Сила Трех

Его злоба так ошеломила Адару, что она немедленно поклялась Светлым Солнцем и Белой Луной не говорить о случившемся ни одной живой душе. Орбан был удовлетворен. Он не стал задумываться, почему его настолько тревожит, как бы никто не узнал о гривне. Его мысли очень кстати отвлеклись от того, что же скажет Огг, если узнает, что его сын убил безоружное и беззащитное создание ради проклятой гривны. Нет. Едва Адара поклялась ничего никому не рассказывать, Орбан начал гордиться своим утренним подвигом.

Адара думала иначе. Ей было очень скверно. Она не могла забыть, с какой радостью смотрели желтые глаза дорига, когда он понял, что Адара вот-вот ему поверит, и какое в них было отчаяние, когда дориг призывал Силы. Адара считала, что сама во всем виновата. Ведь если бы она не произнесла верные слова, Орбан не убил бы дорига и не принес бы домой проклятие. И она бы до сих пор думала, что лучше Орбана нет никого на свете, и не поняла бы, что он всего-навсего жестокий хвастун.

Едва ли не самым горьким для Адары было разочарование в Орбане. Оно распространилось на всех обитателей Отхолмья. Адара глядела на них, слушала их разговоры и думала, что любой из них на месте Орбана сделал бы то же самое. Она решила, что когда вырастет, то не выйдет замуж, никогда-никогда не выйдет, если не встретит человека, совсем не похожего на Орбана. А самым горьким было то, что она не имела права никому ничего рассказывать. Адаре страстно хотелось во всем сознаться. Она в жизни не чувствовала себя такой виноватой. Но она дала страшную клятву и не решалась проговориться. Каждый раз, когда она вспоминала про дорига, ей хотелось плакать, но ужас и чувство вины не позволяли ей даже этого. Поначалу она не осмеливалась плакать, а потом обнаружила, что не может. Не прошло и месяца, как Адара побледнела, занемогла и перестала есть.

Ее уложили в постель, и Огг очень волновался за нее.

— Что у тебя на душе, Адара? — спросил он, поглаживая ее по голове. — Расскажи мне.

Адара не решалась произнести ни слова. Ей впервые было что скрывать от отца, и от этого становилось еще хуже. Она откатилась к стене и сунула голову под одеяло. Вот бы поплакать, думала она. Но не получается. Это проклятие дорига.

Огг испугался, что Адару прокляли. Он очень тревожился, потому что любил Адару гораздо больше Орбана. На всякий случай он зажег светильники и велел произнести правильные слова. Орбан был в ужасе. Он решил, что Адара рассказала Оггу о дориге. Он набросился на Адару, которая лежала, глядя в соломенную крышу, и мечтала во всем сознаться и поплакать.

— Ты что-то рассказала? — свирепо спросил Орбан.

— Нет, — убитым голосом ответила Адара.

— Даже стенам и очагу? — подозрительно уточнил Орбан — он знал, как выплывает наружу то, что хочется скрыть.

— Нет, — отозвалась Адара. — Ничего и ничему.

— Благодарение Силам! — сказал Орбан и с превеликим облегчением пошел перепрятать гривну понадежнее.

Когда он ушел, Адара села. Брат подал ей восхитительную, чудную мысль. Конечно, ни Оггу, ни даже очагу ничего рассказывать нельзя; но что ей мешает поведать все камням на древней великанской дороге? Они же и так все видели из-под дерна. На них пролилась кровь дорига. Можно пойти и все им рассказать, а потом поплакать, и станет легче.

В тот же вечер Адара почувствовала себя настолько лучше, что Огг очень обрадовался. Она сытно поужинала и крепко проспала всю ночь. На следующее утро отец позволил ей встать, а еще через день отпустил погулять.

Этого Адара и дожидалась. Покинув Отхолмье, она немного побродила с овцами — хотела убедиться, что ее отсутствие никого не встревожило и никто ее не ищет. А потом она со всех ног побежала к старой дороге.

