Краткая история смерти

Она опустилась на корточки, чтобы изучить состояние льда. Тысячи параллельных «гребней», навеянных южным ветром, — «заструги», как их называют, — тянулись от дверей хижины до самого горизонта. Но лед был не слишком мягким, не слишком сухим и не слишком твердым, и Лори подумала, что он обеспечит ей легкое путешествие.

Она начала отколупывать лед, покрывавший снегоход, приставляя к нему острый край ледоруба и постукивая ладонью. Это было все равно что скалывать камень с будущей скульптуры; к ногам тысячами сыпались осколки, и Лори задумалась о расстоянии, которое предстояло преодолеть, о количестве усилий и об удаче, которая ей потребуется.

3

ВСТРЕЧА

В офисе было жарко — ужасная, удушливая жара, которая разносила запах чернил от мимеографа по всей комнате. Лука долго сидел за столом, отгоняя испарения от лица, потом открыл окно и отодвинул виноградные лозы, ожидая, что в комнату ворвется свежий ветер. Тишина снаружи стояла просто необыкновенная. Ни машин, пыхтящих у светофора, ни детей, бегающих с воздушными шариками. Вообще никого. В воздухе витал запах гранита и речной травы. Лука несколько раз глубоко вдохнул и вернулся к аппарату.

Он работал над последним изданием «Симсова листка». Заголовок гласил «Один в городе», а подзаголовок, шрифтом поменьше, — «Редактор интересуется, есть ли тут кто-нибудь?» Дальше он не продвинулся.

Почти все утро Лука провел перед кофейней на Ривер-роуд, с пачкой свежих экземпляров. Он стоял там с семи до половины двенадцатого, в полном одиночестве, и перечитывал заголовок — «Великий исход продолжается». Четыре с половиной часа ожидания у зеркальной витрины, за которой обычно ерзали на шатких деревянных стульях десятки людей, дюйм за дюймом передвигая чашки кофе справа налево, по мере того как солнце медленно ползло по небу. Четыре с половиной часа, проведенных за подсчетом птиц на карнизах и обрывков бумаги, летящих по улице. Четыре с половиной часа — и Лука не увидел ни единого человека, даже тех, кого считал постоянными клиентами. Например, женщину в белом берете, худого мужчину в мятом деловом костюме и местного шеф-повара, который всегда высовывал голову из дверей, как только Лука собирался уходить.

За много лет, проведенных им в городе, подобное случилось впервые. Кто или что унесло остальных — он понятия не имел. Но Луку беспокоил другой вопрос. Он хотел знать: почему он тоже не исчез? Он помедлил несколько минут, ожидая какого-нибудь запоздавшего прохожего, а потом окончательно сдался и зашагал домой. По пути он сунул утренний выпуск целиком в урну, передумал и выудил газеты, но потом передумал еще раз и выбросил их окончательно, сохранив на память единственный экземпляр, который приколол к стене над столом. Пусть служит напоминанием… о чем-нибудь — возможно, о том дне, когда умерла надежда.

Почему он вообще продолжал делать газету? Лука понятия не имел. Наверное, по привычке — от необходимости занять руки и ум. Он, впрочем, уже чувствовал, куда все катится — вниз, вниз, вниз, к глубочайшему и на редкость неприятному солипсизму.

Он отнюдь не радовался этому. Лука всегда был единственным автором газеты, а теперь стал и единственным читателем. Вскоре, если ничего не предпринять, он будет публиковать репортажи о собственных походах в туалет.

«Новости и размышления Л. Симса: весь Симс, достойный печати»[1].

Или еще лучше: «Весь Симс Симс Симс».

