Ринама Волокоса, или История Государства Лимонного

Молодому, но закалённому в педагогической борьбе педагогу определённо повезло на школу, несмотря на простецкий и беспокойный, пролетарский состав учащихся. Именно потому, что многочисленный ученический контингент оставлял желать лучшего, директриса, при поддержке трёх завучей, с особым тщанием подбирала учителей; с помощью дружного коллектива ей даже удалось прогнать учителя истории за профессиональную непригодность, что в Лимонии было почти невозможно. Ксегенское государство реально обеспечивало работой всех своих граждан; в стране не было безработных, были отлынивающие от работы. Этих недостойных граждан, порочащих социализм, государство насильно трудоустраивало. Иногда оно ошибалось: путало тунеядцев с тружениками свободной профессии; эти ошибки дорого стоили ксегенской власти. Например, она жестоко просчиталась с поэтом Доскбрием, которого судили за то, что он не числился ни в одной конторе. Гениальный Доскбрий, которого вдохновение посещало чаще всего на дому, по приговору суда вкусил настоящей работы в местах не столь отдалённых, после чего променял передовой ксегенский социализм на отсталый акимерзкий капитализм. Разумеется, враждебная Акимера с удовольствием подобрала веский аргумент вопиющего нарушения прав человека и без промедления добилась для него Белоньской премии, которая распределялась под сильным акимерзким воздействием. Эта благотворительная акция, принёсшая Доскбрию несметное богатство, довела ксегенскую власть до белого каления.

Как! Паршивый поэтишко, каких в Лимонии пруд пруди, абсолютно непригодный к пролетарскому труду, вместо того, чтобы раскаяться и посыпать голову пеплом, живёт себе припеваючи – и где? – на флагмане капиталистической флотилии! Вооружившись огромным топором, чтобы легче было рубить под собой сук, ксегенская власть, в пылу мести, принялась кусать поэта за самые больные места. Она не пустила Доскбрия на похороны близкого человека, возмутив против себя мировое общественное мнение.

Несмотря на неординарность ситуации, отставка рядового учителя истории не имела такого общественного резонанса. Если в Лимонии гениальные поэты валялись на дороге, то учителей было – как собак нерезаных. Безвестные лимонные учителя интересовали политических противников не больше, чем дворняжки, поэтому за педагогического тунеядца заступиться было некому. Тем не менее ксегенская власть, обязанная обеспечить работой всё взрослое население, для опозоренного учителя нашла место в профтехобразовании, которое трудно было удивить опозоренными учителями. В школах такого добра, разумеется, тоже хватало, но ринамина школа принадлежала к числу лучших в Водяной республике.

Почему такое уточнение? Да потому, что в Водяной республике поддерживать авторитет учителя было намного сложнее, чем, например, в Байернаджазе, где уважение к народному просветителю сохранилось со времён ликбеза. Вообще в Байернаджазе уважения было гораздо больше, чем в Водяной республике. Вероятно, это объяснялось традицией и степенью удалённости от центральной власти.

Все свои нововведения совковая власть испытывала, в первую очередь, на ближайших совках, затюканных, как подопытные кролики. Откровения властных доходяг расходились кругами от Совкмы, как волны от брошенного в воду камня; они могли заглохнуть на полпути к отдалённым окраинам необъятного ксегенского государства. Так случилось с вёрщухскими «кукурузными» реформами. В предвкушении надвигающегося коммунизма ксеген – предсказатель отменил за ненадобностью личное хозяйство; в то время как совки резали кур и выглядывали в окошко коммунизм, ринамины бабушка и дедушка, не доверяя счастливому будущему, заготавливали корм для домашней живности. Там, вотдалённой от Совкмы Коноваловке, акценты не были смещены: кролики оставались кроликами, а люди – людьми, сохранившими своё человеческое достоинство.

Ринамины сослуживцы вовсе не ощущали себя подопытными животными. Вообще ксегенским школьным педагогам субординация была не свойственна. В ринаминой школе она вовсе отсутствовала. Директрисе удалось создать сплочённый коллектив профессиональных, талантливых, порядочных, преданных делу людей, уважающих свой собственный нелёгкий, благородный труд и труд своих школьных товарищей. Очень быстро Ринама стала неотъемлемой частью коллектива единомышленников. Единомышленники и друзья вместе работали, боролись, гуляли, развлекались, горевали и радовались. В то же время это были «штучные» люди, несущие личную ответственность за сотни человеческих судеб. Ринама смело взяла на себя часть высокой ответственности, но ноша оказалась очень тяжёлой. Безусловно, это была не та работа, о которой мечтала девушка. Зато в школе она осуществила другую, не менее важную мечту: её изголодавшаяся плоть, наконец, обрела свою вторую половину и превратилась в единое целое. Не без помощи сослуживцев Ринама влюбилась сильно, красиво – и навсегда стала Волокосой. Жрес Волокос был высокий, оригинальный, умный – и тоже влюблённый. Вместе со своим военным ИНИ он шефствовал над Ринамой и её школой. Сами военные называли институт санаторием; Жрес был гражданским инженером-конструктором, то есть принадлежал к числу тех, кто в санатории не отдыхал, а работал. Отдыхал он в подшефной школе; на одной из вечеринок он подошёл к учительнице математики; замужняя учительница переадресовала холостого Жреса незамужней Ринаме; вкусив любовного напитка, молодые захмелели на всю жизнь. На свадьбе Ринама узнала, что отец Жреса работает начальником и имеет много полезных друзей и приятелей. С помощью свёкра Ринама продвинулась дальше по служебной лестнице. Попрощавшись со школой, честная карьеристка с честолюбивыми намерениями бросилась в «почтовый ящик». Ринама понимала, что поставила крест на работе с детьми. Со школьными детьми расставаться было легче, чем с детдомовскими, потому что они не так сильно нуждались в ринаминой поддержке и помощи. В сущности, детдомовские дети были очень одиноки при живых родителях; воспитательница служила им матерью и идолом одновременно. Она приросла сердцем к дебильным, хулиганистым, развратным идолопоклонникам, на долю которых с раннего детства выпали взрослые испытания. Она верила в то, что её человеческий пример и педагогический талант заглушат зов гнилой крови. Ринама вообще верила в перерождение детей и принципиально относилась к ним лучше, чем ко взрослым. Впрочем, ко взрослым она тоже относилась сначала хорошо, а потом так, как они заслуживали. Она долго поддерживала связь с самыми любимыми детьми – из числа умных и порядочных, пока судьба не разбросала их в разные стороны.