Был жаркий день. Над Низинами тяжко нависал серый туман, деревья потемнели. Когда Адара, задыхаясь и обливаясь потом, добежала до выбоины в дороге, там не было ничего, кроме вьющихся в воздухе мошек. От дорига не осталось ни следа, ни капельки крови на травинке, но Адара так ясно все помнила, что так и видела лежащее на дороге чешуйчатое тело.

— Он был такой маленький! — невольно воскликнула она. — Такой тоненький! И кровь так текла!

Голос ее громко прозвенел в вязкой тиши. Адара подпрыгнула. Она поспешно огляделась — не слышал ли ее кто-нибудь. Но тростник у дороги был неподвижен, птиц в небе не оказалось, а в живой изгороди неподалеку никто не шуршал. Даже великаны вели себя тихо. Над головой у Адары виднелся среди бела дня блеклый диск полной луны. Адара знала, что это доброе знамение. Она опустилась в траву на колени и начала свою исповедь, глядя на камни сквозь дерн.

— Ой, камни, — произнесла она. — Мне надо вам напомнить ужасные вещи — ужаснее не бывает.

И она рассказала все — и что говорила она, и что говорил Орбан, и что говорил бедный испуганный дориг, и вот она дошла до того места, когда сказала «тебя бы надо было убить, чтобы забрать гривну». И тогда она заплакала. Она плакала и плакала, раскачиваясь на коленях и закрыв руками лицо, и никак не могла остановиться, поглощенная великим облегчением, оттого что снова могла плакать.

Пятнистая травяная змейка, которая все это время пряталась в ближайшем пучке тростника, мягко стекла вниз, на теплый дерн, и стала ждать, изогнувшись рядом с Адарой. Но Адара ничего не делала, только раскачивалась и плакала, и тогда змейка подняла голову с очень яркими и влажными желтыми глазами и издала тихое «хссссст!». Адара не слышала. Она была поглощена горем.

Змейка подождала еще. Потом она словно бы пожала плечами. Плача, Адара почувствовала, как рядом с ней похолодало и возникла какая-то тень, но не обращала ни на что внимания, пока тоненький голос у ее плеча не произнес властно:

— Почему же ты не рассказываешь дальше? Что сказал мой брат?

Адара быстро повернула голову. Она оказалась лицом к лицу с маленьким доригом — с очень маленьким доригом, не выше ее самой, — который стоял на коленях на дороге. Глаза у него были темнее, чем у мертвого дорига, почти карие, он был приземист и грозен, но Адара тут же заметила семейное сходство. Этот, очевидно, был куда моложе. Он еще не оброс настоящей чешуей. Его бледное тело скрывалось под чем-то вроде серебристого плаща, а золотая гривна на шее была сделана в виде простой гладкой ленты, как и пристало недорослю. Адара понимала, что ничего плохого он ей сделать не может, но все равно испугалась, когда его увидела.

— Говори! — приказал маленький дориг, и его желто-карие глаза наполнились гневными слезами. — Я желаю знать, что было дальше!

— Не могу! — возразила Адара, глаза которой тоже застилали слезы. — Я поклялась Орбану Светлым Солнцем, что никому не расскажу, и раз ты меня слышал, значит, я нарушила клятву. Теперь случится что-нибудь совершенно ужасное!

— Нет, не случится, — нетерпеливо оборвал ее маленький дориг. — Ты же рассказывала камням, а не мне, а я случайно подслушал. Что тебе мешает рассказать камням все остальное?

— Боюсь! — ответила Адара.