В кабинет влетел легкий ветерок и всколыхнул тишину. Лука услышал, как виноградные лозы, вновь занавесившие окно, зашуршали о кирпичную стену. Он склонился над столом и принялся править вступление. «Примерно в половине двенадцатого утра редактор заключил, что остался последним человеком в городе. Может быть, не считая птиц, в принципе последним существом». Или лучше поставить перед «может быть» тире? Или запятую? Или скобки? Когда Луке перевалило за тридцать — за пять-шесть лет до смерти — он преподавал введение в журналистику в Колумбийском университете и с удивлением обнаружил, что многие из его студентов — в том числе лучшие — не в состоянии придумать хорошую вступительную фразу. Они не просто гробили свои вступления — они сжигали их, расчленяли и лишь потом хоронили. Это была одна из любимых лекционных шуток Луки, хотя обычно смеялся только он сам. Неудивительно. Он проработал в университете три семестра — три семестра, двести студентов и один любовный роман, если уж быть точным, — прежде чем окончательно решил заняться творчеством. Он никогда не утверждал, что журналистика у него в крови, но газета и впрямь давала Луке то, чего он не находил в иных сферах деятельности, — радостное опьянение миллионами крошечных фактов. Работая над статьей, Лука ощущал себя палеонтологом, обнаружившим древние останки, — он отковыривал лишнее, пока ему не удавалось вылущить нечто маленькое и твердое, что можно было внести в каталог и подержать в руках. Например, череп или грудную кость. Именно поэтому он и продолжал делать газету — Лука просто не знал, чем еще заняться.

Конечно, он был дурак, и сам это знал. Он променял радости общения и дружбы — удовольствия, доступные любому, кто хотя бы способен выйти за порог, — на миллионы часов сидения в одиночестве за версткой завтрашнего номера. Он принял как данность, что сообщество умерших (а до того — сообщество живых) никуда не денется и всегда будет в пределах досягаемости, и поэтому пренебрегал людьми, предпочитая наблюдать и слушать издалека, с периферии, вместо того чтобы участвовать в происходящем. А нужно было отложить записную книжку, зайти в бар и поискать приятелей-собутыльников. Нужно было влюбиться — или хотя бы попытаться.

Он мог бы сделать, но не сделал слишком много вещей, а теперь уже было слишком поздно.

Лука решил поставить запятую и перешел к следующему предложению. Вскоре он с головой ушел в излагаемую историю.

Должно быть, он работал уже целых полчаса, прежде чем что-то наконец привлекло его внимание. Лука поднял голову. На мгновение ему показалось, что он услышал стук. Лука отложил бумагу и прислушался.

Вот опять — то же самое постукивание, словно ветка, качаясь, задевала дорожный знак. Звук исходил откуда-то с улицы. Подойдя к окну и выглянув, Лука заметил, как за углом исчезают полы чьего-то пальто. «Господи, Господи, Господи», — твердил он сначала про себя, а потом вслух короткий возглас удивления. Лука сам не подозревал, что думает об этом, пока не услышал собственный голос.

Он выскочил из кабинета и галопом спустился по лестнице. Улица перед зданием была пуста, но он видел, в какую сторону направилось пальто. Лука погнался за ним, ощущая бурный прилив энергии, — такое же чувство порой охватывало его в детстве, когда он бросал любое занятие, опрометью бежал на луг позади дома, изо всех сил запускал вдаль теннисный мяч и мчался вдогонку. Сворачивая за угол, он хлопнул ладонью по парковочному счетчику и увидел в конце квартала пальто, исчезающее за сверкающей серебристой витриной, и черный лакированный каблук ботинка, мелькнувший из-под полы. Лука удвоил скорость.

— Подождите! — крикнул он. — Подождите!

Он пробежал полулицы, когда человек в пальто повернулся и остановился в двух шагах от угла дома. Он стоял ровно, как придорожный столб, вытянув руку в сторону кирпичной стены, точь-в-точь ныряльщик, который держится за бечеву, и Лука заподозрил, что перед ним слепой, хотя и без темных очков и трости. Звук, который слышал Лука, сидя в кабинете, наверняка был постукиванием подошв по тротуару.

Он перешел на рысь, сокращая разрыв.

