Краткая история смерти

Кевин Брокмейер

Краткая история смерти

Моему отцу

Некоторые африканские племена подразделяют людей на три категории: тех, кто живет сейчас, саша и замани. Те, кто умер недавно и пребывал на земле в одно время с живущими поныне, — это саша, живущие мертвые. Их нельзя назвать совершенно мертвыми, потому что они живут в памяти оставшихся, которые могут их мысленно представить, запечатлеть посредством искусства или «вызвать к жизни» с помощью рассказа. Когда умирает последний человек, знавший своего предка, тогда предок покидает саша, становясь замани, мертвецом. Замани, обобщенные предки, не уходят из памяти, но, наоборот, почитаются. Многих… можно назвать по имени. Но они — не живущие мертвые. В этом разница.

Джеймс Лоуэн. То, о чем врал мой учитель

1

ГОРОД

Когда слепой пришел в город, то заявил, что пересек пустыню, в которой песок был живым. Он сказал, что умер, а потом — раз! — оказался в пустыне. Он твердил об этом каждому, кто готов был слушать, и наклонял голову, улавливая звук шагов. Из его бороды дождем сыпался красный песок. Слепой сказал, что пустыня, бесплодная и безлюдная, шипела на него, как змея. Он шел день за днем, пока дюны не разверзлись под ногами и не превратились в волны, которые вздымались вокруг и хлестали его в лицо. Затем все стихло, и послышалось биение, похожее на стук сердца. Этот звук был отчетливее тех, что он когда-либо слышал. Слепой сказал: лишь тогда, ощущая всей кожей уколы миллионов песчинок, похожих на крошечные острия стрел, он по-настоящему осознал, что умер.

Джим Сингер, владелец закусочной в районе монумента, сказал, что у него закололи кончики пальцев, а потом он перестал дышать.

— Это все сердце, — настаивал он, решительно хлопая себя по груди. — Меня накрыло в собственной постели.

Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, то оказался в поезде вроде того, в каком маленькие дети катаются кругами в парке аттракционов. Рельсы вели через густой лес из золотисто-коричневых деревьев, но на самом деле это были не деревья, а жирафы, чьи длинные шеи словно ветви тянулись в небо. Поднявшийся ветер сдувал пятна с их спин. Они кружились вокруг, вращаясь и пропадая позади поезда. Джим далеко не сразу понял, что пульсирующий звук, который он слышит, — это не стук колес.

Девушка, которая любила стоять под тополем в парке, сказала, что после смерти оказалась в океане цвета сушеной вишни. Некоторое время вода несла ее тело, а она лежала на спине, описывая хаотичные круги и напевая обрывки популярных песен, какие только могла припомнить. Но потом послышался раскат грома, облака расступились, и вокруг начали сыпаться шарикоподшипники — десятками тысяч. Она глотала их, пока хватало сил, сказала девушка, поглаживая потрескавшийся ствол тополя. Глотала, сама не зная зачем. Она наполнилась ими, как мешок, и медленно погрузилась в толщу океана. Мимо проносились стаи рыб, их синие и желтые чешуйки были единственными яркими пятнами в воде. И вокруг она слышала этот звук — тот же, что и остальные люди — размеренное биение гигантского сердца.

Истории, которые прибывшие в город рассказывали о переходе, были столь же разнообразны и замысловаты, как их жизни, исчислявшиеся десятками миллиардов. Куда причудливее, чем другие рассказы — о собственной смерти. В конце концов способов умереть не так уж много — человека подводит либо сердце, либо голова, либо над ним одерживает верх какой-нибудь из новейших недугов. Но во время перехода каждый следует своим путем.

Лев Пэйли наблюдал, как его атомы рассыпаются, словно мраморные шарики, и разлетаются по всей вселенной, а затем вновь собираются вместе из ниоткуда. Ханбинь Ли сказал, что проснулся в обличье тли и провел жизнь в мякоти одного-единственного персика. Грациэла Кавазос утверждала, что «пошла снегом» — и более ни слова! — и застенчиво улыбалась, если слушатели требовали подробностей.

Двух похожих рассказов не бывало. Но тем не менее в них всегда присутствовал пульсирующий звук, похожий на бой барабана.

Некоторые клялись, что он не пропал и после перехода, — мол, если сосредоточиться на нем и не отвлекаться, можно услышать слабые отзвуки в любом городском шуме, будь то тормоза и клаксоны, колокольчики на дверях ресторанов или шлепанье обуви по тротуарам. Группы людей собирались в парках и на крышах, просто чтобы послушать этот звук, и сидели тихонько, спиной друг к другу. «Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум». Все равно что внимательно следить за птичкой, которая взлетает в небо, уменьшается и наконец исчезает, превращаясь в точку.

Лука Симс нашел старый мимеограф в первую неделю своего пребывания в городе и решил издавать газету. Каждое утро он стоял перед кофейней на Ривер-роуд, раздавая свежеотпечатанные экземпляры. В одном из выпусков «Новостей и размышлений Л. Симса» — или «Симсова листка», как его называли запросто, — он затронул причину упомянутого звука. Не менее двадцати процентов людей, опрошенных Лукой, заявили, что по-прежнему слышат загадочный стук после перехода, и почти сто процентов согласились, что больше всего он напоминает биение сердца и не может быть ничем иным. Вопрос заключался в том, откуда он доносится. Ведь их собственные сердца уже перестали биться. Старик Махмуд Касим утверждал, что это не настоящий стук сердца, а просто запавший в память звук, который по-прежнему звучал в ушах, именно потому что он так долго слышал его и не обращал внимания. Женщина, торговавшая браслетами у реки, сказала, что это — биение сердца в центре мироздания, ярком и бурном месте, где она оказалась по пути в город. «Что касается автора, — подводил итоги репортер, — то он придерживается мнения большинства. Я всегда считал пульсирующий звук, который мы слышим, биением сердца тех людей, которые еще живы. Живые содержат нас в себе, как раковина — жемчуг. Мы живем, лишь покуда нас помнят». Метафора была несовершенная, и Лука это сознавал — ведь жемчуг сохраняется гораздо дольше устрицы. Но первое правило газетного бизнеса гласит: помни о дедлайнах. Лука уже давно перестал стремиться к совершенству.

С каждым днем в городе оказывалось все больше людей, и тем не менее им находилось место. Иной, идя по улице, которую знал много лет, вдруг обнаруживал новое здание или целый квартал. Карсон Маккофрин, шофер черного блестящего такси, одного из тех, что мелькали на улицах, был вынужден еженедельно перечерчивать карты. Двадцать, тридцать, пятьдесят раз в день он подбирал пассажира, который только что прибыл в город, и вез его в район, о котором он, Карсон, до сих пор ни разу не слышал.