— Не дури! — закричал дориг. — Я все ходил сюда и ходил чуть не месяц напролет, а потом дома мне задавали трепку, потому что я хотел узнать, что же случилось! А когда ты наконец пришла, то зачем-то замолчала на самом важном месте! Гляди! — И его длинный бледный палец показал сначала на Землю, потом на белый кружок Луны, а потом уперся в Светлое Солнце, высоко стоявшее на юге. — Здесь сошлись все Три Силы. Все сложилось так, что ты просто не могла не рассказать, как же ты не понимаешь! Но если ты до того перепугалась, что проглотила язык, — все равно. Я знаю, что это твой брат Орбан убил моего брата и украл его гривну.

— Тогда ладно, — в ужасе пролепетала Адара. — Камни, это был мой брат. Я хотела его остановить, а он меня оттолкнул.

— Мой брат ничего больше не говорил? — быстро спросил мальчик-дориг.

— Да, говорил, он наложил на гривну проклятие, — ответила Адара. — О камни.

— A! — сказал мальчик-дориг. — Так я и думал — хоть что-то он да сделал. Он был совсем не боец, но очень умный. А что за проклятие?

— О камни, — сказала Адара и замялась. Она не осмеливалась повторить слова проклятия, как ни отчетливо их помнила, потому что боялась навлечь его на себя. Ей пришлось пробираться на ощупь, старательно пересказывая его и описывая узор на гривне и несчастья, вплетенные в этот узор, пока не добралась до совиных голов на концах. — И он повелел, чтобы птичьи головы… это… следили за тем, кто возьмет гривну, и сделали так, чтобы он не смог избавиться от нее… даже если она… это… будет стоить ему всего его досто… достояния. О камни, — заключила она, радуясь, что теперь все позади.

Маленький дориг рядом с ней нахмурился.

— Неужели он не призывал Силы? Я думал…

— Да-да. О камни, — ответила Адара. — Но я таких Сил не знаю, и он их призвал только тогда, когда Орбан попытался отобрать у него гривну.

— Какие Силы? Солнце, Луну?

— Нет-нет. О камни, — отозвалась Адара. Судя по всему, рассказать об этих силах, не упоминая их прямо, не удастся. Адара понизила голос и скрестила пальцы на обеих руках, для вящей надежности засунув большие пальцы внутрь кулаков. — Древнюю, Среднюю и Новую, — прошептала она.

— А! — Казалось, мальчик-дориг преисполнился благоговения и удовлетворения. — Тогда все в порядке. Теперь ничто не может отвратить проклятие.

— Если не умилостивить Три Силы, — сказала Адара. — Может быть, я их как-нибудь умилостивлю? Ведь это я во всем виновата.

— Вряд ли. Тем более все Три.

— Тогда я клянусь, что постараюсь, — сказала Адара.

Судя по всему, ее решение дорига встревожило.

— Но я совсем не хочу, чтобы ты это делала. — Он на миг задумался и спросил: — Как тебя зовут?

Адара в ответ только удивленно взглянула на него. Она прекрасно знала, что поверять свое имя незнакомцам нельзя. Хватит и того, что она уже подарила ему имя Орбана.

— Да брось ты, — раздраженно сказал дориг. — Ты мне нравишься. И спросил я только потому, что не хочу по ошибке поклясться тебя убить. Меня зовут Хатиль. Честно. А тебя?

Адара посмотрела в желто-карие глаза и подумала, что дориг говорит правду. Покосившись на его руки — не скрещены ли пальцы — и удостоверившись, что нет, она ответила:

— Адара.

— Спасибо, — кивнул Хатиль. — Теперь я могу клясться. Если хочешь, поклянись, что снимешь проклятие. А я клянусь отомстить за брата тем, что буду помогать его исполнению. Я клянусь посвятить Силам каждую каплю крови Орбана, но не Адары. Я заклинаю Силы не знать покоя, пока не погибнет все племя Орбана, что живет в Низинах. Призываю в свидетели потаенные камни, и Солнце, и Луну, и Землю.

Адара уныло слушала. Она не сомневалась, что Хатиль имеет право клясться, но ей казалось, что нечестно так поступать со всеми прочими людьми, которые ничего плохого ему не сделали. Когда дориг умолк, она спросила:

— А ты не слишком маленький, чтобы приносить такие клятвы?

