юго — восточные ветры, порой с залива налетает тончайшая водяная пыль, и зелень никнет, покрываясь соляным налетом. Когда серебристый дубок расцвел впервые, цветков было совсем мало, да и то распустились они только с одной стороны. И все‑таки он был для Рози тайной опорой, он давал ей известное положение в городке.

Все детство ее было связано с этим деревцом, которое в конце концов прижилось на голой равнине. Разве без этого хватило бы у нее духу так независимо держаться с другими девочками, а когда они удивлялись, что у нее нет с собой завтрака, со смехом объяснять им, что она второпях позабыла его на буфете? Они угощали ее, и ничто не омрачало удовольствия, с которым она поедала их сандвичи с мясом н горчицей, а иногда и с семгой. И потом, если бы не дерево, разве набралась бы она смелости попросить миссис Кафферти, чтобы та поручила ей развозить заказы?

— Бобу ездить неохота, миссис Кафферти. Ему бы только на байдарке ходить. А если он седло жалеет, как бы я не сбила, то мне седла не надо. Обойдусь и так.

Отношения с Бобом у нее были сложные. Этот флегматичный юнец, косолапый и косоглазый, не выносил, когда его дразнили из‑за Рози, и всячески избегал ее. Не так‑то приятно сознавать, что тебя вытащила из воды девчонка, да к тому же цветная. Он поднял целую бучу — ни за что не хотел, чтобы она ездила на его пони — и некоторое время сам усердно развозил заказы.

Но когда он уехал в большой город, где устроился на складе, Рози взяли в лавку на постоянную работу. Она быстро освоилась с делом — не только аккуратно заносила все заказы в книгу, но и сама доставляла их; знала наперечет все, что есть в лавке, и могла с точностью до последней банки сельдей сказать, что привезет следующий пароход. Пока сна была в лавке, Кафферти мог спокойно возиться, с бобами на огородике за домом, а жена его, добродушная грязнуха, — мирно похрапывать у себя наверху.

Каким заманчивым представлялось Рози ее будущее, когда она стояла у прилавка, отвешивая рыбакам чай и муку и перекидываясь с ними острым словцом, а по вечерам спешила домой с продуктами, купленными на заработанные деньги! «Маленькая Рози»! Казалось, в душе у нее постоянно журчит ручеек смеха. Ее улыбку за полмили видно, говорили люди.

Но жизнь ее круто изменилась, когда член муниципального совета Мортон решил, что пора выгнать Слейтеров из их крольчатника за ручьем и разбить там туристский лагерь для заезжих автомобилистов. У этого напористого предприимчивого человека был порядочный кусок земли, который он рассчитывал продать, и потому он грозно поглядывал на развалившиеся лачуги и шелудивых псов.

— Они свое взяли, эти люди, — повторял он. — Сколько лет живут — и ни квартирной платы, ни налогов не вносят. А все на нашем горбу. Это их становище — форменный рассадник глистов и всякой заразы. Давно пора его снести.

— А как же Рози? — возражали ему.

Да, а как же Рози?

— А Рози незачем уезжать, — объявила миссис Кафферти. — Я ее устрою при лавке, в задней комнатке. Ведь она у нас как своя, правда, Рози?

Сперва Рози, ошеломленная всеми этими разговорами, как будто согласилась. Но потом в ее темных глазах вспыхнул мятежный огонь.

— А по какому праву старый Мортон их выгоняет? — возмущалась она.

— Это все совет округа, — отвечали ей. — Совету нужен этот участок.

— Мало ли что ему нужно! Участок всегда был наш и больше ничей.

— Не болтай глупостей, Рози. Участок всегда принадлежал правительству.

— Еще чего! А когда же это правительство отдало его шайке старого Мортона?

