Маска демона

Наверное, я все же вскрикнул, не помню. Или оступился, громко скрипнув снегом. Илона испуганно отпрянула от дыры в заборе, а Машка, точнее, та, что успешно прикидывалась Машкой, медленно повернула голову в мою сторону. Я хотел отскочить, но не успел – она увидела меня. Кукольно-красивое лицо исказилось злобой, а в глазах загорелись дьявольские искры…

Я что есть силы бросился бежать обратно по тропинке. Илона мчалась впереди меня, она всегда бегала лучше всех, кого я знаю. В мгновение ока мы пересекли парк, и Илона бросилась к своему подъезду.

– Денис, давай ко мне! – крикнула она на бегу.

– Не, я домой! – мотнул я головой, не сбавляя скорости. Погони за нами слышно не было, и я решил, что лучше сразу домой добежать, чем весь вечер сидеть в чужой квартире и бояться сделать шаг за порог.

По счастью, до дома я добрался без приключений. Тетя Мария сидела у компа и слушала музыку, надев наушники. Она даже не заметила ни моего прихода, ни того, что я снова тщательно запер дверь на все засовы. Пришлось подойти к ней поближе и помахать рукой, давая понять, что я дома.

Тетя кивнула мне и вновь обратилась к монитору, продолжая раскачиваться в такт музыке. А я направился на кухню и поставил чайник на огонь.

Через пару минут ко мне присоединилась и тетушка.

– А знаешь, Дениска, – сказала она за чаем, – помню, ты у меня про шахтное здание спрашивал, всегда ли там была контора…

– Да! – едва не подскочил я. – Ты что-то вспомнила?!

– Вроде того, – ответила тетушка и стала неторопливо дуть на горячий чай. Я замер в нетерпении, не сводя с нее глаз.

– Там была контора, все время, от открытия и до закрытия шахты, – сказала, наконец, Мария. – Но за исключением одного периода.

– Какого?!

– Какого? – тетя улыбнулась. – Мог бы и сам догадаться. Войны.

– Ах, войны? – разочарованно протянул я. Ну, тетка, а сначала так заинтриговала! Да уж, во время войны, наверное, все было заброшено или лежало в руинах… Если честно, история всегда казалась мне скучной, и я никогда не интересовался, что здесь было во время войны. Закончилась она – и ладно…

– Да, войны, – посерьезнела Мария. – Если ты не знал, то наша территория почти два года находилась под оккупацией немцев.

Ну вот, подумал я, сейчас начнет свои лекции… Ладно, изображу внимательного слушателя, что теперь делать.

– Не бойся, длинных лекций читать не буду, – словно угадала мои мысли Мария. – Просто… Знаешь, как война начиналась? Сначала наши отступили, предварительно выведя из строя все заводы и затопив все шахты.

– Как – затопив? – не понял я.

– Обыкновенно, водой! Чтоб врагам не достались. И враги, когда сюда пришли, так и не смогли ничего восстановить. Их власть здесь держалась почти два года, а потом наш край освободили. И только после этого восстановили заводы и шахты.

– Немцы не смогли, а наши раз-два и восстановили? – прищурился я.

– Ну, не на раз-два, это был долгий и трудный процесс. Причем работали в большинстве женщины… Ладно, не о том сейчас речь. А об ответе на твой вопрос: ты спрашивал, было ли в здании конторы что-то еще, кроме конторы? Так вот, было.

– И что же?

– Не знаю. Во время оккупации это здание и два соседних, тех, что в парке, были обнесены забором с колючей проволокой. Учитывая, что шахта не работала, то и конторы там быть не могло. А что именно там находилось, я уже не помню. Просто когда-то в детстве нам рассказывали о тех событиях, я только теперь вспомнила, но, увы, не все. Мне про те здания еще и страшилки рассказывали, про привидений каких-то… Но это уже к делу не относится.

– Скажи, Мария, а кто сейчас может знать, что там было?

– Не могу сказать… Живых свидетелей трудно найти, даже те, кто тогда был детьми, сейчас в весьма преклонном возрасте. Да и то попробуй разбери, кто из них местный, а кто приезжий, – развела руками Мария. – Ну что, помогла я тебе хоть немного?

– Да как сказать… Это уже что-то!

Глава VI Не пойду сегодня в школу!

В это время зазвонил мой мобильник.

– Алло, Денис? – раздался в трубке голос Илоны. – Ты как, нормально добрался?

– Да, я уже дома. А с тобой все хорошо?