— Во всем виноват твой брат, — сухо ответил дориг. — Он убийца и мерзавец. — Адара вздохнула. — А X… моего брата я любил, — объяснил Хатиль. — Он был умный и много мне рассказывал. Я думал, что, когда вырасту, отправлюсь исследовать неведомые края, а теперь не смогу, потому что меня сделают царем. Теперь с меня почти все время глаз не спускают. Но в том, чтобы стать царем, есть и своя выгода: теперь я смогу приказать всем охотиться на Орбана. И ничуть я не маленький, чтобы приносить такие клятвы. Видишь эти камни? — Он ткнул бледным пальцем в старую дорогу. Адара с некоторым недоумением посмотрела на растрескавшиеся древние камни. В их беседе камни играли существенную роль, но все равно было непонятно, какое отношение они имеют к возрасту Хатиля. — Тех великанов, которые проложили эту дорогу, истребил один великан, который поклялся стереть их с лица земли, когда был немногим старше меня!

Адара была потрясена.

— Откуда ты знаешь?

— Меня научили, — ответил Хатиль. — Учиться — стоящее дело.

Несмотря на уныние, Адара почувствовала, что он прав. Если она будет много-много учиться, то найдет способ снять проклятие, пока оно не погубило Орбана и пока Хатиль не вырос и не смог исполнить клятву.

— По-моему, — сказала она, — из тебя выйдет просто отличный царь.

Хатиль посмотрел на нее с подозрением.

— Ты хорошо знаешь, что тебе надо делать, — пояснила Адара.

— А, это, — кивнул Хатиль. — Да.

После этого Адара, успокоившись, отправилась домой и стала изо всех сил учиться. Когда она выросла, то прославилась своей мудростью. А вот Орбану все сильнее и сильнее не везло. Он дважды ломал ногу. В четырнадцать лет он по неосторожности убил лучшего друга. В восемнадцать, став мрачным молодым человеком с жидкими рыжими волосами, он полюбил самую мерзкую женщину во всех Низинах. Звали ее Каста. Когда Орбан женился на Касте, многие сочли, что это величайшее несчастье. У Касты и Орбана было несколько детей, но ни один не дожил и до года.

Невезение Орбана распространилось и на остальное Отхолмье. Падеж овец не прекращался, охота ничего не приносила, а прочей пищи не хватало. Отхолмье быстро нищало. Доригов же становилось все больше и больше, и они все больше и больше смелели. Вскоре отхолмцы уже не решались в одиночку покидать селение из страха, что их затащат под воду.

С Отхолмья невезение распространилось на соседние курганы. В Манихолме приключился пожар, в Ольстрове — потоп. А поскольку даже Адара при всей ее учености не знала, как исправить положение, невезение продолжало распространяться и задолго до того, как появились на свет Айна, Сири и Гейр, затронуло и великанов тоже.

Глава 2

Айна, Гейр и Сири родились в Гарлесье. Отцом их был Гест, и был он герой. А вот как Гест прославился.

Гарлесье лежало на юге Низин, у дальнего конца старой великанской дороги. Это было самое большое селение и самое богатое. Заклинатели и мудрицы по всем Низинам качали головами, дивясь, отчего обрушилась на них лавина бедствий, однако долгие годы казалось, что проклятие обходит Гарлесье стороной.

Гарлесяне гордились своей удачливостью, что было довольно неразумно. Золота, шерсти и кож было у них в изобилии, как и соли, вина и дров. Овцы у них были многочисленнее и тучнее, чем у других обитателей Низин. Мед славился по всем селениям. Дома под курганом были крыты камнем, а пять колодцев — такие же круглые и под такими же каменными крышами, что и дома, — гарлесяне вырыли так, чтобы их не могли испортить ни дориги, ни другие напасти. Стены кургана под большими окнами были увешаны покрывалами, расшитыми яркими, сочными красками. И к тому же Гарлесье могло в какие-нибудь четверть часа выставить лучшее ополчение во всех Низинах: добрую сотню свирепых и отменно вооруженных бойцов. Не говоря уже о столь же воинственных женщинах и детях.