Люди прибывали из Африки, Азии, Европы и обеих Америк. Из переполненных метрополисов и с маленьких островов, затерянных среди океана. Вот чем заняты живущие — они умирают. Был один престарелый уличный музыкант, который принялся играть сразу по прибытии в город, извлекая медленные и печальные вздохи из своего аккордеона. Был молодой ювелир, который открыл магазин на углу Мэйпл и Кристофер-стрит и стал продавать серебряные подвески, украшенные бриллиантами. Джессика Оферт держала собственный ювелирный магазин на том же углу более тридцати лет, но, кажется, не жаловалась на новоприбывшего — она даже приносила ему каждое утро черный кофе, распивала вместе с ним в гостиной и сплетничала. Ее удивляло, что он совсем молод — что многие мертвые в те дни были молоды. Огромное количество детей, которые катались на скейтбордах или пробегали под ее окнами по пути на игровую площадку. Один из них, мальчик с клубничными пятнами на щеках, играя, делал вид, что лошадки-качалки — это настоящие лошади, те самые, которых он расчесывал и кормил на ферме, перед тем как все погибли во время бомбежки. Другой любил кататься с горки, раз за разом с шумом спрыгивая наземь, — он думал о родителях и двух старших братьях, которые были еще живы. Он видел, как они исцелились от той самой болезни, которая медленно засосала его самого, и не любил об этом говорить.

Так было во время войны, хотя каждый с трудом припоминал, какой именно.

Время от времени кто-нибудь из мертвых — из недавно завершивших переход — принимал город за рай. Но заблуждение быстро развеивалось. Что за рай с оглушительными гудками мусоровозов по утрам, с жевательной резинкой на тротуарах, с запахом гниющей на берегу рыбы? С другой стороны, разве в аду бывают булочные, кизил и безоблачные дни, от которых буквально волосы встают дыбом? Нет, город не был ни раем, ни адом, и он уж точно не был «жизнью». Таким образом, он являлся чем-то еще. Все больше и больше людей соглашались, что это — продолжение жизни, нечто вроде пристройки к дому, и что они остаются здесь, лишь пока пребывают в памяти живущих. Когда умрет последний человек, знавший их, они перейдут на следующий этап, каким бы он ни был. Да, большинство обитателей города уходили, пробыв здесь шестьдесят или семьдесят лет, и, хотя теория оставалась недоказанной, подобные исчезновения, несомненно, подкрепляли ее. Ходили байки о людях, которые прожили в городе намного дольше, целые века, но такие истории существовали повсюду и во все времена, и, кто знает, стоит ли им верить?

В каждом районе было свое место сборищ, где люди сходились, чтобы посудачить о том свете. Например, колоннада возле монумента и «Единственная таверна» в районе складов, а неподалеку от зеленной, в районе оранжерей, — «Русская чайная» Андрея Калатозова. Калатозов разливал заваренный чай из медного самовара в маленькие фарфоровые чашечки, которые подавал на полированных деревянных подставках. Жена и дочь умерли за несколько недель до него — они погибли, когда взорвался фугас, найденный в саду. В ту минуту, когда это произошло, он наблюдал за ними в кухонное окно. Лопата жены стукнула обо что-то металлическое, настолько проржавевшее после сотни лет, проведенных под землей, что Андрей даже не понял, в чем дело, пока эта штука не взорвалась. Через две недели он приставил бритву к горлу в надежде воссоединиться с семьей на небесах. И разумеется, жена и дочь были здесь, они улыбались и принимали пальто у дверей чайной. Нарезая лимон ломтиками и укладывая на блюдце, Калатозов смотрел на родных — счастливейший человек в этом доме, да и в любом другом. Возможно, город не был раем, но Калатозову хватало. С утра до вечера он слушал посетителей, рассказывавших последние новости о войне. Американцы на Дальнем Востоке продолжают военные действия. Как и Китай, Испания, Австралия и Нидерланды. В Бразилии изобрели очередной мутагенный вирус, способный противостоять новейшим антитоксинам. А может быть, в Италии. Или в Индонезии. Слухов ходило так много, что никто не мог сказать наверняка.

То и дело в центре какого-нибудь сборища — в чайной, в «Таверне», на речном рынке или у колоннады — возникал человек, умерший всего пару дней назад, и целые толпы мертвых собирались вокруг, толкаясь и требуя рассказов. Всегда слышалось одно и то же: «Где вы жили? Есть новости из Центральной Америки? Правда то, что говорят про ледники? Я пытаюсь что-нибудь узнать про моего двоюродного брата, он жил в Аризоне, его звали Льюис Зейглер… Что там на африканском побережье? Вы знаете? Знаете? Пожалуйста, расскажите нам что-нибудь, хоть что-нибудь».

Киран Пател почти век продавала четки туристам возле бомбейского отеля. Она сказала, что в той части света, где она жила, путешественников становится все меньше и меньше, но это, в общем, не страшно, потому что от пресловутой части света не так уж много осталось. Четки из слоновой кости, которыми она торговала в молодости, из редких вещиц сделались уникальными и наконец совершенно недоступными. Немногочисленные уцелевшие слоны оказались в клетках, в зоопарках других стран. За несколько лет до смерти Киран «подлинные четки из слоновьей кости» представляли собой бусы из кремовой пластмассы, которые десятками тысяч изготовляли на корейских фабриках. Впрочем, это тоже было не важно. Туристы, которые останавливались возле ее лотка, в жизни не заметили бы разницу.

Джеффри Фоллон, шестнадцати лет, из Парк-Фоллс, штат Висконсин, сказал, что бои еще не продвинулись в глубь материка, в отличие от бактерий, и он тому живое доказательство. «Ну не живое, но все-таки доказательство», — поправился он. Сначала врагами называли пакистанцев, потом аргентинцев и турок, а затем он утратил нить. «Что вы хотите от меня услышать? — спросил он, пожимая плечами. — Больше всего я скучаю по своей девушке». Ее звали Трейси Типтон, и она своими неровными передними зубами что-то такое делала с мочками его ушей, отчего у Джеффри все тело напрягалось и гудело, как гитарная струна. Он особо не задумывался о своих мочках до того самого дня, когда Трейси впервые сжала их губами, но после смерти Джеффри только об этом и вспоминал. Кто бы мог подумать?

Человек, который целыми часами катался вверх-вниз на эскалаторе в торговом центре на Гиндза-стрит, не назвал своего имени. Когда его спросили, что было с ним незадолго до смерти, он лишь энергично кивнул, хлопнул в ладоши, сказал «бум» и пошевелил пальцами, словно изображая падающие конфетти.

Огромные здания из стали и пластика, стоявшие в центре города, со сверкающими стеклами, которые отражали все просветы между облаками, через пару сотен кварталов сменялись каменными, кирпичными и деревянными домами. Впрочем, это происходило постепенно, и улицы были настолько оживленны, что человек порой шел часами, прежде чем понимал, что архитектура вокруг изменилась сама собой. По обе стороны дороги стояли кинотеатры, спортзалы, магазины стройматериалов, караоке-бары, спортивные площадки с баскетбольными кольцами и лотки с фалафелем. В городе были библиотеки и табачные лавочки, магазины нижнего белья и прачечные. И сотни церквей — точнее сказать, сотни в каждом районе, пагоды, мечети, часовни и синагоги. Они стояли, втиснувшись между овощными рынками и видеосалонами, устремляя высоко в небо кресты, купола и минареты. Некоторые из мертвых, сказать по правде, отказались от прежних религиозных убеждений, возмутившись оттого, что посмертие, так называемое «великое инобытие», вовсе не походило на то, что обещали им в обмен на ревностное поклонение. Но на каждого человека, утратившего веру, находился какой-нибудь незыблемо верующий — или уверовавший после смерти. Причина была простая: никто не знал, что случится с ним, когда срок пребывания в городе подойдет к концу; если ты умер и не встретился с Богом, — это еще не причина полагать, что встреча так и не произойдет.