– Да…

– Слушай, Илонка, ну ты и смелая – одна ходила через парк за таким существом, – искренне высказался я. – Целую дорожку протоптала…

– Ой, Денис, ты так говоришь, что мне страшно – существом… Вообще-то не одна, а с сестрой. Это она смелая, а не я, – смутилась Илона. – Алина сначала не одобряла мою дружбу с Костей, но теперь, когда Терентьев тоже стал бегать за Машкой, общее горе нас сблизило… В общем, это сестра придумала за ней проследить, и мы вместе дорожку протоптали.

Все понятно, подумал я. Алина Скворцова действительно имеет репутацию крутой особы. Хотя характер у нее не очень, в отличие от доброй и мягкой Илоны, Алина грубовата, часто лезет в драку и ведет себя вызывающе, и дружбы мы с ней никогда не водили. А на Терентьева, своего верного поклонника из параллельного класса, она привыкла смотреть свысока и воспринимать как само собой разумеющееся, что он всегда рядом и никуда не денется. Так ей и надо, подумал я со скрытым злорадством. Но тут же устыдился, вспомнив сегодняшнее происшествие в школе.

– Кстати, Илон, как там Алина? Полегчало ей? – догадался, наконец, спросить.

– Полегчать-то полегчало, – грустно ответила Илона. – Да только она какая-то как не в себе стала. Ходит, словно в воду опущенная, смотрит куда-то в пустоту, спросишь – ответит монотонно, попросишь о чем – сделает, словно на автомате. Сейчас уроки учит, пальцем по строчкам водит, как первоклашка из дурацких мультиков… Слушай, что с ней случилось, ты видел?

– Я видел, что она вышла поговорить с Караваевой. А потом… это и случилось.

– С Караваевой, так я и думала! – закричала Илона. – Говорила я Алине – не надо к ней лезть. Она и запись удалила!

– Да о какой записи ты говоришь?!

И Илона рассказала мне следующее. Оказывается, когда она заметила Машку, раз за разом в одно и то же время идущую к шахте, именно Алина придумала за ней проследить. Пару раз девочки прошли по известному мне маршруту, и если в первый раз опоздали и ничего не увидели, то потом наблюдали жуткое зрелище. Сначала преобразилась Машка, а потом – само здание. Окна, двери – все было целым и новым, в окнах был виден свет, за ними мелькали тени, а Караваева – то есть та, что пряталась под ее личиной, – произносила какие-то слова не по-русски, указывала руками то на один, то на другой участок здания, а потом злилась, ее лицо искажалось яростью. В третий раз Илона не хотела туда идти, но Алина сказала, что это будет последний раз, и взяла с собой свой новый навороченный мобильник, на который и записала происходящее в шахтном дворе. Позднее дома сестры просмотрели запись и пришли в ужас…

– У Машки такое жуткое лицо стало! – твердила Илона. – Даже не такое, как мы с тобой видели, а что-то похожее на череп, обтянутый белой кожей, и эти блеклые глаза – кошмар! И белые локоны по бокам… Здание же получилось невыразительным, вместо окон – размытые светлые пятна, но кое-где в них были видны столь же размытые контуры фигур. А главное – звуки! Их было слышно тихо, но отчетливо – какие-то крики, ругань, плач, звон и грохот, – честное слово, все это записалось даже лучше, чем мы в реале слышали! А потом, когда она руки свела, пальцы у нее засветились, и тут уже на записи ничего разобрать невозможно стало, серая пелена какая-то. Но и то, что было записано, впечатляет… впечатляло, – грустно исправила Илона.

Получив такую запись, Алина поначалу обрадовалась. «Теперь я покажу Терентьеву и остальным придуркам, какова их ненаглядная Машенька на самом деле!» – злорадно воскликнула она и взяла на следующее утро этот мобильник в школу. Но разговора с Терентьевым не получилось – он не стал ничего слушать, а на запись не захотел и взглянуть. Тогда разъяренная Алина решила поговорить с самой Машкой, потребовать, чтобы та перестала охмурять мальчишек и оставила в покое Терентьева. Хотела ей запись показать, припугнуть, что всем все расскажет.

– Я не видела, как там все было, – всхлипнула Илона. – Но вернулась Алина совершенно другим человеком. А я хотела поговорить с Костей, но он тоже не стал со мной разговаривать. Я брала с собой Алинин мобильник, думала показать Косте запись, а он меня за порог выставил. Сейчас домой пришла, глянула – а записи там и нет! А Алина говорит так же монотонно: «Я ее стерла, зачем она нужна»…

Значит, мне еще повезло, подумал я, когда Илона положила трубку. Я ведь тоже собирался поговорить с Машкой, и хорошо, что не получилось, а то вон чем такие разговоры заканчиваются!

Мысли вновь вернулись к пугающим и непонятным последним событиям. Теперь было ясно – на самом деле Машка никакая не Машка, а… Трудно даже сказать, кто. Или что? Ужас! Ко всему в придачу, она в курсе, что я знаю ее тайну. И чем это мне грозит? Идти завтра в школу было просто страшно.