А для управления всем этим нужен был хороший, разумный вождь. Гарт, старый вождь, был как раз из таких. Но случилось так, что он скоропостижно умер, а обоих его сыновей убили в ту же ночь. Заслышав о том, что отец занемог, два сына Гарта поспешили с охоты домой, для быстроты решив отправиться одной из новых великанских дорог. Это был опрометчивый поступок. Проклятие настигло и великанов тоже, и их стало меньше, зато эти немногие окончательно превратились в жестоких вероломных тварей. Когда сыновья Гарта мчались домой по дороге, какой-то великан поймал их и раздавил. Так что, как верно заметила Мири, жена пасечника, которая была мудрицей, несчастья в конце концов добрались и до Гарлесья, оставшегося в итоге без вождя.

Вот так и получилось, что вождем Гарлесья стал Гест. Он был племянником старого Гарта и жил в кургане под названием Ольстров, который был куда меньше Гарлесья. К Гесту сразу же послали, однако гарлесяне сильно опасались, что из него не выйдет такого хорошего, разумного вождя, к какому они привыкли. Жители Ольстрова славились своими странностями и непостоянством, хотя ни одному гарлесянину и в голову бы не пришло звать их полудоригами, как это делали отхолмцы. Но все равно с ольстровитянами что-то было не так. А отец Геста, ольстровитянин, был ко всему прочему еще и заклинатель, а от заклинателей, как известно, добра не жди. Потом пронесся слух, будто Гест приведет с собой собственного заклинателя, некоего Банота. Тогда гарлесяне перестали сомневаться и начали роптать. Это что же выходит? Неужели гарлесские заклинатели для Геста уже и нехороши?

Когда же Гест прибыл в Гарлесье, то оказалось, ко всеобщей радости, что он человек искренний, красивый и веселый и что странностей в нем ни на грош. Был он мужчина рослый и статный, как и подобает вождю, да и сражаться умел отменно, это сразу было видно. Да и заклинатель Банот, судя по всему, был совсем безвреден, несмотря на застывшее у него на узком лице мечтательное выражение, свойственное представителям его ремесла. Вскоре стало понятно, что Гест привел его с собой только из задушевной дружбы. Гарлесяне все как один вздохнули с облегчением и начали плести интриги с целью женить Геста на Тилле, внучке старого Гарта. Ничего из этого не вышло. Гест вел себя с Тилле очень любезно, как, впрочем, и со всеми, но влюбился в Тилле и женился на ней вовсе не он, а Банот.

Гест пробыл в Гарлесье около месяца, когда прибыл посланец от Огга из Отхолмья. Огг приветствовал нового вождя и требовал, чтобы Гарлесье немедленно отправило к нему отряд вооруженных бойцов — помочь в борьбе с доригами. Услышав об этом, Гест весело и широко улыбнулся. Банот знал, что означает такая улыбка, и встревожился. Однако старые уважаемые гарлесяне значения улыбки не знали и поэтому отвели Геста в сторону и надавали ему советов. Они не знали, что Гест герой.

— Послушай, — сказал старейшина заклинателей. — Огг не имеет права так с тобой разговаривать. Может, он и старший из вождей, только договора у нас с ним не было. Вели мне передать ему отказ.

— Он отдает тебе приказы, потому что не может заплатить за помощь, — сказал золотых дел мастер. — Но у нас, гарлесян, собственная гордость!

И он удовлетворенно оглядел золото, сверкавшее на шеях и запястьях его сограждан.

— Я сумею отказать очень тактично, — заверил заклинатель.

— А зачем ему биться с доригами? — спросил Гест.