Закопав в землю незаурядный педагогический талант, искательница приключений устремилась навстречу своей необычной, драматической судьбе. По дороге она заглянула в следственный отдел – в сопровождении любимого и любящего Жреса. Следователь выманил Ринаму из дома телефонным звонком; он впечатлил подозреваемую массой собранных о ней сведений и позвал на доверительную беседу в соседний сквер – аккурат напротив следственного отдела. Ринама никак не могла расстаться с коммуналкой и Рушниковым переулком. Коммунизм в центре столицы кончился с кончиной Родповны, зато «развитой социализм» развивался всё больше и больше. При выживших из ума ксегенах система – со слышным скрипом – продолжала работать и концентрировала всё лучшее в центре ксегенского государства, так как на всю Линмонию не хватало не только лучшего, но просто – хорошего. В суетливом Рушниковом переулке Ринаме было приятно ощущать себя в центре ксегенской жизни. Коммуналка нисколько не портила впечатление, потому что это была очень хорошая коммуналка.

В Каубе Ринама жила в двухкомнатной изолированной квартире и до Совкмы никогда не видела коммунальных квартир. При Вёрщухе, который повернул к народу своё круглое, открытое лицо, в Каубе началось интенсивное жилищное строительство: людей извлекали из подвалов и полуподвалов и поселяли в «вёрщухатах»; само фольклорное название изобретённых при Вёрщухе квартир свидетельствовало о том, что лимонцы не очень жаловали своё усовершенствованное жильё – со спаренными комнатами и спаренными санузлами. Тем не менее изолированные квартиры были несравнимо лучше коммунальных, и за них развернулась ожесточённая битва. В поисках правды очередники устремились в Совкму, погрязшую в непроходимых коммуналках. Озадаченные каубцы, оказавшиеся на переднем крае социалистического строительства, быстро осознали, что их социализм «развитее» совкового; они бросились вон из ксегенской столицы, которая отказывалась понимать «зажравшихся провинциалов».

«Зажравшаяся» Ринама не была в претензии на свою двухкомнатную «вёрщухату» с импортной мебелью и с блестящим паркетным полом, а также с двумя балконами, один из которых родители «застеклили» и отдали в полное ринамино распоряжение. Южанка жила в своей уютной комнатке шесть месяцев в году, а в холодное время перебиралась с неотапливаемого балкона в отапливаемую спальню. В обеих комнатах Ринама существовала в условиях сильно «развитого социализма», переходящего в коммунистическую стадию.

В квартире всегда было полно людей: одни приходили к маме за советом, другие – за помощью, третьи – за тарелкой супа, четвёртые – за душевным разговором. Двое из чужих находились в квартире на правах родных. Это был рекоец Ашог из средней Яизы, проваливший экзамены в Мореходное училище и подобранный Миадом в безысходном состоянии; и водяная старая дева из Подсовковой области, напросившаяся в Кауб для отлова любвеобильных байернаджазских мужчин.

В жару входную дверь открывали настежь – так было принято в ринамином подъезде. Через распахнутые двери в квартиру частенько забегала соседская кошка, которую мама тоже кормила. Коммунистический подъезд активно общался, дружил, помогал, угощал, редко – ссорился. Когда мама была сильно занята на работе, в квартиру, с помощью дублета, тихонько проникала баба Шама с третьего этажа, перемывала всю грязную посуду, оставляла на кухонном столе вкусные пирожки собственного приготовления – и так же незаметно и бесшумно исчезала. В поздние летние вечера к коммунистическому подъезду присоединялись другие подъезды ринаминого двора. Одни отдыхали от дневной жары на балконах, другие – на дворовых скамейках.

Соседи пили чай, перекликались, как в лесу, травили анекдоты, ругали ксегенскую власть, делились впечатлениями о навязываемой их двору девятиэтажке, контрастирующей с низкорослыми «вёрщухатами». В результате дискуссий был выработан общий дворовый план действий. Команда дворовых добровольцев под предводительством вездесущей бабы Шамы приступила к запугиванию строителей. Днём она искусно терроризировала непрошеных рабочих, а ночью разрушала то, что они успели построить днём. «Террористам» письменно помогала ринамина мама. Благодаря совместным усилиям двора, каубским начальникам пришлось отказаться от вожделенной девятиэтажки.