— Привет, — журналист все еще тяжело дышал после пробежки по лестнице. — Привет, меня зовут… — Он хватанул ртом воздух. — …Лука. Ох, Лука Симс.

Слепой склонил голову набок.

— Вы настоящий? — Он сделал ударение на слове «настоящий».

Было так приятно поговорить с кем-нибудь, что у Луки вырвался короткий, но искренний смех.

— А вы? — спросил он.

Лицо слепого напряглось.

— Вряд ли я способен ответить с уверенностью…

— Эй, — сказал Лука. — Возьмите меня за руку.

Слепой осторожно потянулся к ней. Его рука была сухой и мозолистой, особенно кончики пальцев. Она дернулась, когда Лука ее сжал.

— Ну вот, — сказал Лука. — Я настоящий. В общем, больше ничего не могу гарантировать.

Слепой кивнул, как бы говоря «да, сойдет», потом отдернул руку.

— А я и не думал, что здесь кто-то еще остался, — признался Лука, хотя теперь это казалось нелепым, совсем как ночной кошмар, который утратил силу, едва взошло солнце.

Слепой спросил:

— Что случилось? Объясните мне.

— Могу лишь предположить. — Лука тут же заговорил как репортер. — Похоже, что мир — тот, другой, я имею в виду — подходит к концу. Судя по тому, что я слышал, там завелся какой-то вирус, который уничтожил большую часть людей. Может быть, даже всех, не знаю. Когда они умирают, мы уходим. Должно быть, таков порядок. Но учтите, это не более чем теория. По-прежнему непонятно, почему мы оба здесь.

— Я пришел сюда через пустыню, — сказал слепой.

Вечером, невесомо устроившись на кушетке, точь-в-точь воздушный змей, который ловит ветер, он в очередной раз рассказал свою историю. Он допил остатки красного вина и доел фетуччини, приготовленные Лукой. Слепой рвал салфетку на крошечные кусочки и складывал их на ладони.

— Я думал сначала, что это просто свистит ветер. Я не сразу расслышал стук…

Слепой повторял это уже в шестой или седьмой раз, и Лука вновь издал негромкий одобрительный звук. Ему не хотелось отпускать слепого или оставлять его одного даже на насколько секунд, которые потребовались бы, чтобы сполоснуть посуду и убрать остатки еды. Он боялся, что собеседник исчезнет.

— Весь песок… он постоянно двигался, — продолжал слепой. Он сомкнул ладони, и кусочки бумаги словно конфетти посыпались на пол.

Они разговаривали еще долго после захода солнца. Потом Лука предложил гостю заночевать на кушетке; поскольку было поздно, тот согласился.

Лука полночи лежал без сна, прислушиваясь к чужому дыханию.

На следующее утро слепой никуда не делся — он сидел на кушетке и ощупывал кусок дерева в форме крыла, который Лука выудил из реки. Он свернул одеяло, которое дал ему хозяин, и уложил на подушку. Услышав, как Лука зашел в комнату, слепой сказал:

— Думаю, нас должно быть больше.

— Нас?

— Людей, которые остались в городе.

— Почему вы так считаете?

Слепой долго молчал.

— Инстинкт.

Лука был склонен согласиться, хотя и не мог объяснить причину. С той минуты как он услышал постукивание за окном, он искал источник каждого необычного звука, будь то падение желудя с дуба или потрескивание льда в холодильнике. Лука удерживал эти звуки в памяти, пока не убеждался, что все еще способен определить их происхождение. Тогда он подходил к окну или шел на кухню, просто чтобы удостовериться. Как будто всякий звук, не считая ветра, пения птиц или плеска реки, был по определению произведен человеком. Лука представлял себе сотни людей по всему городу, которые любой ценой стараются пробиться сквозь стену одиночества, понятия не имея, есть ли тут кто-нибудь еще. Сотни лиц за сотнями окон. Сотни пальто, исчезающих за сотнями углов. Он решил, что будет продолжать поиски, пока не найдет последнего.