Ну как растолкуешь столь неразвитому существу всю сложную систему земельной собственности? Старики Слейтеры делали вид, будто им вообще ничего не известно — жили, как прежде, и отмалчивались. Но, несмотря на их | пассивное сопротивление, Мортон стоял на своем. Весь участок вдоль соленого ручья надо отобрать, вырубить на нем кусты, разбить газоны, построить заправочную станцию и купальни. Придется Слейтерам поискать себе другое жилье. Для таких людей это проще простого, доказывал Мортон, пусть возвращаются в глубь страны, там им место. р — Если их выгонят, то и я не останусь, — объявила Рози. И с вызывающим видом отправилась домой помогать своему семейству укладывать скудные пожитки. По слухам, они перебирались куда‑то в глушь, на лесопилку, где Джон, один из подростков, имел постоянную работу; там и женщинам найдется сколько угодно дела — стирка, уборка. Рози хвасталась другим девочкам: у них будет домик из четырех комнат и апельсиновый сад, а внизу лужайка с ручейком — можно лошадь держать, а то и коз завести. По субботам в ближнем поселке показывают кино, а по воскресеньям ребята с лесопилки играют в крикет. Выходило, что жизнь там расчудесная. Все люди, по рассказам Рози, только и ждут Слейтеров, готовы их с оркестром встречать, если он у них есть, конечно.

— А эта свалка, — презрительно говорила она ребятишкам, ловившим креветок в ручье, — ничего в ней нет хорошего, я всегда говорила.

Но через неделю она снова появилась около лавки, понурая, словно пришибленная. Голубой залив, сверкающий в ранних весенних лучах, легконогий пони, серебристый дуб, предмет ее тайной гордости, — разве могла она бросить все это ради какой‑то фантазии, которая к тому же стала мерк-

— Мама говорит, что мне лучше остаться, — только и сказала она.

Молча пошла она за миссис Кафферти в заднюю комнатушку, выходившую окнами во двор. Когда дверь закрылась, она бросила узелок с вещами на кровать и долго разглядывала свое смутное, печальное отражение в осколке зеркала над умывальником.

С этого дня с Рози слетела вся ее веселая беззаботность; она стала решительнее отстаивать свои права. Вот, например, в вопросе об оплате. Больше она не довольствовалась теми несколькими шиллингами, которые Кафферти извлекал из кармана брюк, когда бывал при деньгах. Ей многое хотелось купить себе: купальный костюм, теннисную ракетку, туфли для пляжа. По вечерам она сосредоточенно изучала прейскуранты и потом посылала в город свои личные заказы.

Одинокая в этом чуждом ей мире Кафферти, она замкнулась в себе, в ней появилось обостренное чувство собственного достоинства и сдержанная уверенность. Расцветающая женственность придала ей новую прелесть — округлилась грудь, пополнели бедра. Она была очень хороша, когда мчалась на своем пони или сидела на камнях, подперев голову руками, и смотрела на рыбачьи лодки у дальних скал.

Ей стоило немалых трудов отвоевать себе воскресенья, но она была тверда как сталь. По воскресным дням весь городок охватывало веселое оживление — с гор подъезжали автомобили, к острову ходил катер, приезжие компании кипятили чай в зарослях кустарника; на пляже среди девушек и юношей, бронзовых от загара, как‑то меньше бросалась в глаза темная кожа Рози, зато становилась заметнее ее живость и стремительная грация. Заплыв далеко, она подстерегала большую волну и взмывала на самый ее гребень, запрокинув голову и раскинув руки, как резная статуя богини на носу старинного корабля.

Та же гордая уверенность была у нее и в обращении с людьми.

— Не пойму, что с ней стало, с этой девчонкой, — говорила миссис Кафферти мужу. — Ходит задрав нос, ни на кого не глядит.

— Подрастает, — ухмылялся муж. — Во вкус входит.

Он был доволен, что она подрастает: значит, на нее можно переложить больше дел в лавке, а он сможет без помехи возиться со своими бобами и помидорами. Но жена его при всей своей лени и равнодушии относилась к этому не столь беспечно. Подумать, такая своевольница, никаких замечаний и слушать не желает, все бегает по пляжу в лифчике и трусиках! — Она вспоминала сестер Рози, как они, бывало, с наступлением сумерек выходили из своего жилья, бросая полные ненависти взгляды на встречных женщин, а стоило показаться мужчине, как темные глаза их теплели, загорались любопытством, лучились звериным лукавым обаянием.

Сколько забот взваливаешь на себя, когда берешь на по печение Молодую девушку, особенно если в жилах ее течет дикарская кровь!