В Рушниковом переулке не было такого «развитого социализма», как в каубском дворе; зато было капиталистическое изобилие, от которого ринаминым соседям очень не хотелось уезжать, хотя на работе им предлагали изолированные квартиры, но – в отдалённых совковых районах. Во времена «развитого социализма», или «застоя», Совкма разрослась до небывалых размеров, поглотив близлежащие деревни, за что получила в народе название «большой деревни». Таким образом столица расплачивалась за гигантоманию ксегенской власти, которая догоняла и перегоняла Акимеру под лозунгом «В Лимонии всё самое – самое!» – как будто старалась для книги Гиннеса. Этого «самого – самого» для совковых окраин не хватало; они так отличались от совкового центра, как будто находились в другом городе. Однако у завсегдатаев рушниковой коммуналки для отказа от переезда были не только меркантильные причины. Некоторые из них, в том числе ринамина хозяйка, родились во дворе знаменитого дяди Гиляя и прожили бок о бок много лет, деля радости и горести друг друга. Ринама и Жрес, очевидно, пришлись ко двору почитаемой всеми совками знаменитости. Сначала Ринама, а после свадьбы – её супруг сдружились со всеми коммунальными соседями и жили с ними душа в душу – до поры до времени. Ринама была наслышана об ужасах коммунальной жизни: сварах, испорченных обедах, разбитых семьях. Но в рушниковой коммуналке не было никаких ужасов, там были одни прелести, наверное, потому, что в прелестной коммунальной квартире жили прелестные друзья ринаминых друзей. В отличие от каубских соседей, они не держали двери открытыми, не ругали ксегенскую власть, не сидели часами во дворе; они были другие, но тоже очень хорошие – на свой, совковый манер. Вообще Ринама была уверена в том, что самое хорошее сосредоточилось в ней, в её близких, родных и друзьях, в её коммунальной квартире, в её Рушниковом переулке, в её совковом центре. Поэтому она отправилась на допрос к соседу-следователю, как к центрально-совковому другу. Жрес, не разделявший мелких убеждений любимой супруги, упрямо напросился в провожатые.

Из общения с детдомовскими любимчиками Ринама догадывалась, что в детском доме появилось что-то новое нехорошее; но она, разумеется, не выспрашивала, а дети, разумеется, не ябедничали, потому что это некрасиво и непорядочно. Ринамина интуиция её не подвела: в приюте завёлся криминал. В подробности следователь не вдавался, но было очевидно, что с шофёром Идасом случилась беда и что на Ринаму следствие навёл мстительный директор. Дружелюбного следователя интересовал прощальный вечер, который Ринама устроила в ресторане «Будапешт», где она «самозабвенно отплясывала с Идасом». Подозреваемая вежливо объяснила, что, во-первых, она не отплясывала, а танцевала; а во-вторых, больше танцевать было не с кем. После этого объяснения следователь стал осторожнее и задумчиво задал несколько наводящих вопросов. Ринама охотно поведала всё, что знала про своего бывшего начальника; потом, поколебавшись, сообщила, что Идас два раза отвозил Шираду в общежитие. Воспитательница младшей группы была замечательной девушкой и ринаминой приятельницей. С одной стороны, информация о Шираде смахивала на донос; с другой стороны – могла помочь следствию. Ринама решила, что второе обстоятельство перевешивает первое, тем более что подружка наверняка на неё не обидится.

В продолжение утомительного часа Жрес медленно прогуливался по пустынному скверу, искоса поглядывая то на Ринаму, то на следователя. Нагулявшись, он приблизился к воркующей парочке и поинтересовался, когда закончится допрос. Пристыженный следователь спешно ретировался, навсегда исчезнув из ринаминой жизни.

16

Посмеявшись над следователем, над ситуацией и над собой, Ринама взяла под руку любимого супруга и пошла устраиваться на работу в «почтовый ящик». В «ящике» было невыносимо душно, смрадный воздух отравлял умы и души запертых на ключ человеческих особей. Задыхающиеся особи сидели навытяжку за дубовыми столами; время от времени они покидали рабочие места, чтобы заправиться или испражниться. За этой естественной потребностью изумлённая Ринама застала свою бывшую однокашницу Кежу, превратившуюся в человеческую особь.