Такова была философия Хозе Тамайо, который раз в неделю добровольно исполнял обязанности сторожа в церкви Святого сердца. Каждое воскресенье он стоял у западной двери, пока не заканчивалась последняя месса и толпа не выходила в город, после чего подметал пол, протирал скамьи и алтарь и пылесосил подушки, на которых преклоняли колени причастники. Закончив, он осторожно спускался по семнадцати ступенькам (на лестнице обычно стоял слепой, рассказывая о своем переходе через пустыню) и шел домой, через улицу. Некогда, во время футбольного матча, Хозе повредил колено и с тех пор чувствовал боль чуть выше сустава всякий раз, когда вытягивал ногу. Даже после смерти травма не прошла, и он не любил ходить слишком далеко. Именно поэтому Хозе предпочел помогать в церкви Святого сердца: она была самой ближней к дому. На самом деле он вырос в методистской семье и принадлежал к единственной некатолической конгрегации Хуан-Тулы. Он часто вспоминал, как вместе с приятелями по воскресной школе украл шесть банок газировки из церковной кладовой. Мальчишки услышали шаги учителя и закрыли дверь; тонкий лучик света пробивался сквозь щель, озаряя ручку тележки, нагруженной складными стульями. Их было штук сорок или пятьдесят, длинная, тесно переплетенная конструкция. Хозе помнил, как смотрел на тележку и прислушивался к шагам учителя, а на языке и нёбе у него играли, шипели и лопались пузырьки минералки.

Мертвые часто удивлялись подобным воспоминаниям. Порой люди жили неделями и месяцами, не думая о доме и улице, где они выросли, об удачах и постыдных провалах, о работе, о привычном распорядке вещей, об увлечениях, медленно поглощавших жизнь… а потом какой-нибудь маленький, совершенно неуместный эпизод по сто раз на дню будоражил их мысли подобно рыбе, которая бьет хвостом по поверхности озера.

Старуха, которая клянчила четвертаки в метро, вспомнила, как однажды ела крабовые пироги и хрен на причале в Чесапикском заливе. Мужчина, который зажигал газовые фонари возле театра, вспомнил, как некогда в супермаркете вытащил банку консервированных бобов с самого низа пирамиды и ощутил до смешного странную гордость, когда остальные жестянки не свалились. Андреас Андреопулос, в течение сорока лет писавший коды к компьютерным играм, когда-то подпрыгивал, чтобы сорвать с дерева листок, и открывал модные журналы, чтобы понюхать вклейки с духами, и писал свое имя на запотевшей стенке бокала с пивом. Бесформенные, тайные воспоминания переполняли его. Они казались весомее, чем следовало ожидать, как будто именно в них крылась подлинная суть жизни Андреаса. Иногда он подумывал написать автобиографию, сплошь составленную из этих крошечных фрагментов, которые вытеснили воспоминания о работе и семье, и оставить за кадром все остальное. Он писал бы от руки, на листах линованной бумаги. Больше Андреас не собирался садиться за компьютер.

Кое-где в городе собирались такие толпы, что нельзя было двинуться, не прижавшись к чужому животу, плечу и бедру. По мере того как росло число умерших, количество подобных мест увеличивалось. В городе вполне хватало свободного пространства для всех обитателей, но когда людям хотелось собраться вместе, они предпочитали определенные места — и чем населеннее становился город, тем многолюднее становились эти точки. Любители уединения научились их избегать. Если они хотели побывать на площади у монумента или полюбоваться фонтанами, приходилось ждать, когда население уменьшится, — так всегда случалось во время войны, чумы или голода.

Парк у реки, с рядами белых беседок и длинной полосой травы, был самым людным местом в городе. Продавцы воздушных змеев и безалкогольных напитков толпились на тротуарах, каменные седловинки делили воду на десятки изящно закругленных бухточек. Настал день, когда из одной беседки, шатаясь, вышел мужчина с густой седой бородой и целой гривой лохматых волос и начал слепо тыкаться в прохожих. Он явно не осознавал, где находится, и те, кто видел его, не сомневались, что бородач только что завершил переход. Он оказался вирусологом по профессии. Последние пять дней он провел, лазая по ветвям огромного клена, и его одежда, пропитанная кленовым соком, прилипла к телу. Казалось, он думал, что все находившиеся в парке тоже были на дереве вместе с ним. Когда кто-то поинтересовался, как он умер, вирусолог набрал воздуху и мгновение помедлил, прежде чем ответить:

— Да, да, я умер. Приходится напоминать самому себе. Они все-таки это сделали, сукины дети. Нашли способ всех уничтожить… — Он вытряхнул из бороды сосульку застывшего сока. — Кто-нибудь из вас слышал какой-то стук внутри дерева?

Вскоре после этого город начал пустеть.

* * *

Небольшой офис «Новостей и размышлений Симса» был одним из старейших зданий в городе, выстроенным из шоколадного кирпича и массивного серебристого гранита. С верхних этажей спускались пряди бледно-желтого мха, свисая до самой притолоки над входной дверью. Каждое утро, когда Лука Симс стоял за мимеографом, солнечные лучи пробивались сквозь растения, занавесившие окно, и комната наполнялась теплым маслянистым светом.

К семи часам он обычно отпечатывал несколько тысяч экземпляров и шел к кофейне на Ривер-роуд, где раздавал газету прохожим. Ему нравилось думать, что каждый человек, взявший «Симсов листок», прочтет его и передаст другому, который, в свою очередь, также прочтет и передаст другому, и так далее, но Симс знал, что это иллюзия, потому что по пути домой неизменно замечал как минимум несколько экземпляров в урнах — бумага постепенно разворачивалась на солнце. И все-таки для Луки было в порядке вещей заглянуть в кофейню и увидеть двадцать-тридцать голов, склоненных над свежим «Листком». В последнее время он стал писать меньше о городе и больше о мире живых — сведения он черпал из интервью с новоприбывшими, большинство которых стали жертвами так называемой «эпидемии». Симс заметил: они энергично моргали, щурились и терли глаза. Интересно, было ли это как-то связано с вирусом, который их убил?

Лука каждый день видел в окно кофейни одни и те же лица. «Сотни зараженных в Токио. Новые эпицентры заболевания обнаружены в Йоханнесбурге, Копенгагене, Перте». Элисон Браун, который готовил выпечку на кухне, всегда ждал ухода Луки, прежде чем просмотреть заголовки. Его жена была поэтессой, из тех, кто любит слоняться вокруг с раздраженным лицом, пока жертва читает написанное за день. Поэтому больше всего Элисону досаждало ощущение, что за ним наблюдают. «Инкубационный период — меньше пяти часов. Заразившиеся в полдень умирают в полночь». Шарлотта Сильвен попивала кофе и изучала газету в поисках упоминаний о Париже. Она по-прежнему считала его своей родиной, хотя не была там пятьдесят лет. Однажды она увидела в первом абзаце слово «Сена» и невольно стиснула газету в руках, но это оказалась всего лишь опечатка в слове «сиена», так что Шарлотте не суждено было вновь увидеть родной город. «Вирус передается воздушным и водным путем. Два миллиарда умерших в Азии и Восточной Европе». Ми Матсуда Рю обожала играть в слова. Она прочитывала «Симсов листок» дважды каждое утро, один раз ради удовольствия, а другой — ища скрытые загадки, будь то палиндромы, анаграммы, буквы ее собственного имени, вписанные в другие слова… Она всегда безошибочно разгадывала подобные ребусы. «„Двадцатичетырехчасовой вирус“ пересекает Атлантику. Смертность — почти сто процентов».