Так я размышлял, уже лежа в постели. Идти или не идти? Ладно, один раз могу не пойти, но ведь будут и следующие дни – я же не брошу школу? Что ж, как говорится, утро вечера мудренее, подожду до утра, а там будет видно…

На следующее утро я подхватился ни свет ни заря с твердой решимостью в школу сегодня не ходить. Обычно ночные кошмары перестают пугать утром, когда свежий снег искрится под солнышком, а спешно включенное радио выдает что-то жизнеутверждающее… Но только что увиденный сон не желал уходить в прошлое, а ужас никак не отпускал.

Там, во сне, я лежал в какой-то темной комнате на грязном тряпье, брошенном прямо на пол, и был не в состоянии даже пошевельнуться. А из-за запертой двери доносились крики, стоны, ругань, какой-то лязг и грохот. Но все это там, во сне, не пугало меня, а казалось давно уже привычным. Я ожидал самого страшного. Чудовищно долгое время я лежал и ждал, прислушивался к каждому звуку, и сам не знал, чего именно жду. Но был твердо уверен, что не спутаю. Пронзительный вопль снаружи, звук чего-то бьющегося, ругательства и глухой удар – это уже не било по нервам, самым страшным было что-то другое…

Негромкий цокот каблучков я услышал не сразу, но едва он раздался, как весь остальной шум в несколько мгновений сошел на нет и умолк. В воцарившейся тишине мерно и властно цокали каблучки, все ближе и ближе к моей запертой двери. Казалось, там, за дверью, все затаилось в ужасе, и я понял – сейчас меня ждет что-то непоправимое.

Дверь начала медленно открываться, но я не увидел за ней никого – просто тьма, черная и непрозрачная, стала медленно вползать в дверной проем. А потом я увидел руку – изящную, красивой формы, с алым лаком на длинных ногтях, – она держалась за край двери, медленно открывая ее. Я с силой дернулся – и проснулся с криком.

Нет, не пойду в школу ни за что! Как бы там ни было дальше, а сегодня не пойду. Пусть потом ругают… Попрошу Марию, когда вернется с работы, она напишет записку. В этом плане моя тетя – человек покладистый. Она знает одну простую и гениальную вещь: если страшно не хочется чего-то делать или куда-то идти, значит, и не нужно делать и идти. Потому что в лучшем случае будет неудача, в худшем – беда. Эту истину Мария усвоила, когда сама еще училась в школе. Она была прилежной ученицей, дисциплину не нарушала, но одним прекрасным утром ей вдруг ужасно захотелось остаться дома и никуда не ходить. И все же тетя, как истинный патриот своей школы, пересилила себя и пошла. И по дороге провалилась в канализационный люк, с которого какой-то негодяй снял крышку и прикрыл люк фанеркой. Тогда Мария чуть не погибла, и с тех пор относится с пониманием к таким вещам.

Ни контрастный душ, ни горячий кофе, ни даже моя любимая музыка не смогли развеять тягостного настроения и отогнать дурные предчувствия. В школу-то я не пойду, но где уверенность, что ко мне не придут домой? Нужно было что-то предпринимать, причем срочно. Пока еще рано, мои одноклассники сейчас только глаза продирают, а я уже в полном сборе, и это дает мне преимущество во времени. Но что я могу сделать?

Тем не менее я оделся, как обычно одеваюсь в школу, даже прихватил с собой рюкзак, и вышел за дверь. Определенного плана у меня не было, но ноги сами повели меня по направлению к шахте. В сам шахтный двор я заходить не стал, а пошел вдоль забора к тем двум зданиям на краю парка, о которых вчера рассказывала тетя. Я в принципе знал эти места, но не любил там бывать. Мы с ребятами в детстве нередко слышали страшилки про эти дома, и хоть не слишком в них верили, но старались сюда заглядывать как можно реже – уж очень мрачными были здания, что, наверное, и стало поводом для страшилок. Это были старые двухэтажные сооружения из потемневшего от времени грубо отесанного песчаника. Одно из них имело признаки жизни – к двери была протоптана дорожка в снегу, на окнах висели шторки, и, судя по убогой табличке над дверью, здесь располагались местные детские кружки. На втором здании красовалась новенькая вывеска, что оно является вечерней школой, но окна нижнего этажа были заколочены.

Немного дальше парк заканчивался, и начинался соседний поселок. Там сновали люди и кипела жизнь. Но место, где я сейчас стоял, было таким унылым, что даже яркое солнышко не очень-то его оживляло. Так, а что это такое белеет между домами?