В институте Кежа была доброй и броской девушкой. Но они с Ринамой разговаривали на разных иностранных языках и сдружились только в стройотряде, где студенты Педагогического института общались на сельскохозяйственном языке, потому что на самом деле стройотряд ничего не строил, а полол сорную траву и собирал овощи в Харатсаньской области. Ринама поехала туда из любопытства; она никак не думала, что эта поездка поможет её командировке в Жарли, потому что улучшит её биографию. Харатсаньская область встретила неквалифицированную рабсилу ослепительными зарницами, оглупляющей жарой, серыми макаронами, непосильной работой и разухабистыми ночными «кострами». С утра до вечера Ринама гнула спину на колхозном поле, а ночью плясала вокруг трескучего костра; отсыпаться приходилось в обеденный перерыв, наспех проглотив ужасающие макароны. Через месяц изнурительной прополки выяснилось, что студенты ничего не заработали, так как съели слишком много макарон. Дешёвая рабсила возмутилась, но студенческое начальство не испугалось, а отправило в Совкму самых активных бунтарей, после чего менее активные бунтари отправились на уборку овощей и арбузов. Когда начальство скрывалось с поля зрения, хитрые забастовщики подставляли жарким лучам обгорелую кожу и уминали знаменитые сахаристые помидоры. Как следствие, все обжоры заболели дизентерией, распространив инфекцию на весь стройотряд, кроме Кежи. Предусмотрительная студентка, начавшая принимать для профилактики таблетки ещё в Совкме, так и не смогла заболеть за компанию. Компания оценила её расчётливость, а также другие человеческие качества – и избрала командиром первого отряда. Стройотрядовское начальство, занимавшееся профилактикой дизентерии со дня приезда в Харатсаньскую область, одобрило достойную кандидатуру. Профилактические мероприятия сводились к выбрасыванию в большую яму «опасных» посылок, содержащих колбасные изделия, консервы, икру и прочие деликатесы; а также – к объявлению «сухого закона». В ответ непьющие студенты добывали в близлежащей деревне «нефтяную» водку и в знак протеста распивали её в открытом поле. Точнее сказать, не студенты, а студентки, так как немногочисленные педагогические юноши от стройотряда уклонились. Зато девушки получили на перевоспитание трёх симпатичных хулиганов, которые не столько работали, сколько «перевоспитывались» с помощью утончённой Зоры, зарабатывавшей право на поездку в Восточную Миянгеру. Впрочем, шансов у ейверки Зоры было очень мало, потому что началась массовая ейверская эмиграция, и ксегенские власти прижали «ейверских предателей». Кроме трудновоспитуемых хулиганов мужского рода, в стройотряде был легковоспитуемый врач мужского рода. В Харатсаньскую область он попал с пятого курса Медицинского института, в стройотряде он лечил студенток от ожогов и дизентерии и параллельно проходил курс сексуального воспитания под руководством студенческого начальника женского рода. Тяну перебросили в начальники с четвёртого курса математического факультета, где она прославилась комсомольской хваткой. С помощью заместителя женского рода и, по совместительству, близкой подруги Тяна талантливо и жёстко возглавляла «битву за урожай»; с перспективным медицинским кадром она справлялась без посредников, постепенно подготавливая полуфабрикат к супружескому столу. Других мужчин в стройотряде не было, и тоскующие девушки отправились на их поиски за тридевять полей – под предводительством секс-бомбы Лалы с панисийского факультета. Лала была ринаминой приятельницей; однако ей не удалось увлечь в поход институтскую товарку, так как Ринама считала ниже своего достоинства бегать за представителями конкурирующего пола. Влюблённая в жизнь Лала была лишена каких бы то ни было комплексов, училась на пятёрки с плюсом, вкушала все доступные удовольствия, поддерживала отношения с половиной обожаемой Панисии, флиртовала направо и налево и собиралась замуж по расчёту за пожилого и обеспеченного редактора Центрального Телевидения. Самостоятельная девушка признавала только два авторитета: панисийского певца Рафаэля и свою однокашницу Кежу. Девушек связывало неразрывными узами поклонение панисийскому эстрадному идолу. До панисийского факультета Кежа училась в Авиационном институте, после первого курса не выдержала и бросила авиацию ради родного языка неподражаемого Рафаэля. Обе девушки познавали панисийский язык на курсах и по пластинкам нетленного кумира. Когда Рафаэль приезжал в Лимонию, они преследовали певца на необъятных просторах ксегенского государства, пока он не согласился сфотографироваться со своими самыми преданными поклонницами. Вступив заочно в Клуб друзей Рафаэля, девушки увлеклись пропагандой панисийского языка и панисийского образа жизни. В пропагандистских целях они знакомили своих водяных подруг со своими панисоговорящими друзьями. Охмурённые пропагандой водяные подруги выходили замуж за панисоговорящих друзей и уезжали в панисоговорящие страны. Окрылённые успехом идейные девушки задумали охватить панисийской агитацией харатсаньских колхозников, но натолкнулись на стену непонимания и неприятия. Тогда они обратили горящие взоры на стройотрядовских студенток. В результате активной двухмесячной деятельности Кеже и Лале удалось сагитировать ринамину подругу Маниру с цинафрийского факультета. Манира «сломалась» на панисоговорящем красавце Раксо из южно-акимерзкого Пруе, который должен был заменить водяного красавца Сяву, бросившего влюблённую девушку накануне зимней сессии. Чтобы облегчить общение с панисоговорящим другом, Манира срочно занялась панисийским языком под руководством Кежи и Лалы. Она с трудом дождалась окончания уборочных работ, чтобы с сорока заработанными «деревянными» в кармане и с неистребимой надеждой в сердце устремиться в панисийские объятия. С помощью Раксо Манира доказала Сяве своё превосходство, после чего кинулась, как в омут, в иностранную любовь. Она перестала изучать панисийский язык, потому что в Университете сотрудничества народов, где учился Раксо, иностранных студентов превосходно обучали водяному языку. Узнав о панисийских пристрастиях дочери, мать выгнала её из дома. Манира и Раксо сняли однокомнатную квартиру на окраине Совкмы, где зажили бедной, счастливой жизнью. Через год манирина мама не выдержала и забрала к себе счастливых любовников. Получив высшее совковое образование, Раксо вернулся в свой Пруе, а Манира соединилась с возлюбленным по окончании Педагогического института. В аэропорт, кроме Ринамы, Маниру провожали Кежа и Лала, которые сопровождали свою протеже во всех коллизиях её взаимоотношений с Раксо. Из аэропорта девушки разъехались и разлетелись в разные стороны. Долгие годы Ринама и Кежа двигались по разным траекториям, пока они не пересеклись в «почтовом ящике». Кежу, как и Ринаму, на блатное место переводчицы устроил свёкор; только она работала старшей переводчицей – на два этажа ниже.

Молодые женщины бросили друг на друга любознательные взгляды: Ринама похудела и повзрослела, а Кежа пополнела и постарела. Ринама присмотрелась и прислушалась: взгляд у бывшей однокашницы был затравленный, движения – скованные, а голос – еле слышный. Ринама отшатнулась от плохой кежиной копии и побежала смотреться в зеркало – глаза у неё по-прежнему были синие и озорные. Женщина попробовала голос – он звучал красиво и уверенно; потом улыбнулась своему отражению, спрятала зеркало в сумочку и под модную песенку втянулась в увлекательный технический перевод. За этим легкомысленным занятием её застали запыхавшиеся майор и подполковник, с которыми переводчица делила рабочее помещение. Офицеры принялись дуэтом отчитывать свою подшефную, на что Ринама весело ответила: «Разве я плохо пою?» Вместо того чтобы развеселиться, шефы озабоченно раскудахтались и выскочили из комнаты. Через пять минут они вернулись вместе с живым наглядным пособием. Это была переводчица Тира из смежного помещения. По приказу майора Тира пять раз обошла вокруг стула, а по приказу подполковника поставила стул на место. После чего офицеры отпустили наглядное пособие и красноречиво посмотрели на Ринаму. Ринама успела проработать в «ящике» пять дней. Она сразу учуяла тяжёлую атмосферу, но решила не поддаваться и не торопилась разочаровываться. Заткнув нос, Ринама устремлялась в свою комнату, открывала форточку и углублялась в вожделенные переводы, которые вызывали у неё лёгкую эйфорию. Получив инструкции начальника, появлялись военные дебилы, закрывали форточку, а потом велели «товарищу переводчице» её открыть. «Товарищ переводчица» отвечала: «Не надо было закрывать» и затыкала уши берушами, чтобы не слышать нудную лекцию о том, что гражданские подчиняются военным и должны выполнять их приказы. Кабинетные офицеры сильно смахивали на детдомовского директора и вызывали у Ринамы внутренний смех. Она собиралась их игнорировать так же, как игнорировала бывшего начальника. Уверенная в своей центрально-совковой эксклюзивности, Ринама рассчитывала избежать участи одеревенелых сослуживцев. Но издевательство над Тирой ошеломило и потрясло гордую женщину. Впервые в жизни она видела, как один взрослый человек унижает другого взрослого человека, а униженный и оскорблённый безропотно сносит издевательства. И где? Не в какой-нибудь Акимере, в которой аборигены живут в резервациях, а в родной Лимонии – через 65 лет после Ноябрьской революции! Правда, в детском доме Ринаме приходилось отнимать у садистов окровавленных детей; но то были несовершеннолетние изверги, которых государство справедливо отобрало у преступных родителей и определило в детский дом на перевоспитание. Ксегенские офицеры в роли детдомовских садистов? Ксегенская переводчица в ипостаси акимерзкого негра?

Схватив в горячке какую-то папку, Ринама со всех ног бросилась к Кеже, потому что бросаться больше было не к кому. Майор что-то прошипел вслед, но подшефная отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Ринама увела Кежу в туалетную комнату и поделилась с ней ужасными впечатлениями. В ответ тихим голосом Кежа рассказала собственную поучительную историю.

В «почтовом ящике» поклонница Рафаэля пережила три стадии: возмущение, сопротивление, смирение. Стадия возмущения наступила на второй день её пребывания на блатной работе после того, как военный переводчик в звании майора вырвал из её рук телефонную трубку и не разрешил закончить разговор с больным сыном. Стадия сопротивления последовала за пятью-шестью подобными инцидентами и закончилась вскоре после того, как имя взбунтовавшейся переводчицы в совокупности с нелестными эпитетами зазвучало со всех трибун полусекретного учреждения. С тех пор издёрганная нервная система выдерживала только стадию смирения. Ринаму интересовало, не собирается ли смиренная переводчица поменять работу. «А куда мне идти?» – последовал смиренный вопросительный ответ Кежи. Ринама вынула из кармана круглое зеркальце, надела на лицо вызывающее выражение и сделала аутотренинг, чтобы быть готовой к любым неожиданностям.

17

Первая неожиданность ожидала её дома в лице квартирной хозяйки Ваклы, которая нагрянула сообщить, что Ринаме пора освобождать её жилплощадь. Повзрослевшей и возмужавшей в коммуналке квартиросъёмщице было жалко расставаться с Рушниковым переулком; она не сомневалась в том, что инициатива исходит от нового ваклиного мужа. Молодой по имени Напетс был моложе жены и держал её в ежовых рукавицах.

До него Вакла предвосхищала свои приходы телефонными звонками; она была тактична и доброжелательна, услужлива и добросердечна. Напетс круто взялся за перевоспитание жены, изживая из неё невыгодный либерализм. Вакла никогда ему не противоречила, но за его спиной поступала по-своему. Кроме комнаты в коммуналке, у неё была собственная изолированная квартира, которой хватало и мужьям, и любовникам, – пока очередь не дошла до Напетса.

Молодой Напетс требовал жилищной компенсации за свой возраст – и Вакла в конце концов дрогнула и уступила. После короткой дискуссии Ринама снарядила Жреса на поиски новой жилплощади, а сама кинулась в «ящик» навстречу новым неожиданностям, которые не заставили себя долго ждать. Абсолютно неожиданно для Ринамы дебильные шефы близко к тексту пересказали своей подшефной историю падения Кежи на дно «почтового ящика». Собственно говоря, с этого началась двойная реально-фантастическая жизнь обычной ксегенской женщины.

Ринама изумилась и стала выяснять, откуда офицеры узнали подробности конфиденциальной беседы. Подумала – подумала и пришла к выводу, что «ящик» пользуется услугами стукачей. Вместе со своим поколением, воспитанным благородной ксегенской пропагандой, Ринама относилась к доносительству с отвращением и презрением. От мысли о стукачах её стошнило, но она взяла себя в руки и продолжила собственное расследование. Дедуктивный метод Шерлока Холмса увенчался скорым успехом, тем более что «маскировка» стукачей оставляла желать лучшего. Главной стукачкой оказалась секретарша начальника отдела – полковника Ровтепа. Ринама выследила, как секретарша присоседилась к двум откровенничающим переводчикам, повернувшись к ним для конспирации широкой и жирной спиной. По окончании нелицеприятного разговора шпионка неуклюже вломилась в кабинет начальника и что-то зашептала ему на нечистое, волосатое ухо. Ровтеп грозно нахмурился и хорошо поставленным голосом вызвал на «проработку» проштрафившихся подчинённых.

«Проработанные» особи вышли из кабинета с понурым видом и строевым шагом отправились на рабочие места. Помимо старшей доносчицы, Ринама разоблачила ещё двух-трёх её заместителей. Ошеломлённая женщина заявила Жресу, игравшему в следствии роль Ватсона, что она намерена поменять работу. Усталый супруг был занят поисками новой чужой квартиры и попросил дражайшую половину «подождать до лучших времён». Ринама временно закрыла глаза на безобразия, расплодившиеся в негласном учреждении, и всю свою энергию направила на поддержку замотанного Жреса. Общими усилиями они обнаружили пустую квартиру в Подсовковой области, но первая попытка оказалась неудачной. Хозяином квартиры был некий Тепя, отправившийся на заработки на Далёкий Восток.

Тепя был практичным мужчиной и письменно поручил своему подсовковому другу «сдать квартиру приличным ребятам». Однако на Далёком Востоке Тепя не задержался, потому что он был сильно пьющим мужчиной; его быстро раскусили и выгнали с работы. Обиженный алкоголик немного помыкался по свету, пропил последние деньги, проголодался – и вернулся домой. Приспособив под пьянку большую комнату, кухню и лоджию, великодушный Тепя позволил молодожёнам жить в меньшей комнате «хоть до светопреставления». Не дожидаясь конца света, Жрес и Ринама взяли ноги в руки и убежали от тепиных алкогольных конвульсий в другой подсовковый городок под названием Вескдод.

Новые квартиродатели согласились на умеренную плату, за деньгами приходили раз в месяц, а в остальное время изредка беспокоили квартиросъёмщиков телефонными звонками. Обретшие покой супруги смогли вернуться к добросовестному исполнению своих служебных обязанностей.

Ринама вышла из озабоченной задумчивости и вникла в нудные речи офицеров, ожидая услышать очередную назидательную нотацию. Но услышала совсем другое: майор и подполковник обсуждали заговор машинисток в присутствии младшей переводчицы – не то из непроходимой глупости, не то из необозримого превосходства. Ринама стыдилась подслушивать, но офицеры говорили слишком громко.

– Что – у них это обычная практика? – спросил майор.

– Похоже на то. Раньше особо не обращали внимания, – ответил подполковник.

– И что намерены делать? – деловито осведомился майор.

– Сначала поговорить со старшей машинисткой, – задумчиво объяснил старший товарищ. – Надо посмотреть дальше. Скоро придёт ещё одна новенькая. Интересно, что они ей скажут.

– Так и сказали: надо держаться вместе, а то сожрут?

– Слово в слово. Порядки им наши, видите ли, не нравятся. Что-то они затевают.

Майор поймал напряжённый взгляд Ринамы и подмигнул подполковнику. Старший по званию привычно зыкнул на подшефную и погрузился в перевод. «И у машинисток – стукачка», – с омерзением подумала Ринама, демонстративно встала из-за дубового стола и пошла отвести душу подружке по несчастью. Кежа была на рабочем месте одна-одинёшенька.

– А где шефы? – поинтересовалась Ринама.

– Вызвали к начальству, – поморщившись, прошептала старшая переводчица.

Подозрительная женщина проверила коридор, заглянула в шкаф и даже под стол и только после этого приступила к разговору.

– Ты не забыла стройотряд? Как там было хорошо, – пустилась в воспоминания Ринама. – Все заболели дизентерией, а ты – нет.

– Потому что я не ела помидоры, – напомнила Кежа.

– Я заработала сорок «деревянных», – похвасталась «цинафрийка».

– Я больше: я собирала арбузы, – возгордилась «панисийка».

– Давно Рафаэль не приезжал, – сказала приятное Ринама.

– Мне не до него, – неожиданно ответила Кежа.

– Я собираюсь уходить, – высказала главное младшая переводчица.

– Есть куда? – сразу поняла старшая переводчица.

– Пока нет, но Жрес уже ищет, – Ринама хотела добавить про стукачей, но что-то её удержало, – может быть, сложная предусмотрительность, а может быть, примитивный страх.

– Счастливая, – с завистью прошептала бывшая поклонница Рафаэля.

На этом разговор кончился – из-за кежиных шефов, которые с шумом вломились в рабочее помещение. Ринама мгновенно ретировалась, потому что все офицеры «почтового ящика» были похожи друг на друга, как почтовые конверты. Она напустила на себя вызывающий вид и на всякий случай приготовила тираду для «почтовых» шефов. Но ни вид, ни тирада Ринаме не понадобились, потому что ни майора, ни подполковника на рабочих местах не было. Они явились через четверть часа, пристально посмотрели на переводчицу, а потом заговорщически – друг на друга. Ринама, привыкшая к разным офицерским взглядам, сосредоточилась на захватывающем переводе. Но в её внутренний монолог постоянно вмешивались громкие мужские голоса.

– Ты был в стройотряде? – пробасил любопытный майор.

– Да, как все, – баритонно отозвался подполковник.

– Мы заработали по сорок «деревянных», – громогласно сообщил майор.

– Мы больше, мы работали на арбузах, – крикливо похвастался подполковник.

– А вы болели дизентерией? – театрально поинтересовался майор.

– А как же! Кроме меня: я не ел грязных помидоров, – отрапортовал подполковник.

«Где-то я уже слышала этот диалог. Может быть, в кино?» – нехотя подумала Ринама. И тут же всколыхнулась: «Боже правый! Так это же… Кежа – стукачка?!» Переводчицу как ветром сдуло. Тем же порывом её прибило к кежиному дубовому столу. «Ты что – стукачка?» – выпалила Ринама, не обращая внимания на обомлевших офицеров. «У тебя температура?» – шёпотом полюбопытствовала Кежа. «Ты кому-нибудь передавала наш разговор?» – не унималась взбесившаяся правдолюбка. «За кого ты меня принимаешь?» – тихо оскорбилась Кежа. «Тогда откуда офицеры узнали про стройотряд?» – сбавила тон Ринама. «Понятия не имею», – пожала плечами Кежа. «Товарищи переводчицы, займитесь работой», – в унисон произнесли кежины шефы. «Ты права. У меня, точно, поднялась температура», – задумчиво извинилась Ринама.

От дальнейших извинений её избавил мелодичный звонок, оповестивший о конце рабочего дня. Ринама наспех попрощалась с приятельницей: ей не терпелось остаться наедине со своими мыслями. Идеи, как пчёлы, роились в голове, но им явно недоставало матки, чтобы привести их в порядок. «Они пересказали наш разговор. Зачем? Они живут в другом мире, мне его не понять, – мыслила Ринама под квадратный стук колёс сначала в метро, потом – в электричке.

– У них нет логики. А что у них есть? Маразм. Может быть, это маразматическая логика. Они подслушивают. Это их логика, их образ жизни. Они нас подслушали. Но как? Их рядом не было, никого не было. Они подслушали издалека. Они не летучие мыши, у них нет локаторов. Господи, помилуй! У них есть подслушивающие устройства! Ну вот, обошлась без матки», – последнюю фразу Ринама произнесла вслух. Сидящая напротив пожилая женщина расценила её, как сигнал к разговору: «Я тоже знала одну даму, которая родила без матки», – охотно забалаболила попутчица. «Что за глупости вы говорите!» – не снесла неправды невежливая девушка. В купе разгорелась жаркая дискуссия, которая приятно разморила Ринаму. Обладательница государственного секрета, сомкнув тяжёлые веки, ехала навстречу небывалым приключениям.

Интересно: зачем человеку приключения?

Странный вопрос – затем же, зачем и жизнь.

А зачем человеку жизнь? Так ведь она не спрашивает разрешения. Она приходит и уходит, и человек существует, пока у него есть жизнь. Если жизнь сложилась, значит, получилась судьба. У Ринамы получилась судьба, богатая приключениями. Такой богатый урожай она собирала повсюду, где сеяла свой невыносимый характер, начавшийся с привычки к порядочности, независимости и чувству собственного достоинства.

– Они решили со мной поиграть, – подвела Ринама итоги необычного рабочего дня.

– Игруны, – презрительно отозвался супруг.

– Ну что же, поиграем, – решила свою судьбу искательница приключений.

– Зачем тебе это? – недоуменно поморщился Жрес.

Но переубеждать Ринаму у него не было времени, потому что началась Переделка, внёсшая коррективы в миллионы человеческих жизней.

18

Последний ксегенский доходяга быстро дошёл до ручки; за неимением других доходяг, лимонцам спустили сверху молодого, энергичного Борвёгача, который круто взялся за реформы.

Ксегенский народ отнёсся к нововведениям, как к очередной кампании, и привычно ждал, когда они кончатся. Но Борвёгач заявил, что они не кончатся, потому что это не кампания, а революция. Разумеется, народ не поверил очередному ксегену. Ему неохота было революционизироваться; он продолжал дремать – дома, на работе, в метро, в электричке – повсюду, потому что это было его излюбленное состояние. Очнувшись от дремоты, он натыкался на растиражированный лозунг: «Слава мне и моему ксегену!» и с удовольствием потешался над собой и над своим ксегеном; отсмеявшись, без промедления возвращался в спокойную, сытную, привычную дрёму. Зато активно зашевелились «слуги народа», которые держали нос по ветру. Прислушиваясь к словоохотливому Борвёгачу, они учуяли, что пахнет большой кровью. Первыми задёргались блатные конторы, среди которых самым первым был жресин ИНИ. Засучив рукава, блатные начальники показушно бросали в жерло Переделки первые невинные жертвы. Жрес занял длинную очередь и, продвигаясь к переделочной печи, соображал, как ему лучше избежать малопривлекательной участи. Очередь состояла из одних гражданских. В военном исследовательско-научном санатории военные находились на привилегированном положении, с которым очень не хотели расставаться. Более того, они рассчитывали за счёт Переделки укрепить своё благополучие, расправившись с гражданскими конкурентами. Жрес не собирался ждать, когда с ним расправятся в благодарность за высококвалифицированный труд, и, пораскинув мозгами, активно взялся за поиски нового рабочего места. Параллельно он искал работу для уязвимой жены, которая шалела в кошмарном пережитке линтасского режима.

Однако Ринама не осознавала степень опасности. Она не представляла, что её единственно любимая страна может её подвести. Как всегда, Лимония расправлялась со своими лучшими, самыми преданными гражданами. Но пока это было похоже на игру впавших в детство взрослых людей. Ринама постепенно входила в роль и втягивалась в двойную жизнь. Каждое утро она появлялась в «почтовом ящике» за четверть часа до мелодичного звонка, чтобы успеть произнести монолог, предназначенный для подслушивающего устройства.

«Здравия желаю, товарищи балбесы, – говорила Ринама своему зеркальному отражению, разъединяя слипшиеся ресницы или выщипывая заросшие брови. – Вы, конечно, опять подслушиваете. Это очень плохо с вашей стороны. Вам, вероятно, интересно знать, что я делала вчера вечером. Так вот, я летала в Акимеру, потому что я работаю на РЦУ и являюсь двойным агентом. Отчёт о своей поездке я отправила в БКГ. Соблюдайте конспирацию, товарищи балбесы. Жду ваших шпионов, чтобы убедиться, что вы по-прежнему подслушиваете».

«Шпионы» не заставляли себя долго ждать. Дубовые офицеры усаживались за свои дубовые столы и, многозначительно поглядывая на Ринаму, как по нотам, разыгрывали «шпионский» диалог.

– Ты считаешь меня балбесом? – наивно спрашивал майор.

– Нет, я считаю тебя агентом РЦУ, – театрально отвечал подполковник.

– Ты ошибаешься, я двойной агент, – зловещим шёпотом признавался майор.

После «шпионской» разминки довольные собой переводчики приступали к своим прямым обязанностям.

Этот дурдом продолжался две недели, после чего наступило затишье, потому что Ринама охладела к двойной жизни и увлеклась Переделкой. Впрочем, не она одна. Переделка притягивала к себе всё больше и больше народу. Но Борвёгач считал, что недостаточно, и призвал на помощь известных людей. Писатели, артисты, художники и другие знаменитости были призваны расшевелить дремавший народ, который стал потихоньку просыпаться. Проснувшись, Ринама и Жрес пошли послушать уважаемых людей. От них супруги узнали, что Борвёгач решил покончить с шизофренической засекреченностью и провозгласил гласность. Это было началом конца тоталитаризма. Ринама решила внести свой вклад в установление демократии. Она написала письмо в газету «Лимонная правда», но из скромности или из осторожности подписалась чужим именем. Ринама решилась разоблачить подслушивание, однако, судя по реакции, газету эта тема не заинтересовала. Зато её письмом и её личностью заинтересовались спецслужбы, которые взяли Ринаму «под колпак». О нездоровом интересе к своей персоне младшая переводчица получила информацию, опосредствованную шефами. Очевидно, офицеры соскучились по разминке и решили выступить в духе времени.

Военное большинство «почтового ящика» громогласно поддержало гласность на всех собраниях и совещаниях; опережая время, оно от имени народа заранее одобрило все инновации передовой ксегенской власти. Вернувшись с очередного совещания, ринамины шефы развернули дискуссию на злободневную тему.

– Как ты относишься к гласности? – солидно поинтересовался майор.

– Одобряю и поддерживаю, – уважительно ответил подполковник.

– А ты не хочешь сообщить своё мнение в газету? Сейчас пишут все сознательные граждане, – членораздельно произнёс майор.

– Есть государственные тайны, которые хранятся за семью печатями, – назидательно проговорил подполковник.

«Это предназначено для моих ушей, – зашевелила мозгами Ринама. – Откуда они про меня узнали? Господи! Они что – следят за мной?! Они же подслушивают – в „почтовом ящике“. А где ещё? И как? Неужели…»

С трудом дождавшись мелодичного звонка, Ринама с облегчением вырвалась из душного «почтового ящика». Всю дорогу она искоса поглядывала на свою куртку, подозревая её в доносительстве. Проходя мимо мусорных ящиков, подозрительная женщина подарила модную «стукачку» обалдевшей побирушке. Жрес не одобрил её альтруизм.

– Ты бы лучше нашёл мне другую работу, – огрызнулась Ринама.

– Ищу. Ты же знаешь, – виновато ответил Жрес. Он поцеловал жену в любимые пухлые губы и нежно прошелестел на розовое ушко: «Так дальше не может продолжаться. Давай прощаться с почтовыми голубками».

– А как же работа? – не поняла Ринама.

– Работа – не волк. Она от нас никуда не денется, – серьёзно пошутил супруг.

– Постой-ка! – игривая женщина вырвалась из крепких объятий и встала в позу памятника.

Напряжённый Жрес без улыбки следил за действиями жены. Ринама вытянула правую руку в направлении доисторического шкафа и торжественно произнесла свою коронную фразу:

– Здравия желаю, товарищи балбесы.

– Не надо, – ласково предупредил Жрес.

– Надо. Пусть не подслушивают, – заупрямилась настырная женщина, обращаясь к дряхлому антиквариату. – Подслушивать стыдно и недостойно нашей страны. Переделка покончит с этим огрызком линтасского режима. Всего доброго, товарищи балбесы.

– Понятно, – резюмировал супруг. – Зайчишка, ты должна дать мне слово, что немедленно покинешь эту чёртову контору.

– Даю, – весело и послушно согласилась Ринама и не замедлила исполнить своё обещание.

Бывшая младшая переводчица без сожаления распрощалась с осиротевшими шефами. «Всего доброго, многоуважаемый шкаф», – по очереди попрощались майор и подполковник.

Около своего подъезда Ринама столкнулась с лысым стариком, натянутым, как струна на хорошо настроенной гитаре. Старик пристально посмотрел на возбуждённую Ринаму и сквозь зубы пожелал ей «всего доброго», предварительно сплюнув в сторону модных ринаминых туфелек. Легкомысленная женщина смерила стукача высокомерным взглядом и непринуждённо зацокала по свежевымытым ступенькам. Дома за чашкой чая её ждал супруг с ворохом новостей. Ринама рассказала мужу про лысого старика, а Жрес поделился с ней самой свежей информацией. Во-первых, они съезжают с «нехорошей квартиры» и селятся в очень хорошей квартире с улучшенной планировкой – аж на противоположном конце Вескдода; во-вторых, однокашник Жреса Кичнел предлагает основать совместную фирму на кровные деньги, полученные от строительства чужих дач; в-третьих, родители Жреса дарят сыну и невестке тысячу «деревянных» на приобретение самого лучшего мебельного гарнитура.

«Деревянными» в Лимонии назывались деньги, потому что они изготавливались не из золота, не из серебра, не из меди, как в других лунных странах, а из карельской берёзы, славной своей волнистой древесиной. Деревянные деньги были крайне неудобны в обращении: они быстро стирались, гнили, горели и давали повод к нескончаемым насмешкам. Высшее ксегенское руководство, очнувшись от комы, неоднократно указывало на финансовые недоработки нижестоящим товарищам; те спускали проблему ещё ниже; постепенно она доходила до народа, который никому не указывал, зато сочинял про «деревянные» бесчисленные анекдоты. Героями неистощимого фольклора непременно были ксегенские власти, которые, в отличие от нормальных людей, не ели, не пили, не спали, а деревянными головами думу думали о коммунистическом счастье для всего вселенского народа. Борвёгач, спустившийся к лимонцам с ксегенских высот, свято обещал в грядущей пятилетке поменять «деревянные» на «серебряные». Ксегенский народ, которому мешали спать подмазанные властью знаменитости, продрал глаза и окончательно проснулся в надежде не во сне, а наяву увидеть светлое будущее – в предстоящей пятилетке.