Те, кто ходил по городу, стучась в двери горожан, начали замечать нечто необычное. Евангелисты и коммивояжеры, манифестанты и переписчики населения — все они твердили одно и то же: число мертвых сокращается. Появились пустые комнаты и пустые дома, которые всего несколько дней назад кишели людьми. Не то чтобы люди перестали умирать. Наоборот, они умирали чаще, чем прежде. Прибывали тысячами и сотнями тысяч ежечасно, ежеминутно, целыми домами, школами, районами. Но на каждого человека, совершившего переход, приходилось двое-трое исчезнувших. Рассел Хенгли, который продавал метлы из кедровых веток, перевязанных нейлоновой бечевкой, сказал, что город похож на дырявую кастрюлю. «Сколько воды в нее ни лей, все равно выльется». Лоток с метлами стоял в районе монумента. Рассел продавал их прохожим, количество которых в те дни измерялось максимум сотнями. Если единственный вариант существования, дарованный им, обеспечивался памятью живущих, как полагал Рассел, что же будет, когда в городе соберутся все, кто еще жив? Что будет, размышлял он, когда «тот свет», то есть мир живых, опустеет?

Несомненно, город менялся. Люди, умершие от эпидемии, приходили и уходили очень быстро, иногда задерживаясь в городе всего на несколько часов, совсем как весенний снег, который ночью покрывает землю и тает, едва восходит солнце. Некий мужчина прибыл в «сосновый район» утром, нашел пустой магазин, написал цветным мелом объявление на стекле («Шерман. Починка часов. Быстро и дешево. Скоро откроется»), потом запер дверь, ушел и не вернулся. Другой сказал женщине, с которой провел ночь, что сходит на кухню попить воды, а когда через несколько минут она окликнула гостя, никто не отозвался. Женщина обыскала всю квартиру. Окно над туалетным столиком было открыто, как будто он спустился с балкона, но его так и не нашли. Однажды солнечным ветреным вечером все население маленького тихоокеанского острова появилось в городе, собравшись на верхнем этаже парковки, и исчезло к концу дня.

Но именно люди, пробывшие в городе дольше прочих, сильнее всего ощущали перемены. Хотя никто не знал, сколько времени им отпущено и когда оно придет к концу, обычно люди впадали в определенный ритм, к их услугам были некоторые вещи, которые следовало ожидать: после перехода человек находил дом, работу, друзей, проводил шестьдесят-семьдесят лет в городе. Семью не удавалось вырастить, поскольку здесь никто не старел, но всегда можно было просто собрать ее вокруг себя.

Мариама Эквенси поселилась на первом этаже маленького дома в «районе белой глины» и прожила там почти тридцать лет. Это была высокая худая женщина, которая так и не утратила манер подростка, ошеломленного и испуганного собственным созреванием. Она носила хлопковые батиковые платья цвета солнца на детских рисунках, так что соседи замечали ее приближение за несколько кварталов. Мариама работала воспитательницей в одном из многочисленных детских приютов. Она считала себя хорошим учителем, но плохим блюстителем дисциплины, и ей действительно частенько приходилось оставлять детей под присмотром других взрослых, а самой пускаться в погоню за ребенком, пытающимся удрать. Она читала детям помладше книжки о долгих путешествиях и животных, умеющих превращаться, а старших водила в парки и музеи и помогала делать уроки. Многие плохо себя вели и знали такие слова, от которых Мариама заливалась румянцем, но она считала, что подобные проблемы выходят за рамки ее способностей. Даже когда она притворялась сердитой, детям хватало ума догадаться, что она их все-таки любит. Это было затруднительное положение. В частности, один мальчик, Филип Уокер, удирал в магазин всякий раз, когда представлялась такая возможность. Его, казалось, весьма забавляло, когда воспитательница гналась за ним, пыхтя и отдуваясь; Мариаме никогда не удавалось схватить мальчишку, пока он не падал в изнеможении на тумбу или на скамейку, корчась от хохота. Однажды она, преследуя беглеца, завернула за угол, забежала в переулок, но так и не появилась с другого конца. Филип вернулся в приют через полчаса. Он не знал, куда делась Мариама.

Вилле Толванен играл на бильярде каждый вечер, в баре на углу Восьмой и Виноградной. Своих здешних приятелей он знал, еще когда был жив. При жизни, в Оулу, отправляясь в бар, они говорили друг другу одну и ту же фразу — нечто вроде строчки из песни: «Мы встретимся, когда я умру, в баре на этом углу». Один за другим, умирая, они приходили на угол Восьмой и Виноградной, неловко, колеблясь, входили в бар, замечали друзей за бильярдными столами, и так было, пока постепенно все они не воссоединились. Вилле умер последним из этой компании, и обнаружить знакомых здесь, в баре, ему было так же приятно, как и в юности. Он хватал их за руки, а они хлопали его по спине. Он настоял на том, чтобы поставить им выпивку. «Больше никогда…» — сказал он. Хотя Вилле не договорил, все поняли, что он имел в виду. Он ухмылялся, чтобы не расплакаться, и кто-то швырнул в него ореховой скорлупой, и Вилле ответил тем же, и вскоре весь пол был усыпан скорлупой, так что на каждом шагу раздавался хруст. В течение несколько месяцев после смерти Вилле неизменно проводил вечера за бильярдом, поэтому, когда однажды он не появился в баре, друзья пошли его искать. Они постучали в дверь комнаты над скобяным магазином, где он жил, и открыли замок углом игральной карты. Они нашли ботинки Вилле, наручные часы и пиджак, но сам он пропал.

Итон Хасс, вирусолог, не пил в барах — он предпочитал маленькую металлическую фляжку, которую носил на поясе, как бойскаут. Прежде чем умереть, он в течение тридцати лет следил за открытиями в своей области, читая журналы и слушая сплетни на конференциях, и иногда ему казалось, что все правительства, корпорации и фракции на свете создаются с одной-единственной целью — придумать идеальный вирус, который передается всеми возможными способами и распространяется среди людей, точь-в-точь как расширяется круг на воде, когда в лужу падает дождевая капля. Теперь ему стало ясно, что кто-то наконец преуспел и положил начало эпидемии. Но каким же образом вирус пустили в ход? Итон не мог этого понять. Рассказы новоприбывших были слишком немногочисленны и недостаточно точны. Однажды он заперся в туалете Художественного музея на Хай-стрит и разрыдался, выкрикивая что-то про воздух, воду и запасы продовольствия. Позвали охранника.

— Успокойся, мужик. Здесь, снаружи, полно воздуха и воды. Давай, отопри дверь, — охранник говорил медленно, самым что ни на есть успокаивающим тоном, но Итон лишь вопил: «Все! Все!» — и открывал краны один за другим. Больше от него ничего не добились, и, когда охранник через несколько минут выбил дверь, оказалось, что Итон исчез.

Как будто открылись врата или обвалилась стена — город выпускал своих мертвых. Они покидали его пределы, вскоре парки, бары и магазины совершенно опустели.