И как я сразу не заметил! В промежутке между зданиями стоял высокий и красивый памятник: фигуры двух солдат в длинных шинелях и касках застыли в скорбном молчании, один из них держал в руках опущенное знамя. На гранитной плите у их ног было написано, что здесь покоятся останки пяти сотен советских солдат, замученных в лагере для военнопленных, располагавшемся в двух соседних зданиях. Так вот, значит, что было обнесено забором с колючей проволокой! Но почему сказано – в двух, а как же шахтная контора? Стоп, да ведь она отгорожена кирпичным забором, таким же старым, как и она сама. Все три здания просто не могли огородить вместе! Нестыковка какая-то получается. Может быть, тетя ошиблась?

Тогда я дошел до этого забора и внимательно осмотрел его. Старая штукатурка с остатками побелки частично обвалилась, обнажив кирпичи, и я вдруг увидел в этих прорехах, что посередине забора имеется небольшой участок, заложенный кирпичом другого цвета. Значит, здесь были ворота! Это уже становилось интересным.

Я вернулся к памятнику и долго его разглядывал, читал надпись. А памятник-то, оказывается, только в прошлом году установили. Понятно, почему я его раньше не видел. Лагерь для военнопленных, пять сотен замученных солдат… Я вспомнил свой сегодняшний сон, и мгновенно, словно только того и дожидаясь, всплыли в памяти и зазвучали в голове крики, ругань и грохот. Мне вдруг показалось, что две солдатские фигуры с памятника смотрят на меня живыми глазами – строго, испытующе. А отзвуки сна все не смолкали, и я уже не мог сказать, воображение это или явь. Вот-вот должен был раздаться зловещий цокот каблучков…

– Что это ты здесь стоишь битый час, как неприкаянный? Пришел почтить память или не нашел лучшего места, где можно прогулять уроки? – раздался за спиной насмешливый голос, и наваждение пропало. Я вздрогнул и обернулся. Незнакомая девчонка моих лет стояла на тропинке. В руках у нее был пластиковый пакет с какими-то бумагами.

– Да, пришел почтить память! – мрачно ответил я, испытывая к девчонке что-то похожее на благодарность. С таким воображением, неотличимым от реальности, можно и в психушку попасть!

– Прикалываешься? – прищурилась она.

– Совершенно серьезно. А ты сама чего здесь делаешь – тоже выбрала подходящее место, чтобы уроки прогулять?

– Нет, я прабабушку жду, – миролюбиво сказала девчонка. – Ей в больницу сходить нужно, а одну ее отпускать мы боимся – очень уж она старенькая, еще не дойдет. Мама с папой на работе, и для меня это хороший повод пропустить парочку уроков, а то и все, смотря какая очередь будет!

– Где же прабабушка? – перебил я ее болтовню.

– А, она пока оденется, я предпочитаю тут подождать. Тут красиво – насмотришься, потом такие рисунки получаются! А мы вон там живем, отсюда видно, – она показала рукой между деревьями, где виднелись частные дома. А вон и бабушка! Сейчас она подойдет, и мы пойдем.

Да, старушку, медленно приближающуюся к нам, лично я бы тоже без провожатых никуда не отпустил! Это была самая маленькая и тщедушная бабулька, которую я когда-либо видел. Ростом она едва доходила мне до плеча и была одета в старенькое пальто, висевшее на ней, как на вешалке. А вот лицо старушки было приятным – добродушная улыбка, лучистые светлые глаза.

– Вот и я, Вита, можно идти, – сказала она тихим интеллигентным голосом, когда подошла к нам, и этот голос сразу пробудил к ней симпатию. Обычно старухи разговаривают по-другому…

– Здравствуйте, – сказал я, словно мы были знакомы. С такой милой бабулькой просто приятно было поздороваться.

– Здравствуй, – улыбнулась она. – Вита, это твой одноклассник?

– Нет, – затараторила болтунья. – Это вообще не из нашей школы мальчик. Он пришел сюда почтить память! – она кивнула на памятник. – И стоит здесь уже давно, смотрит на него, смотрит…

– Пришел почтить память? – посерьезнела старушка. – Это похвально, но, увы, большая редкость среди нынешней молодежи. Позволь поинтересоваться, у тебя здесь кто-нибудь из родных похоронен?

– Нет…

– Значит, ты решил просто почтить память погибших солдат. Или тебя привела к этому памятнику какая-то другая, личная причина?

Я молча кивнул. Старая женщина смотрела на меня мудрыми, понимающими глазами, и мне захотелось рассказать ей обо всем. Я, конечно, знал, что этого делать не следует, но она вдруг совсем тихо, словно таясь от внучки, прошептала мне:

– А не связана ли эта причина с белокурыми локонами?

Я подскочил на месте и округлил глаза. Откуда она знает?!