— Таков заведенный порядок вещей, — объяснила ему Мири, жена пасечника. — Мы против доригов, великаны против нас.

— Говорят, хороший дориг — мертвый дориг, — добавил старейшина кузнецов.

Пасечник, который всегда первым узнавал все новости, сказал:

— Дориги издавна утаскивают под воду их людей и овец. А недавно они завели обычай сидеть в засаде возле Отхолмья в собственном обличье и набрасываться на всех подряд. Огг предупредил своих, чтобы без терновой ветки в Низины не выходили, только теперь дориги терновника не боятся, не то что прежде. Вот ведь выдумали — выслеживают охотников, прикидываются дичью, заманивают, а потом принимают свое обличье и убивают. Сам знаешь, какие они хитроумные.

— Нет, не знаю, — ответил Гест. — Я видел дорига всего раз в жизни, да и то слова не успел сказать, как он уже удрал.

— Тогда тебе многому придется учиться, — заметил кузнец.

Гест снова улыбнулся:

— Конечно, придется. Поэтому схожу-ка я через Низины, потолкую с Оггом.

И к возмущению всего Гарлесья, Гест так и поступил. Он отправил гонца обратно, велев сказать, что вот-вот появится сам, и собрался в путь, взяв в спутники лишь Банота. Все умоляли Геста хорошенько подумать. Гесту напомнили, что другого вождя взять неоткуда. Гесту сказали, что если уж ему так неймется, то пусть он возьмет с собой двадцать крепких бойцов обороняться от доригов. Гесту поведали все страшные истории о том, как дориги приносят пленников в жертву и вывешивают их перед ликом Светлого Солнца.

Гест не стал ничего слушать. Он был учтив, но совершенно непреклонен. Гарлесяне обнаружили, что их новый вождь — самый упрямый человек в Низинах. За это его еще больше зауважали, однако начали еще сильнее тревожиться, вернется ли он назад целым и невредимым. Банота отозвали в сторону и заставили дать клятву, что с Гестом ничего не случится.

— Сделаю, что смогу, — отвечал Банот. — Только вы не знаете Геста.

Пришлось гарлесянам удовлетвориться этим. Когда два путника зашагали по старой дороге, вслед им смотрели все жители кургана. Единственным ярким пятном был отблеск Светлого Солнца на золотых гривнах. Путники оделись и вооружились удобно и неброско. Арфу Банот спрятал в выцветший дорожный чехол, чтобы не привлечь внимания великанов. Когда Гест с другом исчезли в тумане, гарлесяне вернулись в курган и произнесли охранные слова. Потом они стали ждать.

К их огорчению, два дня спустя Банот вернулся один. Вид у него был рассеянный и отсутствующий, и от души обрадовалась ему одна лишь Тилле. Все прочие окружили его толпой и грозно спросили, где Гест.

— Наверное, в Отхолмье, — рассеянно ответил Банот. — Он отослал меня домой.

Хотя все гарлесяне были рады, что Гест жив, им хотелось знать, что сказал Огг, почему Банота отослали и чем Гест занимается.

Тут Банот устал.

— Гест всегда и все делает по-своему. Дайте попить. — Больше ничего от него не добились.

Мири, жена пасечника, сбегала за пивом, надеясь, что хмель развяжет Баноту язык. Тилле помогла мужу снять со спины арфу. При этом чехол свалился, и Тилле заметила, что одна струна порвалась. На ее месте виднелась непонятная белесая жилка, сильно пахнущая клеем.

— Откуда у тебя такая странная струна? — спросила Тилле.

— А, эта… Пришлось приспособить то, что было под рукой, — отозвался Банот. Он хлебнул пива, пришел в себя и даже начал смеяться. — Я пел, играл и говорил полночи подряд, — объяснил он. — Теперь все болит и голоса нет.

— Это ты в Отхолмье? — спросила Тилле, которая была рада услышать, что там все настолько весело.