Однажды, незадолго до того как закрылся последний из ресторанов на его улице, слепой стоял на ступеньках церкви в ожидании случайного прохожего, готового выслушать рассказ о пустыне. За весь день никто не прошел мимо, и он уже гадал, не наступил ли конец раз и навсегда. Возможно, это случилось ночью, пока он спал, или рано утром, когда в течение полуминуты ему казалось, что он чувствует запах горящего меда. Послышалось несколько автомобильных гудков из разных концов города, минут через двадцать донесся скрип затормозившего поезда в метро — а потом ничего, кроме ветра, который пронесся между домами, замедлился и наконец стих. Слепой изо всех сил прислушивался, надеясь уловить голос или шаги, но не мог уловить ни единого человеческого звука.

Он приложил ладони рупором ко рту.

— Эй! — крикнул он. — Эй!

Никто не ответил.

Слепого охватил страх. Он приложил руку к груди, опасаясь, что биение, которое он слышал, исходило из его собственного сердца.

2

УБЕЖИЩЕ

Ветер дул двадцать три дня, сначала с востока, потом с юга, и в отдушинах раздавался долгий предсмертный стон. Время от времени ледяное дуновение прорывалось сквозь препятствия в виде перегородок и поворотов, и сотни прозрачных серых кристаллов разлетались по комнате, устилая стол и пол. Лори замирала за своим занятием и наблюдала, как они тают. Она впадала в уныние оттого, что это происходило так медленно. Обогреватели, видимо, работали на пределе, либо изначально барахлили и не подлежали починке. Потом отключится свет, а затем, если только она еще будет жива, истощатся съестные припасы. Куда ни кинь, всюду клин.

Проблемы начались примерно месяц назад, когда антенну сорвало с вышки. Они с Пакеттом и Джойсом по мере сил восстановили ее. Антенна представляла собой гибкий алюминиевый шест, скрытый внутри огромной спутниковой тарелки, и вокруг него скопился толстый слой снега и льда. Из-за ветра температура на пару дней поднялась выше отметки замерзания — из-за того самого дурацкого ветра, который медленно подтапливал шельфовый ледник под ними, — и груды снега и льда, соскользнув с тарелки одним гигантским куском, увлекли антенну с собой.

Вот так все и произошло. До чертиков глупо.

И почему эту штуку не сделали из термогенного металла? Или в отсутствие иных вариантов отчего ее не установили так, чтобы она не забивалась снегом? Или, на худой конец, почему их не снабдили оборудованием, которое могло понадобиться для починки? Иногда Лори казалось, что экспедицию от начала до конца снаряжали макаки. Но нет. Ее спланировала и спонсировала, целиком и полностью, корпорация «Кока-кола» в качестве одновременно рекламной акции и научной экспедиции в зависимости от того, что вы прочли — внутреннюю документацию или пресс-релиз.

Идея заключалась в том, чтобы послать в Антарктику группу исследователей для разработки методов применения полярного льда в создании безалкогольных напитков. Ледники и так уже в конце концов таяли, огромное количество воды стекало в океан, и корпорация решила извлечь из этого пользу, пока имелась такая возможность. Вот чем они объясняли свой поступок. Рекламный отдел даже придумал новый слоган: «Кока-кола — из самой свежей воды на планете!», который через пару лет, если «пойдет», собирались превратить в «Кока-кола — вот это свежесть!».

Предполагалось, что экспедиция продлится полгода. На предварительном совещании выбрали Майкла Пакетта, полярного специалиста, Роберта Джойса, специалиста по безалкогольным напиткам, и Лори, специалиста по дикой природе. Заспорили о том, называть ли ее специалистом по «дикой природе» или «по животному миру» — вообще можно ли назвать Антарктику «дикой», как, скажем, Амазонку в конце прошлого века? — но дебаты прекратились, когда кто-то предложил воспринимать это слово в его изначальном смысле, как неокультуренный или обделенный вниманием регион. Поэтому фотография Лори, появившаяся во всех газетах, — малоприятная фотография, на которой она засовывала нижнее белье в парусиновую сумку военного образца, — вышла под заголовком «Лори Берд, специалист по дикой природе, готовится к долгой зиме». Ее первый возлюбленный был профессором журналистики, и она была прекрасно осведомлена об ухищрениях, с помощью которых редакторы высмеивают сюжеты, которые считают нелепыми. Даже теперь, когда холод все крепче стискивал хижину в своих объятиях, Лори чувствовала, что краснеет при одной лишь мысли об этом.

Фотографии. Дикая жизнь. Макаки.

В какой-то старой рекламе семейство обезьян потягивало колу на Рождество. Лори не сомневалась, что в детстве видела нечто подобное по телевизору.

Во всяком случае, вскоре после того как антенна отлетела от тарелки — точнее говоря, два дня назад, — радио в последний раз издало «белый шум», выплюнуло несколько нечленораздельных слогов и замолчало. И почему она постоянно перебирает подробности?.. Интернет и телефонная связь отключились одновременно с радиопередатчиком, так что трое исследователей — Лори, Пакетт и Джойс — лишились возможности связаться с корпорацией и попросить помощи. Пакетт настаивал, что надо обыскать хижину в поисках любых запчастей, которыми можно починить рацию и передатчик. В доме были лишь две комнаты, спальня и столовая, но тем не менее поиски заняли полдня. Они обнаружили несколько сотен пакетов с пеммиканом и вяленым мясом, банку с десятью тысячами таблеток витамина С, связку электроодеял, перетянутую резиновым жгутом, две керосиновые лампы, шесть банок растворимого кофе, походную плитку, две запасные палатки и даже примитивный ящик с инструментами, но ничего такого, что помогло бы в починке радио или сломанной антенны.

Список экспедиционного оборудования был незамысловат. Лори знала, что дальнейшие поиски напрасны.

Пока работала хотя бы одна система коммуникации, они могли потребовать материал, необходимый для ремонта остальных. Но поскольку вышли из строя все средства связи, они лишились всякой защиты.

Люди из «Кока-колы» прекрасно разбирались в том, что касалось рекламы, маркетинговых исследований и продвижения готового продукта. Оказалось, что по части полярных исследований их знаний недоставало.

Они прождали почти неделю в надежде, что корпорация вновь выйдет на связь. Пакетт продолжал ковырять ледяные щиты, а Джойс — изучать воду, чтобы понять, соответствует ли она корпоративным стандартам чистоты. Лори осматривала прилегающую территорию в поисках хотя бы мельчайших признаков жизни. Она, разумеется, думала, что их работа — просто трата времени, что корпорация и так знает все, что ей нужно об Антарктике, благодаря десяткам технико-экономических исследований. В конце концов будь экспедиция серьезным научным предприятием, а не просто способом повысить интерес к новейшей продукции «Кока-колы», разве на полюс послали бы всего троих? Разве они не прошли бы более серьезной подготовки? Нет, экспедиция была чистой воды рекламной акцией, и только, и они это знали. Тем не менее все трое продолжали работать. Это был наилучший способ скоротать время в ожидании помощи. В конце концов миновали дни Шейклтона и Скотта, когда проходило много лет, прежде чем кто-либо замечал исчезновение полярной экспедиции. Протокол требовал отсылать в корпорацию отчет об успехах каждые двадцать четыре часа, в три часа дня по тихоокеанскому времени, и, пока не сломалось радио, Пакетт, Джойс и Лори не пропустили ни дня. Конечно, три часа ночи и три часа дня почти неразличимы на Южном полюсе, где солнце висит в небе месяцами, и, возможно, порой они ошибались. Но есть разница между отчетом, запоздавшим на несколько часов, и отчетом, запоздавшим на четыре, пять, шесть, семь дней. Корпорация наверняка уже должна была заподозрить неладное.