– Вижу, связана. Ну, наконец-то, – подняв глаза кверху, произнесла старушка. – Долго же я это хранила… Мне есть что тебе рассказать. Как ты отнесешься к тому, чтобы зайти ко мне в гости и обсудить волнующую нас обоих тему?

– А как же больница? – удивилась Вита.

– Сегодня больница отменяется, – отмахнулась старушка. – Есть дела поважнее.

Вита сердито посмотрела на меня. Еще бы, теперь ее наверняка погонят в школу. Хотя, если разобраться, не будь она такой болтливой, я бы вряд ли заговорил с ее бабушкой. Последняя, впрочем, верно оценила ситуацию:

– Ладно, Витка, можешь сегодня пойти на свой каток. Но уроки чтоб выучила!

Теперь девчонка посмотрела на меня с благодарностью и, довольная, умчалась.

Глава VII Призраки прошлого

Мы с Анной Ивановной, как звали старушку, пристроились на ее просторной кухне. Без предисловий, без чая или кофе, от которых я с порога отказался, старушка сказала:

– Значит, она объявилась снова… Что ты видел? А то вдруг вышло недоразумение, и я имела в виду не те локоны, о которых подумал ты.

Понимая, что больше мне помочь никто не сможет, я решился и в общих чертах пересказал некоторые события, начиная от освещенного окна в заброшенном здании и закончив вчерашним Машкиным превращением. И только о странной находке не стал ничего говорить, по-прежнему помня просьбу призрачной девочки. Старушка внимательно слушала, кивала и не перебивала. Когда я закончил рассказ, она спросила:

– И все же, чтобы не оставалось сомнений… Какое впечатление на тебя произвела незнакомка? Какими словами ты мог бы ее описать?

– В первую очередь – элегантность! – не раздумывая, выдал я. – Ну, она красивая, только мне не нравится. И злая.

– Значит, точно она, никакой ошибки. Охарактеризовал – в яблочко! Красивая и злая. Не знаю, поверишь ли ты, что эта красавица старше меня?

– Поверю, – развел я руками. – Я теперь уже не удивляюсь ничему. Машка называет ее ведуньей из Средневековья…

– Ведунья? Скорее настоящая ведьма! Даже не знаю, как ее назвать и человек ли она… Раз за разом возвращается она сюда, в эти места. Я впервые увидела ее в детстве, и она уже тогда была такой, как сейчас. Мужчины сохли по ней толпами, она пользовалась этим как хотела, но сама, поверь мне, любить не способна никого. Так вот, говорю, впервые я ее девчонкой увидела, это в тридцатые годы было. Приехала она, остановилась в гостинице. Моя бабушка, когда ее встретила, долго охала и крестилась, поминая нечистую силу, а потом рассказала, что видела ее еще до революции. Тогда эта ведьма тоже приезжала и устроила здесь неподалеку приют. Правда, потом его закрыли, там был какой-то скандал, вроде бы несколько детей погибли, бабушка не знала подробностей. Знала только, что владелицу приюта хотели арестовать, но она исчезла. В ужас бабушку привело то, что Амалия нисколько не постарела за сорок лет…

– Амалия? – переспросил я.

– Да, ее зовут Амалия, – кивнула Анна Ивановна. – Фамилия каждый раз другая, но имя остается прежним. Как и белокурые локоны. Я сразу бабушке не поверила, думала, она обозналась… Так вот, слушай. В тридцатые годы Амалия приехала сюда, и у нее сразу же появилось множество поклонников, в том числе один очень большой местный начальник, к которому она проявила чуть больше благосклонности, чем к другим. И конечно, вскоре обзавелась собственной квартирой неподалеку отсюда и стала заведовать школой-интернатом для сирот. Этот начальник бросил семью и, как мальчишка какой-то, ухаживал за ней, что все видели: то дорожку к ее дому усыплет розами, то оркестр под ее балконом серенады играет. И однажды снова случилась беда, о которой долго говорили шепотом. В интернате, которым она заведовала, ни с того ни с сего в течение нескольких дней умерло больше десятка подростков. И снова история повторилась – Амалию хотели арестовать, но она исчезла. А может, все же арестовали, время тогда было такое – исчез человек, и все делают вид, что знать ничего не знают, и все как и надо. Тогда я и поверила бабушке. Этот случай еще долго будоражил поселок, ходили рассказы один другого страшнее. Но через время шум поутих, а вскоре стало и вовсе не до того – началась война. Когда пришли оккупанты, они первым делом себе госпиталь устроили – там, где сейчас школа в нашем поселке. А потом вон те два здания высоким забором обнесли и сделали там лагерь для военнопленных.

– Два здания? – уточнил я.

