22 июня. Черный день календаря.

Однако не все командующие округами исполь­зовали имеющиеся у них средства для приведения войск в боевую готовность. В Брестской крепости, точнее в казармах в цитадели и вокруг нее, были со­браны части двух дивизий. По плану они должны были обороняться вне крепости, и никакие запре­ты Генштаба не могли помешать Д.Г.Павлову выве­сти части двух дивизий из крепости в ее окрестнос­ти. Справедливости ради следует отметить, что тра­гедия Бреста была в значительной мере заложена еще в 1939 г. После завершения «польского похо­да» Германия и СССР согласовали начертание границы между двумя странами. Произошло это 2 ок­тября 1939 г., когда состоялась беседа народного комиссара обороны СССР маршала Советского Со­юза К.Е.Ворошилова и начальника Генерального штаба РККА командарма 1 ранга Б.М. Шапошнико­ва с представителями Германского военного коман­дования в лице генерала Кестринга, полковника Ашенбреннера и подполковника Кребса. Сторона­ми была письменно зафиксирована линия, по ко­торой должна проходить граница. Вполне в тради­циях подобных мероприятий она была проведена с опорой на рубежи крупных рек. Однако такой про­стой и очевидный принцип не всегда давал удоб­ные позиции с военной точки зрения. Поэтому уже в 23:30 2 октября командующий Белорусским фрон­том Ковалев отправил в Москву следующую теле­грамму: «Установленная граница по р. Бугу г. Брест-Литовска крайне невыгодна для нас по следующим причинам: город Брест границей делится на две ча­сти — западный обвод фортов достается немцам; при близости границы невозможно использовать полностью богатейший казарменный фонд в г. Бре­сте; железнодорожный узел и сам город будут на­ходиться в сфере пулеметного огня; переправы на р. Буг не будут прикрыты необходимой территори­ей. Замечательный аэродром у Малашевичи дос­танется немцам. Командующий фронтом просит пе­ресмотреть границу в районе Брест-Литовска». Ко­валев просил оставить за СССР часть территории на западном берегу реки. Брестская крепость еще во времена Российской империи была модернизи­рована и состояла из собственно крепости и расположенных на некотором расстоянии от нее фор­тов. Точно так же Верден состоял из самого Верде­на и цепочки фортов вокруг него. Знаменитые фор­ты Дуомон и Во, за которые шли бои в Первую ми­ровую войну, находились на внешнем поясе оборо­ны Вердена. Буг фактически разрезал Брестскую крепость надвое, оставляя западные форты на тер­ритории Генерал-губернаторства (подконтрольной Германии территории Польши). Система фортов на периметре крепости утрачивалась. Однако просьбы Ковалева остались гласом вопиющего в пустыне. 3 октября 1939 г. из Москвы пришел ответ, что «граница у Бреста установлена соглашением и менять ее невозможно». Советской стороне уда­лось л ишь в незначительной степени улучшить свои позиции в районе Бреста. Чтобы сохранить за со­бой всю Брестскую крепость, советские саперы зап­рудили Буг и взорвали перемычки крепостного рва. В итоге вода пошла по обводному каналу перед Тереспольским укреплением. Этот канал советские представители выдали немцам за русло р. Буг, по которому и была проведена граница. Но главная проблема осталась нерешенной: казармы Брестс­кой крепости находились в непосредственной бли­зости от границы. В старой, защищенной фортами крепости они были в центре системы обороны, те­перь же казармы были практически на линии сопри­косновения с потенциальным противником. Перед советским командованием стоял невеселый выбор: либо рисковать, размещая войска практически на границе, либо заниматься обустройством вместо боевой подготовки.

Группировка сил сторон к 22 июня. Детали взаимного расположения войск Красной Армии и вермахта на различных участках фронта будут со­общаться по мере изложения хода событий. Сей­час же имеет смысл качественно оценить положе­ние сторон к началу боевых действий. В чем же вы­ражалось упреждение в развертывании? В первом эшелоне Германия успела развернуть против СССР к 22 июня 77% пехотных дивизий, 90% танковых, 94% моторизованных дивизий и 100% авиасоеди­нений, оставив в резерве до 12% имевшихся сил и средств, выделенных для проведения операции «Барбаросса». Напротив, в группировке советских войск в первый эшелон к 22 июня успели развер­нуться только 43% дивизий. Еще 25% входило в

Первый пленный.