Скоро кто-нибудь пробьется сквозь ветер и снег и спасет их. Лори видела эту картину даже с открытыми глазами. По льду прикатят снегоходы, с них спрыгнут люди и сложат у двери хижины все необходимые припасы. Или же сверху спустится вертолет, выгрузит новый передатчик и снова поднимется в воздух, качаясь на ветру, как стрекоза.

Тем временем она играла в карты с Пакеттом и Джойсом. Они рассматривали армированные дуги, подпиравшие хижину изнутри. Время от времени кто-нибудь прижимал ладонь к двери и чувствовал, как сквозь металл сочится холод. Времени у них было хоть отбавляй. Они начали слышать голоса, которые звали их, собачий лай, шум моторов — звуки, которые таились в ветре, точь-в-точь как растения внутри зерен. В конце концов, однако, люди поняли, что им мерещится. Никто за ними не приехал. О них забыли.

Лори осознала это последней — и тогда у нее так закружилась голова, что перед глазами замелькали тысячи ярких пятен, которые взрывались как далекие звезды. Она подумала, что сейчас упадет в обморок. Лори пробормотала, что удача от них отвернулась, и Пакетт заметил, что не стоит так говорить, поскольку не угадаешь, когда станет еще хуже или лучше, если уж на то пошло. Удача — неисчерпаемый ресурс, и нечего пытаться его измерить. Джойс возразил, что существует огромное количество историй о людях, от которых окончательно отвернулось счастье, вспомнить хотя бы прикованного к скале Прометея, чью печень до конца времен терзал орел. Вот это был тот случай, когда удача явно исчерпала себя. Пакетт намекнул, что, вероятно, удача вообще не принадлежит к числу вещей, на которые можно предъявить права; не исключено, что есть полосы везения и невезения, которые пересекают весь мир, и иногда мы оказываемся в одной струе, а иногда в другой, но само по себе везение не является частью нас, мы всего лишь пытаемся оставаться на плаву. Джойс ответил: «Если ты никогда не ощущал настоящую удачу, — до глубины души, Пакетт, — то вряд ли тебя можно назвать экспертом по данному вопросу».

Лори быстро устала от разговора. Это был один из тех вялых споров, который мужчины тянули часами, перебрасываясь репликами просто ради развлечения. Она уже не раз угрожала выйти из хижины и замерзнуть в снегу, если они не прекратят. Теперь, впрочем, Лори отдала бы что угодно, чтобы вновь услышать Джойса и Пакетта. Кого угодно.

Пакетт и Джойс ушли почти три недели назад. Когда стало ясно, что корпорация не собирается присылать помощь, они отправились в путь на нагруженном снегоходе, направляясь к западному побережью моря Росса, где предположительно находилась станция, изучающая миграционные повадки императорских пингвинов. Мужчины хотели связаться с корпорацией, объяснить, что случилось, а потом, если получится, взять на станции рацию и запасной передатчик и вернуться в хижину. Мотор снегохода расходовал горючее до последней молекулы и мог шестьдесят дней протянуть на одной заправке. Даже если лед подтаял или путь преградили заносы, на дорогу до станции ушло бы не больше недели, и еще через несколько дней Джойс и Пакетт должны были вернуться. Лори уже начала мириться с мыслью о том, что они не приедут. Она осталась одна в хижине, и ей было страшно.

Ветер звенел проводами. Потом звук изменился, и послышались медленные ритмичные удары, которые терялись и таяли где-то на пределах слышимости. Лори вспомнила колокола, которые звонили в летнем лагере, куда она ездила в детстве. Их было два, в разных концах лагеря, и Лори отыскала на причале место, где звуки перекрывали друг друга. Она стояла там, в выпуклом «кармане тишины», куда едва могла поместиться, и слушала треск сверчков и плеск воды. Лори бродила по ограниченному пространству хижины, пытаясь обнаружить подобный «карман». Может быть, в углу над компьютером или на узкой полоске под кроватью. Потом она сдалась, села в кресло у двери и налила бокал вина. Единственная бутылка «Мерло» превосходного вкуса.

Полярные медведи в рекламе «Кока-колы». Это были не обезьяны, а полярные медведи.

Через четыре дня Лори обнаружила цифровой плеер в чемодане Джойса. Она умывалась, стоя в другом конце комнаты, когда замок раскрылся с коротким щелчком, напоминающим пистолетный выстрел, и она не удержалась и заглянула внутрь. Джойс забрал с собой дневник, туалетные принадлежности и бо́льшую часть вещей, но оставил пачку аккуратно сложенных теплых кальсон и маленький цифровой плеер «Бертельсман» с несколькими сотнями записей. Лори слушала их вперемешку, и в течение следующих трех недель, вплоть до того морозного, ясного, безветренного и свежего вечера, когда она рискнула выйти из убежища, в хижине звучали Бетховен, «Линк спрингз», Гендель, Шёнберг и Чарли Паркер.

Она читала, делала зарядку и готовила, а в промежутках тихонько сидела в кресле, и музыка окутывала ее словно плащом. Каждый день после ленча, в течение часа, Лори пыталась заполнить пару страничек в дневнике, анализируя вероятные эффекты, оказываемые производством колы, на местные растения и животных, — такова была ее единственная обязанность в экспедиции. Задание казалось тем труднее и абсурднее, поскольку в пределах видимости не было ни местных растений, ни животных. Все тюлени и пингвины сгрудились вдоль кромки ледника, где пещеры и трещины давали им свободный доступ к воде. Единственным средоточием растительной жизни на континенте был сам океан, где обитали разные формы водорослей. Время от времени Лори возилась с радио, пытаясь отправить сигнал о помощи. Лишь однажды, меньше минуты, она слышала какие-то щелчки, попискивания и свист, словно переговаривались дельфины, но потом передатчик снова замолчал, и больше из него не удалось извлечь ни звука. Лори частенько раскладывала пасьянс, но неизменно останавливалась, когда осознавала, что слишком долго тасует карты, не спеша их выкладывать. Иногда она бродила туда-сюда, от кровати до двери, считая шаги. Четыре, пять, шесть, семь. Она пыталась спать по восемь часов в сутки, но из-за постепенного износа обогревателей просыпалась через три-четыре часа с мучительно сведенными от холода мышцами ног. Лори каждое утро смотрела на градусник. Температура внутри хижины падала примерно на два градуса за ночь. Вскоре она опустится ниже отметки замерзания, и тогда придется пробивать корку льда, чтобы добраться до питьевой воды в баке. Лори уже видела, как ее дыхание повисает в воздухе крошечными, быстро исчезающими облачками. Насколько еще должна упасть температура, чтобы у нее началось обморожение?

Однажды вечером, после ужина, когда Лори была готова поклясться, что ни о чем не думает, ее вдруг охватила невероятная грусть, напоминавшая боль в суставах, как будто все тело внезапно начало разваливаться на части. «Что это такое?» — подумала Лори. Ощущение взялось словно из ниоткуда. Только что она стояла над сломанным передатчиком, слушала Шостаковича и рассеянно дирижировала оркестром, а потом вдруг оказалась на кровати, дрожа и неудержимо плача. Она рыдала так, что у нее свело живот; тогда Лори сложилась пополам, сунув голову между ног, и хватала воздух ртом, пока ритм дыхания не восстановился. С тех пор каждый вечер, в одно и то же время, ситуация повторялась — безудержные рыдания, затем сжатие в животе, которое заставляло позабыть обо всем случившемся.

Она изголодалась по общению и смеху, по простому взаимодействию с другими. Лори старательно вспоминала свои разговоры с другими — с людьми, которые клали руку ей на колено и наклонялись, чтобы шепнуть на ухо, с теми, кто кричал на нее в школе и на совещаниях, — а когда не удавалось припомнить, она придумывала собеседников, что было ничуть не хуже. Она скучала по Пакетту и Джойсу, их нелепым спорам, даже по звуку их дыхания. Она все больше подозревала, что мужчины заблудились где-то между хижиной и станцией на берегу моря Росса, или же что они добрались до станции, но не рискнули пуститься в обратный путь. Лори скучала по отцу и матери, по друзьям, по соседям в доме, где она жила. Иногда она так много о них думала, что голова наполнялась голосами.

«Пора спать, детка», — говорил отец, а потом проходило пятнадцать лет, и Лори слышала голос соседки в студенческом общежитии: «На выходных я буду у Кайла, так что комната в твоем распоряжении». Минуло еще десять лет, и она услышала босса, который постучал в дверь кабинета: «Я скажу всего одно слово, а ты ответь, что думаешь. Антарктика». А за год до этого бойфренд Лори заявил: «Вот помада, теперь будешь краситься только ею. Господи, когда я вижу этот цвет, так и хочется откусить тебе губы». Буквально за неделю от отъезда на полюс с Пакеттом и Джойсом было: «Что, жалко отдать какой-то паршивый доллар? Мисс Новые-Черные-Туфли-и-Красивый-Поясок. Мисс Слишком-Занятая-Фифа-чтобы-Подумать-о-Ком-то-Кроме-Себя!» Этот человек клянчил мелочь у входа в здание корпорации «Кока-кола».

Лори прислушивалась к голосам, пока их не заглушал ветер, а потом покидала просторные поля воспоминаний и возвращалась под низкие серые своды хижины, к бесконечным часам сидения и хождения туда-сюда.

Она пыталась разными способами заполнить досуг, распуская привычные дела на нити и по каждой проходя до конца — не важно, насколько призрачной и тонкой была каждая из них. Она решила, что не позволит себе сойти с ума. Поутру Лори посвящала зарядке целый час, вместо обычных пятнадцати минут, и бежала на месте, в куртке и перчатках. Она читала те книги, которые вынуждали сосредоточиваться на каждом слове. Блюда, которые готовила Лори, становились все более трудоемкими — тушеное мясо в горшочках, жаркое, запеканки. Они истощали запас овощей и кипели на плите полдня. Она заполняла любую паузу, отложив все дела, чтобы разгладить складку на одеяле или смести кучку снега с пола. Но ничего не помогало. Не важно, сколько раз она заставляла себя встать с кресла, пытаясь симулировать ощущение неотложности действия, — Лори никуда не двигалась. Она застыла на месте и понимала это.

Однажды утром она чинила плиту и чуть не отхватила себе левую руку. Случилось вот что. Лори услышала, что над конфоркой дребезжит разболтавшийся болт; не дотянувшись до рычага, при помощи которого его можно было подтянуть, она вскарабкалась на плиту, чтобы взяться под другим углом, и заглянула в зазор между плитой и стеной. От стены отстала какая-то металлическая полоса, она дрожала и подергивалась, касаясь плиты, когда хижина сотрясалась от ветра. Вот откуда исходил шум, и дело было не в болте. Лори понимала, что дребезжание сведет ее с ума, если она ничего не предпримет, поэтому она попыталась вручную загнуть кусок металла обратно. Ничего не получилось, и тогда она стала пилить его карманным ножом. Когда не помогло и это, Лори решила обрубить железяку при помощи топорика, найденного в ящике с инструментами. Она ухватилась за плиту левой рукой, занесла топорик правой, размахнулась и потеряла равновесие.

Рука так онемела от холода, что Лори не осознала случившегося, пока топор не пролетел мимо ее головы и не врезался в плиту. Послышался раскатистый гул, похожий на колокольный звон, после чего топор с лязгом упал на пол.

Опустив глаза, Лори увидела серебристое отверстие на плите, как будто кто-то бурил замерзшую почву. Оно проходило аккурат у кончиков ее пальцев. Именно в ту минуту Лори осознала глубину своего одиночества. Если бы топор упал парой дюймов левее, она истекла бы кровью прежде, чем кто-нибудь нашел ее, — через несколько недель или даже лет (она уже была в состоянии это представить). Отныне надлежало быть аккуратнее.

Лори начала припоминать различные случаи из жизни — встречи, разговоры и прочие эпизоды — с пугающей отчетливостью. Однажды, учась в колледже, она провела целый день в чикагском зоопарке, наблюдая за детенышем жирафа, последним в мире, который длинным черным языком крутил и качал длинную железную цепь. Она вспомнила, как впервые поступила на работу — в прачечную, и клиент, вручив ей брюки с круглым пятном между ног, спросил: «Можно ли вывести с синтетики сироп от кашля?» Однажды мать привела ее на вечеринку к своей подруге, а потом отругала за то, что девочка пела «Ну когда же мы уйдем?» на мотив «С днем рожденья тебя». Лори было тогда всего четыре.

Лори подумала: возможно, на нее нахлынул тот же прилив воспоминаний, что, по слухам, переживают умирающие, — только намного, намного медленнее.

«Лори Берд, специалист по дикой природе, готовится к долгой зиме».

А потом снова начались слезы, которые всегда заставали ее врасплох. Лори не понимала, почему она не в состоянии их предвидеть. Может быть, они были сродни боли, которую женщины испытывают при родах, мучительной агонии сжатия и растягивания, от которой пустеет сознание, как только боль приходит. А может быть, они имели нечто общее с приливом воспоминаний, которые так прочно укореняли ее в прошлой жизни, — в жизни, которая захлестывала и удерживала Лори, по мере того как настоящее становилось все более расплывчатым, а будущее — весьма сомнительным. Может быть, слезы тоже приходили из другой жизни, настоящей, той, которая разворачивалась перед глазами Лори, и, может быть, там она была лишь гостем.

Однажды, незадолго до того как испортился термометр, она поняла, что гул, который она так привыкла слышать в хижине, замолк. Этот звук издавал дом, преобразуя вибрацию собственных атомов в тепло. Гудение исходило откуда-то из глубины стен, оно было настолько однообразным и постоянным, что Лори даже не распознавала его как отдельный звук. Она не поняла бы, что он стих, если бы ветер ненадолго не перестал, отчего в воздухе воцарилась почти абсолютная тишина. Она сняла перчатку и коснулась одного из обогревателей. От мороза защипало пальцы. Подняв рамку вокруг панели и открыв замок, Лори увидела, что спираль внутри потускнела, выгорела до серого цвета. Лори осмотрела другие обогреватели и обнаружила то же самое — десятки выгоревших спиралей, похожих на мертвых червей, которых вымыло дождем на тротуар. Она знала, что однажды это случится, — обогреватели наконец перестали работать.

В кладовке оставались две палатки (Пакетт и Джойс забрали остальные), и Лори установила одну из них прямо в центре комнаты, чтобы спать внутри. Палатка оказалась на диво хорошо изолированной, с собственной, хоть и ограниченной, системой подогрева, с новенькой так называемой «мягкой спиралью» — и вскоре Лори предпочла проводить там большую часть дня. Свет, пробивавшийся сквозь ткань, окрашивал все вокруг в молочно-розовый цвет, купол палатки слегка поднимался и опускался, по мере того как в хижине менялось атмосферное давление. У Лори было странное ощущение — почти сон, — что она живет внутри медузы. Рано утром, прежде чем полностью проснуться, она лежала в спальнике, прислушиваясь к волнообразному колыханию ветра и воображая, что она медленно перемещается по дну океана, а вокруг плавают миллионы желтых диатомей. Грезить было проще, чем вопить, вопить проще, чем беспокоиться, а беспокоиться проще, чем плакать, — Лори знала, что ей останутся только слезы, если она перестанет следить за собой.

Каждое утро она выбиралась из палатки, чтобы приготовить завтрак и сделать зарядку, и несколько раз — чтобы сходить в туалет, а потом — вечером, чтобы приготовить ужин. В хижине осталось лишь небольшое количество тепла, накопившегося за минувшие полгода, — еще немного добавляла включенная плита, но Лори все равно приходилось надевать куртку и перчатки всякий раз, когда она вылезала из палатки. Она еще не знала, что будет делать, когда электричество отключится полностью. Несколько дней назад оно начало мигать, возвращаясь короткими прерывистыми вспышками. Лори считала секунды в промежутках между светом и тьмой и боролась с дурнотой. Но сейчас по крайней мере свет еще горел.

Свет. Ветер. Снег.

Она часто принималась нанизывать словесные ассоциации, дремля в палатке. Лори придумала эту игру давным-давно, в начальной школе, когда пыталась чем-то заполнить пустые минуты между переменой и окончанием учебного дня.

Снег. Снежок. Мяч. Шар. Шарм-эль-Шейх. Море. Корабль. Товар.

Товар. Лори проработала в «Кока-коле» меньше месяца, когда руководство настояло на проведении рекламной акции под названием «Наши в городе». Это случилось в разгар очередной массовой паники, когда все ток-шоу и новости полнились слухами о террористах, которые якобы намеревались отравить питьевую воду по всей стране. Фирма наняла около десяти тысяч приятных мужчин и женщин, которые должны были ужинать в ресторанах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и других больших городов и обращаться к посетителям, пьющим воду, с вопросом: «А разве не безопаснее пить колу?» Через две недели после начала кампании «домашние продажи» возросли на сорок процентов, а через четыре — еще на двадцать. Идея принадлежала Джойсу, успех операции принес ему продвижение по службе… и в итоге командировку в Антарктику (Лори всерьез подозревала, что карьера Джойса завершилась где-нибудь на дне глубокой расщелины). Пакетта выбрали благодаря знанию полярного ландшафта (хотя на самом деле запас его сведений не выходил за рамки хобби), а Лори — потому что из полутора десятков экологов в отделе только у нее было достаточно опыта, чтобы показаться подходящей кандидатурой, и недостаточно авторитета, чтобы отказаться. Так обычно делались дела в корпорации.

Через четыре дня после того как электричество начало сдавать, оно выключилось настолько резко, что Лори поняла: это окончательно. По дому распространился запах кордита — хотя откуда бы ему здесь взяться — и плеер намертво замолчал на середине песни Этты Джеймс. Если бы Лори знала хоть что-нибудь о принципах работы генератора, то, возможно, попыталась бы его починить, но она плохо разбиралась в электронике и располагала лишь немногочисленными обрывками теории, усвоенными на первом курсе колледжа. Лори включила фонарик, который держала в кармане палатки. Все вокруг по-прежнему было бледно-розовым, но теперь, когда свет отражался от стенок, а не сочился снаружи, цвет казался вдвое насыщеннее, чем прежде. Вещи внутри палатки воспринимались с необычайной отчетливостью. В уголке у входа лежала коробка с овсяными батончиками. Лори развернула и съела один, поразившись тому, как ясно видны отдельные зернышки, так плотно слепленные вместе, они напоминали крошечные фрагменты головоломки. Она знала, что отныне ей предстоит питаться именно такой едой — кусками пеммикана, обезвоженными бисквитами, вяленой говядиной и гранолой. Продуктами, способными пережить апокалипсис. Разумеется, Лори всегда могла включить походную плитку или попытаться развести костер, но все равно провизии хватило бы не больше, чем на месяц. Экспедиция должна была закончиться несколько недель назад, а поставки продовольствия всегда отличались скудностью.

Итак, ситуация: ни тепла, ни электричества… а вскоре не будет и еды.

Лори поняла, что делать. Она осознала, что неделями размышляла над этим вопросом.

Единственным шансом было снарядить второй снегоход, покинуть укрытие и отправиться вслед за Пакеттом и Джойсом. Если она сумеет добраться до западного побережья моря Росса, то найдет еду, убежище и компанию; если нет, будет не хуже, чем сейчас. Лори не хотелось уходить. Мысль о путешествии по льдам, сквозь холод и пустоту, пугала ее. Но иного выбора не оставалось.

Следующие полдня Лори провела, собирая необходимые вещи: коробки с сублимированной и консервированной едой, банку с витаминами, несколько банок кофе, десяток рулонов туалетной бумаги, одну смену одежды, палатку, спальный мешок, термобелье, аптечку, солнцезащитное средство, моток крепкой веревки, спички в водонепроницаемой упаковке, походную плитку, несколько банок мазута, пачку свечей, запасную палатку, маленький магнитный компас (снегоход был снабжен навигатором, но Лори решила подстраховаться), фонарик и лишний комплект батареек, ящик с инструментами, кастрюлю для готовки и еще одну — чтобы растапливать снег, несколько листов фанеры, ледоруб, топор, снегоуборочную лопату, карманный нож и, наконец, упряжь, лыжи и лыжные палки на тот случай, если снегоход сломается и придется тащить припасы на себе. Лори потратила больше часа в поисках дополнительного горючего, но так ничего и не нашла. Либо корпорация не подумала снабдить их топливом, либо Пакетт и Джойс все забрали. В любом случае предстояло обходиться без него.

Она настолько сосредоточилась на сборах и укладывании, что даже не заметила, как перестал дуть ветер. Лори вышла из хижины, сунув руки под мышки. Вокруг царило абсолютное спокойствие. Сколько она ни всматривались, не было ни единого облачка, хотя откуда-то сыпался редкий мучнистый снег.

Стоял один из «закатных дней» — так она их называла, — когда небо часами сияло розовым и золотым цветом. Яркая россыпь звезд только-только показалась, и Лори принялась считать. Впрочем, чем дольше она смотрела, тем больше огоньков видела и поэтому вскоре сдалась.