– Ты слушай дальше, – сверкнула глазами старушка. – Вскорости снова объявилась Амалия! Как всегда, расфуфыренная до дальше некуда, она разъезжала в авто с комендантом лагеря, улыбалась ему, мило щебетала. Называла себя этнической немкой, болтала по-немецки, тут ей и имя сгодилось, и локоны эти белокурые. Мода тогда такая была… Так вот. Ездила, улыбалась, а потом вдруг комендант отдал распоряжение лагерь расширить, к нему присоединили шахтный двор, проделав в ограде боковые ворота и нацепив сверху колючую проволоку. Нас, местных женщин и подростков, согнали туда убрать территорию и сделать ремонт в здании конторы. Тогда со всех стен смыли побелку и покрасили в белый цвет. Амалия расхаживала там как барыня и командовала – на ломаном русском, с видом глубочайшего пренебрежения к нам. А когда ремонт был сделан, нас распустили по домам, но некоторых девчонок и мальчишек-подростков обратно не выпустили.

Позже стало известно – в этом здании проводят какие-то опыты, а к лагерю оно отношения не имеет, там хозяйничает Амалия. Собственно, узнали мы об этом от соседки нашей, Нинки, которая у немцев переводчицей служила, а сама, как потом оказалось, работала в подполье. Ей доводилось бывать и в лагере, причем она ухитрилась правдами и неправдами вытащить оттуда нескольких наших солдат. Не знаю, чего она немцам наплела, но их выпустили. Умная была девка, бедовая… Но хоть в лагере Нинка и бывала, а в то здание никому доступа не было, в нем, как говорили, под началом у Амалии трудились какие-то ученые. А наши мальчишки иногда из любопытства смотрели с террикона, что там происходит. И уверяли, что пару раз на рассвете видели, как в шахтном дворе, возле самого террикона, возникало голубоватое сияние, похожее то ли на льющуюся воду, то ли на дым. Думаю, будь у них бинокль, они много чего еще увидели бы, а так – слишком далеко. Моя бабушка тогда была еще жива, и когда она об этом сиянии узнала, то говорила, что нечто похожее наблюдали и когда-то давно, в прежние приезды Амалии. Говорила, что место там не простое и эта ведьма не зря его учуяла.

Ну так вот. Около года существовала эта тайная лаборатория, а в сорок третьем году фронт приблизился к городу вплотную, наши наступали, и немцам не до опытов стало. В один прекрасный день, точнее, ночь они, прежде планировавшие остаться здесь хозяевами, стали спешно собирать манатки. Я и тогда жила в этом доме, вся наша семья не спала, слыша шум с улицы. И хоть было страшно, любопытство пересилило, я украдкой вышла на улицу, спряталась за деревьями, хотелось знать – неужто и правда уходят? Вышла, вижу – ворота нараспашку, машины грузят, отъезжают. Я к калитке вернулась и смотрю из-за нее. Вдруг оттуда донеслись стрельба, крики, ругань. Я хотела в дом убежать, как вижу – бежит в мою сторону Нинка, которая переводчицей была. Увидела, что я из-за калитки выглядываю, и швырнула мне какой-то пакет, я поймала его на лету. А Нинка крикнула вполголоса: «Спрячь!» И побежала дальше. Через несколько метров ее настигла автоматная очередь, она упала, и я увидела немцев, которые за ней гнались… Меня, по счастью, не заметили. Едва ли не ползком я вернулась в дом… В ту ночь немцы уехали, а Нинку мы на следующий день похоронили.

– И что было в этом пакете? – нетерпеливо спросил я.

– Бумаги. Кое-какие записи секретной лаборатории.

– Ух ты!

– Сделанные, разумеется, по-немецки. Я хотела передать их ученым, пусть бы разбирались, что там и как. Но из любопытства решила прежде сама прочесть, чем же они в той лаборатории занимались. Я немецкий знала на школьном уровне, словарь у меня имелся, и в общих чертах поняла, что там происходило. А когда поняла – усомнилась, стоит ли это кому-то показывать. Там было сказано, что загадочное место в шахтном дворе и в самом деле непростое. Если верить записям, это тайный проход в некое скрытое пространство, которое Амалия называла Долиной Снов или Долиной Грез, оба названия фигурировали. О нем будто бы знали еще древние жрецы, которые умело пользовались этим знанием. А вот как – и когда! – о нем прознала Амалия, остается только догадываться. Как и о ее возрасте. Обычный человек там не пройдет, но ведьме многое подвластно… Эта долина обладает особыми свойствами и может наделить человека удивительными способностями – но может и принести ему беду. Вообще нехорошее местечко, как я поняла: если туда войти в одиночку, то выйти будет сложно. Сознание заблудится в видениях и снах, которые окружат его, для него сотрется грань между грезами, фантазией и реальностью. Разве что дети способны отыскать дорогу назад – детям вообще от природы дано больше, чем взрослым. Если только эти взрослые не знают кое-каких тонкостей этого вхождения. Амалия знала. Она брала с собой подростков и… в итоге выходила живая-невредимая, а они оставались там, точнее, там оставалось их сознание, а тела каким-то образом оказывались снаружи.