Но, к счастью, старухе нечего было беспокоиться — Рози не очень‑то обращала внимание на мальчишек. Была в ней спортивная суровость, внутренняя жестковатость. Весь избыток энергии она тратила на то, что плавала без устали, помогала мужчинам выгружать с парохода товары для лавки или носилась по всему мысу на пони, который уже становился маловат для нее.

В те дни прибрежный район быстро рос и развивался — от железной дороги прокладывали новую магистраль, среди зарослей банксии вырастали домики с красными крышами, и на склонах холма, спускавшегося к отлогому берегу, возились со своими рулетками землемеры, разбивая каждый свободный кусок земли на крошечные участки. Всякий раз летом Мортон придумывал какую‑нибудь новую затею, чтобы привлечь побольше курортников, — то устраивал карнавал на воде, то перекрашивал в другой цвет зал в городском клубе и открывал там школу бальных танцев, то выкорчевывал в устье ручья заросли лантаны и сажал там норфолкские пинии. Он сердито косился на серебристый дуб, кривой и погнувшийся от ветра. Но срубить дуб — значило оскорбить чувства местных жителей, и тут уж ничего нельзя было поделать. А может быть, все‑таки можно? Ведь прошло уже десять лет и в городке почти не осталось людей, при которых он был посажен. Правда, остались Кафферти. И Рози.

Несмотря на то, что Рози стала колкой и острой, словно стальной клинок, к ней относились еще лучше, чем прежде. Все видели в ней главное лицо в лавке. Она умела угодить каждому покупателю, начиная от скромных туристов, разбивавших палатки у ручья, и кончая важными и придирчивыми курортниками, селившимися в городке. Если в заказах, которые рассылали из лавки на грузовике, чего‑нибудь недоставало, то Рози сразу же можно было вызвать по телефону — она всегда была на месте, расторопная, готовая помочь.

— Как же, миссис Уинтон, непременно. Да, конечно. Будьте спокойны, все сейчас же вам будет доставлено. Если через полчаса грузовик не вернется, я сама вам все привезу.

В каждого она умела вселить уверенность, что только о том и думает, как бы ему угодить.

Боба Кафферти, который потерял работу на складе и теперь отсиживался дома, происшедшая в ней перемена совер шенно ошеломила. Он слонялся по лавке в спортивном костюме, с неизменной сигаретой в углу рта и, глупо ухмыляясь, наблюдал за девушкой: смотрел, как покачивались ее узкие бедра, когда она выбегала к автобусу за почтой, как мелькали ее смуглые гладкие ноги, когда она вспрыгивала на стремянку, чтобы добраться до верхней полки, как она встряхивала головой, отбрасывая со лба темные волосы. Когда‑то он отказался сидеть с ней за одной партой, а теперь от одного движения ее плеч под легким платьем вся кровь бросалась ему в голову. Он не отходил от нее и по вечерам, когда, окончив работу в лавке, она стояла, прислонившись к столбу веранды, и сквозь вечернюю мглу смотрела на залив.

— Черт возьми! Как ты стала нос задирать, Рози! Ты теперь совсем другая. А помнишь, плавала голышом вместе с другими вашими ребятишками?

— Слушай, ты эти шутки брось!

— Какие же это шутки? Я и сам порой купался без всего.

— Да, а однажды искупался во всем!

— Да ну, не злись, Рози; вечно ты меня этим попрекаешь. Просто я вспомнил, что ты из воды не вылезала. Не зря говорили, что ты не хуже рыбы плаваешь.

— Что ж, тебе лучше знать.

— Ишь язык‑то у тебя, как бритва. На ком только ты его точишь? Уж, наверное, на моих стариках. Обидно, что ты всякий раз выкапываешь эту историю с лодкой. Неохота вспоминать, как я тогда с тобой обходился. А как представлю, какой я сам тогда был — жирный, надутый, кусок мяса, дурак — дураком!

— Думаешь, ты очень изменился?

— Да ну, Рози, чего ты в самом деле? Я ведь стараюсь с тобой по — хорошему.

— Вот как? Зря стараешься.