состав вторых эшелонов округов (фронтов) и 32% еще находились в подчинении Главного Командо­вания (находясь в пути или еще в местах постоян­ной дислокации во внутренних округах). Таким об­разом, у сил вторжения был существенный числен­ный перевес над частями и соединениями Красной Армии, которые могли вступить с ними в бой в пер­вый день войны. При общем превосходстве сил на границе примерно в два раза три немецкие группы армий создали превосходство в числе соединений в три — пять раз на направлениях главных ударов. Упрежденные в развертывании войска Красной Ар­мии оказались разбросанными на всем простран­стве от западной границы до рубежа Днепра и За­падной Двины.

Захваченные в плен пограничники.

На прямой линии между Сталиным и Гитле­ром. Упреждение в развертывании было достигну­то. Последним мероприятием последнего предво­енного дня стало зачитывание в стоящих у советс­кой границы немецких частях обращения Гитлера. Таких обращений было несколько за войну. После­днее было в апреле 1945 г., за несколько дней до начала битвы за Берлин. Обращение зачитывали ко­мандиры рот. Поскольку уже смеркалось, офицеры освещали листы с текстом висящими на груди фо­нариками. Устами ротных командиров фюрер обра­щался к замершим в тревожном ожидании гражда­нам своей страны, одетым в военную форму:

«Солдаты Восточного фронта! Мои солдаты. Отягощенный грузом величайшей заботы, вынуж­денный многие месяцы хранить наши планы в тай­не, наконец-то я могу сказать вам открыто всю прав­ду. У наших границ выстроилось до ста шестидеся­ти дивизий русских. В течение многих недель гра­ницы постоянно нарушаются — и не только грани­цы самой Германии, но и другие, на Крайнем Севе­ре, а также границы Румынии. Солдаты Восточного фронта, как раз сейчас силы наши так велики, что равных им не было в истории всего мира. Плечом к плечу с финскими дивизиями и героями Нарвика наши товарищи ожидают схватки с противником в Арктике... Вы — на Восточном фронте. В Румынии, на берегах Прута, на Дунае, вдоль побережья Чер­ного моря германские и румынские силы, руково­димые главой государства Антонеску, стоят в еди­ном строю. Величайшие в истории мира армии го­товы к бою не только потому, что их вынуждает к тому суровая текущая военная необходимость, тре­бующая окончательного решения, или тому или ино­му государству требуется защита, а потому, что в спасении нуждается вся европейская цивилизация и культура. Немецкие солдаты! Скоро, совсем ско­ро вы вступите в бой — в суровый и решительный бой. Судьба Европы, будущее германского рейха, само существование народа Германии находится теперь в ваших руках».

Сообщение о 160 советских дивизиях было оче­видной ложью. Тот образ группировки советских войск, который имелся у немецкого командования на 21 июня хорошо известен из сохранившихся до­кументов. Она была переоценена, но ни о каких по­лутора сотен соединений не было и речи.

Застигнутые врасплох войной красноармейцы. Не все еще поняли, что происходит.

Пока на западной границе немецкие солдаты завершали приготовления к нападению, большин­ство советских людей, не подозревая, что завтра жизнь разделится на «до» и «после», спокойно про­водили субботний вечер. На территории бывшего СССР нет человека, родившегося до 1930 г., кото­рый бы на вопрос «Что вы делали в субботу 21 июня 1941 года», ответил бы «Не помню». Слишком ве­лика та пропасть, в которую обрушилась жизнь лю­дей на следующий день, чтобы так просто взять и забыть... По словам Афанасьева Н.И., «...в каждый из потянувшихся от июня сорок первого к маю со­рок пятого года день все думали о той жизни, кото­рая осталась позади, и, конечно же, последние дни, часы, минуты этой жизни — радостной, счастливой, мирной — мы все бесконечное количество раз пе­ребирали в памяти, и казались они особенно пре­красными».

Позволим себе привести несколько фрагмен­тов воспоминаний об этом вечере людей, с тем что­бы понять, что подразумевалось в то время под сло­восочетанием «мирная жизнь». Москвич Д.Ф. Златкин вспоминает:

«Я был в командировке — мы строили закры­тый объект в Феодосийском заливе. Жил я в гос­тинице «Астория». Из нее я вышел в 10 часов вече­ра, и волею судьбы за столом в кафе познакомил­ся с очень интересной девушкой. Чудесная девуш­ка была! Румынка, отдыхающая. Я увлекся ею, по­просил ее пойти со мной в парк, купил ей 20 роз! Мы сели в тенистой аллее, разговаривали о жиз­ни, и все прочее, она интересовалась нашей жизнью, а я интересовался жизнью в Румынии, по­скольку я не знал, что такое Румыния, и народ не знал этот, то мне было это очень интересно. Вдруг ни с того ни с сего из-за кустов выскакивает ка­кой-то человек, хватает меня за рукав и кричит: «Ааааа, вот ты где! Попался, мерзавец! Я тебя дол­го искал, но наконец-то ты попался! А ну-ка пошли за мной!» Тащит меня, кричит «Милиция!» Берет свисток и как засвистит! Откуда ни возьмись, на­род, милиция... Он говорит: «Вот человек, который крадет наши розы!» Все загудели и закричали: «Ну так надо волочь его в милицию! Чего он такой?! Дайте ему по уху! бейте его!» — Я говорю: «Как, какие розы, позвольте, я купил!» — «Где ты купил?» — «В кассе купил» — «А ну-ка, позовите кассиршу!» Кассирша подошла и говорит: «А я не помню этого человека» — «Как не помните? Я у вас купил все розы! 20 штук! У вас больше их не было». В это вре­мя подошел какой-то гражданин, и говорит: «А Вы посмотрит, сорваны эти розы или срезаны?» Ми­лиционер посмотрел на этого человека, потрогал черенки роз, и сказал, что эти розы срезаны. Меня обыскали, ножа не нашли, все поняли, что я купил. В это время кассирша сказала «Ааааааа, да-да, да, теперь я вспоминаю, он у меня действительно купил». Интерес публики пропал, в это время под­скакивает ко мне какой-то человек и говорит «Я из газеты «Комсомольская правда», хочу написать фельетон «Розы с шипами», где я вас могу найти?» Я говорю: «Я живу в гостинице «Астория», такой-то номер» — «Я у вас завтра буду». В 10 часов утра я просыпаюсь, никого нет...»

Житель города Оса Молотовской (Пермской) области В.П. Брюхов вспоминает:

«20 июня был выпускной вечер, а 21-го вечером мы собирались классом и поехали на пикник за го­род. Каждый взял у кого что было — картошку, кол­басу, сало. Тогда водку не пили, девок не тискали, а только прижимались ночью, дотронешься, а у тебя по телу электрический заряд проходит».

С.А. Данич, командир саперного взвода 565-го отдельного саперного батальона 294-й стрелковой дивизии:

Светает. Германская армия уже глубоко вклинилась на советскую территорию

«Дивизия располагалась в лесу под Липецком, офицеры жили в палатках, а солдаты в шалашах. Из нашего училища в эту дивизию было направ­лено 16 человек, и временно, пока шли назначе­ния, мы жили дружной командой в одной палатке. У кого-то из наших ребят возникла идея отме­тить окончание училища. Идея всем понравилась, и организацию пикника поручили самому опытно­му и старшему по возрасту из нас лейтенанту Дерешеву. Пикник решили провести на красивом ос­трове посреди р. Воронеж, ниже Липецкого ме­таллургического завода. Заготовили закуски, шампанское. С помощью знакомой девушки при­гласили весь ее выпускной класс. Праздник на­чался вечером 21 июня и продолжался до утра 22 июня. Шампанское лилось рекой, я кстати, тог­да его первый раз попробовал, казалось, что ве­селится весь город — такой был шум и радостный хохот. Такого веселого и красиво оформленного кострами праздника я больше не видел за всю свою долгую жизнь...»

Студент Днепропетровского медицинского ин­ститута И. Л. Друян:

«Разошлись поздно. Я провел товарищей, а когда вернулся, Вася и Женя уже спали. На полу у изголовья Васиной койки лежала недочитанная книга. Женя спал, свернувшись калачиком. Не­смотря на раскрытую форточку, в комнате было душно. Я распахнул окно. Внизу тысячами огней сверкал город. Вместе с прохладным ночным воз­духом в комнату ворвались приглушенные гудки автомобилей. Ниже, на втором этаже, негромко играл патефон и пели девушки. Днем зацвели липы, и теперь, ночью, их запах был особенно свеж и приятен.

Я отошел от окна, включил репродуктор. Черная тарелка на стене несколько мгновений молчала, потом из нее полились чарующие звуки вальса Штрауса. Прекрасная, мирная музыка... С каким на­слаждением слушал я в тот вечер Штрауса! Но вот неспокойный Женя зашевелился, сонным голосом сердито что-то пробормотал. Я выключил радио, погасил свет, лег.

Но сон не шел. Думалось о подготовке к завт­рашнему торжеству: не забыть выгладить сорочку, купить новый галстук... Да, утром обязательно дать телеграмму родным: скоро буду!

С мыслью о телеграмме я и уснул.

А.Н. Копанев, студент Военно-морской меди­цинской академии, вспоминает:

«В субботу 21/6/1941 во второй половине дня должно было состояться увольнение курсантов в город. Но увольнение по неизвестным нам при­чинам отменили. Вечером, после ужина, курсан­тов строем отвели на лекцию о международном положении. Читал лекцию полковой комиссар из Политуправления ЛВО. Помню его слова: «Я не знаю, начнется война завтра или через две не­дели, но не должно быть никаких сомнений в том, что война с гитлеровской Германией неизбеж­на»...

Командир эскадренного миноносца «Сообрази­тельный» С.С. Ворков:

«День 21 июня 1941 г. выдался погожим. В голу­бом небе — стайки облаков. От зноя скрутились тон­кие листья акаций.

Севастополь — главная база Черноморского флота — в этот день жил обычной жизнью большо­го приморского города. Но спокойствие было внешним. За ним скрывались проводимые на флоте мероприятия, связанные с повышением боевой го­товности.

Мне казалось, что день прошел незаметно и сра­зу наступил вечер. Я поспешил на корабль.

Ночь обещала быть тихой, только вот закат был какой-то необычный. Большой каравай солнца мед­ленно опускался в море, окрашивая его в темно-пурпурный цвет.

Надстройки, мачты и палуба корабля свети­лись в догорающей заре. Я смотрел на море, то­нущее солнце, и становилось почему-то тревож­но...

Пахло сыростью — прошел небольшой дождь.

Транспортно-заряжающая машина 192-го батальона штур­мовых орудий у железнодорожного моста через Буг.

В маленькой Корабельной бухте, расположенной почти против Минной стенки, отражались электри­ческие огни кораблей. Несколько левее, на Павлов­ском мысе, зеленым огоньком светилась крошеч­ная мигалка. Черные тени кораблей терялись в глу­бине Южной бухты.

Послышался бой полуночных склянок — четыре двойных удара... Я поднялся на стенку причала. Вок­руг было пусто. Мои шаги гулко раздавались в ночи. Шелестели листья деревьев. С моря усиливался ветер. Небо заволакивало тучами...

Освеженный ночной прохладой, я возвратился на корабль. В каюте за письменным столом раскрыл книгу и попытался читать, но не читалось. Я лег спать».

Руссиянов И.Н., командир 100-й стрелковой дивизии, вспоминает:

«В субботу 21 июня день выдался хлопотли­вым. Но хлопоты были приятными. Мы готови­лись к торжественному открытию построенного своими руками стадиона. Вечером в последний раз мы с командирами и политработниками ос­мотрели новый стадион. Все остались очень до­вольны, настроение было праздничное, припод­нятое.

— Ну что ж, товарищи, —сказал я, —завтра нам предстоит радостный, но напряженный день. При­казываю всем хорошенько выспаться, чтобы физи­чески быть в форме не хуже братьев Знаменских. Спокойной ночи!

Пошутив, все разошлись по домам.

Домой — а я жил в деревянном домике рядом

Советский пограничный столб. Через несколько минут он будет сломан немецкими солдатами.

со штабом — вернулся только к полуночи. Семья — жена, сын и две дочки — уже давно досматривала третий сон. Подготовил к завтрашнему празднику обмундирование, осмотрел и почистил свой люби­мый наган (после ранения в левую руку мог стре­лять только из револьвера) и вышел на крыльцо. Невдалеке темнело здание штаба, чуть дальше смутно виднелись контуры стадиона. Изредка на­летавший ветерок шумел в вершинах елей. Стояла полная тишина.

Наша 100-я ордена Ленина стрелковая диви­зия, как я уже писал, дислоцировалась в районе Минска, в небольшом местечке Уручье. Живо­писнейшие там места. Кругом лес, типичная бе­лорусская пуща: ель, осина и вдруг — березовая рощица, которая так и светится на фоне темных елей. Весной пьянит запах березового сока и ло­пающихся почек, оглушают звонкие соловьиные концерты, летом — полно ягод, осенью — гри­бов.

Я лег, но долго не мог заснуть. Одолевали тре­вожные мысли. Когда вернется батальон связи с ко­мандно-штабных учений, которые проводил коман­дующий Западным особым военным округом гене­рал армии Д.Г. Павлов? Как-то показали себя там наши?..

С этими мыслями незаметно уснул».

Генерал армии Д.Г. Павлов провел вечер 21 июня за сугубо мирным занятием. В то время, как немецкие солдаты слушали обращение Гитлера, командующий Западным особым военным округом в Минске наслаждался представлением куда бо­лее приятным. Вместо выслушивания пафосных банальностей глухим от волнения голосом ротно­го он смотрел «Тартюфа» — в Минске гастролиро­вал Московский Художественный театр. Посмот­реть на игру московских знаменитостей пришли первые лица республики, гражданские и военные. Помимо Павлова на спектакле присутствовал сек­ретарь ЦК КП(б) Белоруссии П.Пономаренко. Спектакль шел почти до полуночи, и Павлов был вызван в штаб округа едва ли не из театральной ложи.

Павлова оторвали от блистательного «Тартю­фа», чтобы сообщить о том, что происходило по ту сторону границы, пока он смотрел спектакль. Объявление немцами задач солдатам за несколько часов до войны было отнюдь не напрасной ме­рой предосторожности. Перебежчики были обы­денным явлением в ходе войны. Среди сотен ты­сяч человек, составлявших армию вторжения, были люди самых разных убеждений. Были среди призванных в вермахт немцев те, кто в той или иной мере симпатизировал коммунистам. Один из них решился на то, чтобы перейти границу и сообщить советской стороне о готовящемся нападении. О том, как это произошло, повествует доклад началь­ника 90-го пограничного отряда майора М. С. Бычковского:

«21 июня в 21:00 на участке Сокальской комен­датуры был задержан солдат, бежавший из гер­манской армии, Лисков Альфред. Так как в комен­датуре переводчика не было, я приказал комен­данту участка капитану Бершадскому грузовой машиной доставить солдата в г. Владимир в штаб отряда.

В 0:30 22 июня 1941 г. солдат прибыл в г. Вла­димир-Волынск. Через переводчика примерно в 1 час ночи солдат Лисков показал, что 22 июня на рассвете немцы должны перейти границу. Об этом я немедленно доложил ответственному дежурно­му штаба войск бригадному комиссару Масло­вскому. Одновременно сообщил по телефону лич­но командующему 5-й армией генерал-майору Потапову, который к моему сообщению отнесся подозрительно, не приняв его во внимание. Я лич­но твердо также не был убежден в правдивости сообщения солдата Лискова, но все же вызвал ко­мендантов участков и приказал усилить охрану

Пленение командира Красной Армии.

госграницы, выставить специально слухачей к р. Буг и в случае переправы немцев через реку унич­тожить их огнем. Одновременно приказал, если что-нибудь подозрительное будет замечено (дви­жение какое-либо на сопредельной стороне), не­медленно докладывать мне лично. Я находился все время в штабе.

Коменданты участков в 1:00 22 июня доложи­ли мне, что ничего подозрительного на сопре­дельной стороне не замечено, все спокойно. Вви­ду того что переводчики в отряде слабые, я выз­вал из города учителя немецкого языка, отлично владеющего немецким языком, и Лисков вновь повторил то же самое, то есть что немцы готовят­ся наступать на СССР на рассвете 22 июня 1941 г. Назвал себя коммунистом и заявил, что прибыл специально предупредить по личной инициативе. Не закончив допроса солдата, услышал в направ­лении Устилуг (первая комендатура) сильный ар­тиллерийский огонь. Я понял, что это немцы от­крыли огонь по нашей территории, что и подтвер­дил тут же допрашиваемый солдат. Немедленно стал вызывать по телефону коменданта, но связь была нарушена».

Пересекший границу ефрейтор Лисков не был безусым юнцом. Ему было 30 лет, по профес­сии он был столяром мебельной фабрики в го­роде Кольберг (Бавария). Дома он оставил жену, ребенка, мать и отца. Лисков служил сапером в 75-й пехотной дивизии. В армию его призвали из запаса в 1939 г. Вечером его командир роты лейтенант Шульц заявил, что сегодня ночью пос­ле артиллерийской подготовки их часть начнет переход Буга на плотах, лодках и понтонах. Не теряя ни минуты, Лисков бросился вплавь через Буг.

Хотя начальник погранотряда высказывал со­мнения относительно восприятия информации о перебежчике М.И. Потаповым, доклад о Лискове словно электрический разряд прошел до са­мого Сталина. Скорее всего, свою роль в этом сыграл тот факт, что Г.К. Жуков до назначения его начальником Генерального штаба был команду­ющим Киевским особым военным округом и его связывали с М.И.Потаповым и начальником шта­ба округа М.А. Пуркаевым дружеские личные от­ношения. М.И.Потапова Жуков знал еще по Халхин-Голу.

Живая цепочка из старых друзей сработала молниеносно. Г.К. Жуков вспоминал: «Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебеж­чик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Я тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М.А. Пуркаев.

— Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль, — сказал И.В. Сталин.

Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф.

С первых же шагов по советской земле немцы наткнулись на ожесточенное сопротивление.

Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге дого­ворились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность».

Так через немецкого ефрейтора Сталин узнал общее содержание обращения Гитлера. Немед­ленного решения на совещании не последовало. Поначалу Сталиным были высказаны сомнения от­носительно достоверности сведений, сообщенных перебежчиком. Нарком обороны С.К. Тимошенко высказал мнение, которое поддерживали все при­сутствующие люди в военной форме: перебежчик говорит правду. Им было предложено дать в окру­га директиву о приведение войск в боевую готов­ность. Однако этот вариант был сочтен Сталиным преждевременным. Надежда на мирное разреше­ние кризиса еще оставалась, и было решено ввес­ти в распоряжение войскам уточнение относитель­но возможных провокаций противника. То есть со­ветским руководством не исключался вариант, ког­да немцы отдельными выпадами 22 июня могли вынудить командиров приграничных частей и со­единений нанести авиаудары или же перейти гра­ницу. В этом случае был бы создан casus belly (по­вод для войны), оправдывающий вторжение в гла­зах мирового сообщества. Крупномасштабные бо­евые действия в этом случае начались бы не 22 июня, а 25 или 26 июня, после обширной пропа­гандистской кампании в прессе, разоблачающей «красных варваров». Как мы знаем сегодня, нем­цы такой вариант не рассматривали. Но вечером 21 июня на совещании в Кремле это было совсем не очевидно.

Сообразно этим предположениям директива была доработана. В итоге в войска был направлен документ, оставшийся в истории как Директива № 1. В нем говорилось:

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.

Копия: Народному комиссару Военно-Морско­го Флота.

1. В течение 22—23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, За­пОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.