– А что ей там надо?

– О, это было для нее очень важно. Если верить записям Амалии, в этой самой долине растут удивительные цветы…

– Синие! – воскликнул я.

– Откуда ты знаешь? – удивилась старушка.

Я стушевался:

– Видел во сне…

– Если тебе такое снилось, то это неспроста! Эти цветы большие возможности дают: кто в той долине побывал да цветов этих синих нарвал, тот может с сознанием, своим и чужим, творить, что захочет. Может мысленно общаться с человеком на расстоянии, может сделать так, что другие его не узнают, морок навести или вовсе изменить свою внешность. А если сильно постараться, то можно и влиять на мысли, желания и сны других людей. В общем, дают власть над тем, что касается снов, фантазий и грез, все зависит от того, сколько цветов нарвать. Подозреваю, что именно эти свойства помогли Амалии добиться такой популярности у сильного пола…

– Это точно! – хмыкнул я. – Кому она вообще может понравиться, на дурацкую куклу похожа со своими локонами! Жалко мне того начальника, что из-за нее семью бросил…

Анна Ивановна улыбнулась, но через миг снова стала серьезной:

– Но не это было самым главным. В Долине Грез, как сказано в записях, есть все, о чем люди грезили на протяжении веков. Возможное и невозможное, реальное и нереальное – все это можно там найти. Ну-ка, скажи, о чем люди могли мечтать поколение за поколением?

– О достатке, – пожал плечами я. – Чтобы всего было вдоволь, чтобы не было болезней, голода, чтобы везло во всем…

– Это да, – согласилась старушка. – Но представь: у человека все есть, достаток, здоровье, удача, но вот приходит старость, а за ней…

– О бессмертии! – хлопнул я себя по лбу.

– Вот! – подняла палец Анна Ивановна. – Во все века находились люди, которые мечтали жить вечно и обычно представляли себе некий источник, глоток воды из которого продлевает жизнь и, разумеется, молодость если не навечно, то хотя бы на пару-другую десятилетий.

– И там такой источник есть?! – поразился я. – Так вот почему она живет так долго!

– И платит за это жизнями других. Время от времени. Все-таки заполучить бессмертие раз и навсегда невозможно – даже там. Но это дело опасное, сам видишь. Опасное и хлопотное. Кроме того, хоть Долина Грез и находится вне нашего пространства, войти в нее у Амалии получается только здесь, других входов нет. Ох, как же она в своих записях ругала «эту дикую и опасную страну», где ей, бедной, приходится так рисковать! Так вот, раз за разом она пыталась создать что-нибудь такое, что позволяло бы ей открыть проход, находясь в любой точке земного шара. Или, в крайнем случае, обходиться без жертв. Для этого она и заведовала сначала приютом, потом интернатом, где втайне проводила опыты, пользуясь своими колдовскими знаниями вкупе с научными достижениями. Но никогда прежде у нее не было такого простора для опытов, как во время оккупации города. «Милый и заботливый» комендант предоставил ей все необходимое и даже пригласил нескольких ученых сотрудников, для которых наука была важнее моральных принципов. А главное – здесь можно было не бояться: гибель «подопытного материала» никто ей не вменял в преступление.

– Но что там были за опыты?

– Это очень сложно. Я мало в чем разобралась, там такие научные тонкости… Поняла только, что из Долины Грез раз за разом приносили разнообразные предметы, пытаясь найти универсальный ключ к проходу, а подопытных погружали в различные состояния сна, надеясь, что они через сон смогут узнать сокровенное. Были и другие опыты – психологического характера, в результате которых подопытные иногда сходили с ума, а то и гибли… Про такое я старалась пропускать. Надо сказать, себя Амалия тоже не жалела, отваживаясь на разные рискованные эксперименты. И в конце концов у нее получилось то, чего она добивалась. Она сумела – как бы точнее выразиться – воплотиться в подопытную девчонку и в ее облике войти в долину.

– Принять внешний вид этой девчонки? – переспросил я, вспоминая похождения в летнем лагере.