Они провели целый день, ища хоть кого-нибудь. Лука попытался взять слепого под руку, когда они вышли на улицу, но тот отказался, ответив:

— Человек, который так далеко забрался, не нуждается ни в чьей помощи.

Он ориентировался, ведя рукой по стене зданий, мимо которых они проходили, и прислушиваясь к шарканью своих жестких подметок по тротуару.

Они начали с дома, в котором жил Лука, и двинулись вперед кругами.

— Нужно ждать на одном месте, — возразил слепой. — Другие тоже будут искать.

И он был прав — кто-нибудь запросто мог пройти мимо дома в их отсутствие, но Луке слишком не терпелось, чтобы сидеть на месте. Он предпочел попытать счастья.

Они миновали улицу за улицей, слепой кричал: «Эй!», а Лука — «Кто-нибудь!» через каждые десять–двадцать шагов.

— Эй! Кто-нибудь! Эй! Кто-нибудь!

Они миновали автобусные остановки, пустые магазины, сотни покинутых машин — некоторые из них стояли прямо посреди дороги. На тротуаре лежали раскрытые книги, сумки с продуктами и даже чемоданы и рюкзаки. Они нашли скейтборд, который катался туда-сюда в сточной канаве, подгоняемый ветром. Но людей не было. До Луки дошло, что сегодня первое утро за много лет, когда он так и не закончил выпуск «Симсова листка». Хотя единственным вновь обретенным читателем был слепой — он точно не сумел бы прочесть газету, — Лука на мгновение почувствовал себя ребенком, который забыл сделать домашнее задание. С давних пор он был уверен: где-то за спиной всегда стоит учитель.

Время шло, и они со слепым, описывая спирали, все удалялись и удалялись от стартовой точки, пока с одной стороны не показалась река, а с другой — окрестности района оранжерей. Мягкая голубизна неба начала темнеть. Тогда они вернулись и решили, что слепой переночует у Луки и сегодня. И завтра. И послезавтра. Он останется, пока они не обнаружат кого-нибудь — ну или пока их самих не найдут.

Лука понятия не имел, где слепой жил до сих пор. Казалось, он не относился к числу людей, у которых есть домашние животные или ценное имущество, за которым нужно приглядывать. Лука не удивился бы, узнав, что слепой каждую ночь проводил в разных местах: на кушетке, на ковре или на полу в зависимости от того, где посчастливилось обрести ночлег.

Он проснулся рано на следующее утро, почуяв запах еды, и пошел на кухню.

Слепой, найдя в холодильнике банку масла, укладывал тесто в снабженную шарнирами металлическую вафельницу. Масло шипело и темнело, вытекая через край.

— Между прочим, вы разговариваете во сне, — заметил слепой.

Луке казалось, что он вошел совершенно бесшумно.

— Правда? И что я говорил?

— «Они еще здесь». «Это лучшее, что я когда-либо делал». Ну и все такое.

Лука ненадолго задумался.

— Понятия не имею, что это значит.

Он съел целую тарелку вафель, на диво хорошо приготовленных, — хрустящая коричневая кромка и мягкая середина — а потом они снова отправились в город и обошли те же места, что и накануне, но на сей раз по прямой, а не по спирали, чтобы убедиться, что они никого не пропустили. Пришлось укрыться под навесом винного магазина, чтобы переждать очередную внезапную грозу, но дождь продолжался всего несколько минут, а потом они опять пустились в путь.

Лишь вечером они нашли третьего.

* * *

Ее звали Минни Ригс, и они заметили, как она мерила перчатки за окном дешевого магазина. Она испугалась и схватилась за сердце, когда Лука постучал в стекло, но тут же выбежала на улицу, восклицая:

— Слава Богу! Слава Богу!

Она как будто хотела обнять обоих, но вместо этого, впрочем, лишь на мгновение коснулась их рукавов. Минни сказала, что провела в городе всего неделю, когда ее единственные соседи по дому, русская старушка и ее сын, даже старше Минни, словно провалились в тартарары. С тех пор она не видела ни души. Последние несколько дней она блуждала по своему району, наблюдала, как птицы перепархивают с крыши на крышу, и стучала в чужие двери в надежде найти незапертую. Она побывала в десятках пустых магазинов и квартир, изучила груды одежды, стопки старинных карт и витрины, полные украшений. В чьем-то крашеном деревянном сундуке Минни нашла целую библиотеку старых книг и последние две ночи читала одну из них.

— Что именно? — спросил Лука.

— «Мастер и Маргарита».

— А, Булгаков. Очень люблю.

— И я, — ответила Минни. Она поднесла большой и указательный пальцы к уголкам губ, как будто пытаясь стереть с них улыбку и нахмуриться. Наверное, нервный тик, подумал Лука, наблюдая за ней.

Слепой, который стоял, привалившись к стене, снял ботинок и постучал по нему, вытряхивая камушек, потом снова надел.

— Холодает, — вдруг сказал он. Ну конечно, ведь солнце садилось. Свет еще озарял верхушки деревьев, но стволы и нижние ветки, похожие на строительные леса, были словно отсечены от них густыми тенями. У Луки помутилось в глазах, он мог разглядеть лишь самые верхние ветви. Они казались узорами, плывущими в небе.

Минни тронула его за руку и спросила:

— С вами все в порядке?

— А что?

— Вы так выглядите, как будто сейчас упадете в обморок.

— Правда? Я просто устал ходить, наверное. Устал и проголодался. Мы ничего не ели с утра.

— Хм. Слушайте, а пойдемте ко мне, — предложила она. — Не хочу… как это… навязываться. Торопить события. Но сейчас мне лучше не терять вас из виду. Я живу тут рядом, за углом, — с надеждой сказала Минни, указывая пальцем.

Лука и слепой зашли в крошечную квартирку на первом этаже бывшей школы, где из мебели были только складные стулья и кофейный столик. Минни сварила кофе, а потом, когда они поели и сложили посуду отмокать в раковине, хозяйка постепенно подвела их к разговору о переходе и о мире живущих. Она хотела знать, как они умерли.

— Автокатастрофа, — сказал Лука. — Я всегда знал, что погибну в аварии. Именно так и произошло. Я ехал по скоростному шоссе и врезался в бетонный разделитель, так что машина разлетелась на кусочки. Как будто мое тело остановилось, а остальная часть меня продолжала двигаться. Почти как во сне. Даже дождя не было. Я просто потерял управление.

— А вы? — спросила Минни у слепого.

— Я умер от старости, — ответил тот после короткого молчания, вызванного, как и все его паузы, то ли задумчивостью, то ли забывчивостью (Лука не мог понять). — От старости и пренебрежения.

Снаружи сгущались сумерки, и лампа в квартире, которая всего час назад казалась такой тусклой, теперь сияла как миниатюрное солнце.

— А что случилось с вами? — спросил Лука у Минни.

— То же, что и с остальными, — ответила она. — «Мигалка».

Казалось, она не хотела пускаться в подробности, и Лука не стал настаивать.

Он, впрочем, и так знал большинство деталей. Быстро прогрессирующая болезнь, которая начиналась с зуда в глазах. Массовое бегство населения из городов и с побережий. Грабежи и вандализм. Отчаяние и жестокость. За последние несколько недель он опубликовал в газете не меньше сотни интервью, и суть всякий раз была одна и та же.

Разговор увял, и все трое сидели тихо, прислушиваясь, как капает вода из крана. С шелестящим гулким звуком капли падали на край металлической сковородки, пока та наконец не сдвинулась и не сползла в мыльную воду.

Через некоторое время Минни извинилась и сказала, что ненадолго приляжет. Она хотела дочитать книгу.

— Осталось всего двадцать страниц. Это быстро. Вы ведь не возражаете?