– Нет, тут все не так просто. Путем сложного ритуала Амалия на короткое время стала бесплотной, словно призрак, и вселилась в тело девчонки. Я до сих пор не могу понять, что же такое она собой представляет, эта проклятая ведьма! Хорошо хоть, что для этого ей требовалось много усилий, а то от нее спасу бы не было. Вот, и в таком виде она прошла в долину – два человека в одном – и проделала ритуал с водами источника. Даже с собой воды набрала про запас. Добилась Амалия и второй своей цели – добыла предмет, способный открыть проход в тайное пространство из любой точки мира.

– И что это за предмет?

– Не знаю, этого она не писала, называла его просто ключом. Хотя сомневаюсь, что он похож на обычный ключ. Уж очень бережно ей приходилось с ним обращаться, как она однажды обмолвилась. Так вот, Амалия добилась таких результатов уже в последние дни перед уходом немцев. А за день или два случилась катастрофическая для нее вещь – тот самый ключ исчез. Никакие поиски не помогли, а подозрение пало на подопытную девочку. Дело в том, что эта девчонка после опытов, казалось, совершенно лишилась воли и потеряла собственную личность, целыми днями сидела и смотрела в одну точку или тупо бродила по комнате, а потому за ней не особо следили и даже взаперти не держали – внутри здания она перемещалась свободно. Когда же пропал ключ, выяснилось, что никто, кроме нее, взять его не мог. Но на речь девчонка не реагировала, а попытки Амалии прочесть ее мысли тоже ничего не дали – она вообще не уловила никаких мыслей. Зато уловила откуда-то, что вскоре станет не до опытов и необходимо скрыть от всех результаты работы, лучше уж потом вернуться и найти потерянное при удобном случае. И все, на этом записи закончились. Немцы ушли, и Амалию тоже больше никто не видел.

– А что же случилось с этими… подопытными? И с заключенными лагеря? – спросил я.

– О судьбе заключенных лагеря ты, наверное, уже прочел на памятнике. А вот в лаборатории… Утром местные жители вошли в опустевшее здание, но не нашли в нем никого. Ни живых, ни мертвых. И что здесь было в последний день, так и осталось загадкой. Может быть, немцы вывезли их с собой – хотя с какой бы это радости, они даже вещи не все забрали, удирали в спешке. А Нинке, видимо, как-то удалось стащить у Амалии документы. Но этого нам уже не узнать. Вот, перевела я записи и хотела, когда война закончится, передать документы ученым. Но взяло меня сомнение, стоит ли это делать? Ведь тот, кто найдет дорогу в Долину Снов, сможет воздействовать на других людей, читать их мысли, получит массу возможностей, которые я и представить себе не могу. А ну как эти умения попадут в недобрые руки? Конечно, не каждый в такое поверит, а уж опробовать на практике – большая сложность. Ведь даже от Амалии все это требовало немалых усилий и напряжения – и чтение мыслей, и влияние на чужую психику…

– Правда? – усомнился я. – Я думал, таким ведьмам это легко…

– Волшебные палочки, Денис, только в сказках существуют, – строго сказала старушка. – В жизни же для всего стараться надо, даже таким ведьмам. В общем, я тогда пару дней думала, сомневалась, взвешивала все за и против. А потом мне вдруг Нинка приснилась. Да четко так, будто в реальности. Знаешь, если б я собственными глазами не видела ее смерть, то подумала бы, что это и есть реальность. Снилось, будто лежу в своей кровати, открываю глаза, а в комнату заходят Нинка и еще одна девчонка из соседнего поселка, я ее пару раз мельком видела до войны, не знаю, как ее звали и что с ней дальше стало, больше я ее не встречала. Вот, заходят, и Нинка говорит так строго: «Не для того я эти бумаги тебе дала, чтобы ты их отдавала кому-то! Прочла – молчи! Никому не рассказывай о том, что знаешь».

Мне было страшно, но я во сне не могла даже пошевелиться. А девчонка прибавила мягким голосом, что когда-нибудь, много лет спустя, Амалия сюда вернется. И тогда я должна буду раскрыть тайну человеку, который предотвратит беду. Она еще несколько раз повторила: белые локоны, помни о белых локонах!

Сказали так и вышли. Только после этого я смогла двигаться. И, наверное, проснулась, потому что услышала, как собаки воют во дворе, а в доме никого постороннего, разумеется, нет.

Глава VIII Открытое окно

Анна Ивановна встала и лукаво посмотрела на меня:

– Долго же я ждала этого человека. И, по правде говоря, не думала, что это будет хлопец. Я тогда решила, когда она про локоны сказала, что человек, которому я должна все рассказать, окажется женщиной с белыми локонами. А оно вон как вышло, вроде пароля!

Наверное, физиономия у меня сейчас была самая дурацкая, потому что старушка не сдержалась и прыснула.

– Это… я, что ли, тот человек?! Вы что, шутите? Да как я могу остановить ведьму! – подхватился я.

Старушка мгновенно стала серьезной: