Рваная грелка-2

Конкурс фантастического рассказа «Рваная грелка-2»

Закончился конкурс фантастического рассказа «Рваная грелка» в интернете: http://www.svenlib.sandy.ru/48-2/

Грейсвандир (Наталия Ипатова)

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА АНГЕЛА-ХРАНИТЕЛЯ

Ничто не предвещало трудностей, когда я впервые его увидел, но, впрочем, он ничем не отличался от прежних моих подопечных. Мятая красная мордочка и бессмысленные голубые глаза, которыми он таращился на облака и рожь, клонящуюся к земле. Я постарался, подбирая антураж. Мне всегда казалось, что детеныш, родившийся среди полей, под небом, имеет больше шансов.

Но я не смог им долго любоваться. Те, кто суетились вокруг, поспешно вытерли его, завернули в тряпицу, заткнули ему рот материнским соском, и телеги со скрипом вновь двинулись в путь. Почмокав, он заснул, с виду совершенно счастливый. Меня это успокоило, хотя теперь я понимаю, что то была преступная халатность.

Телеги докатили до железнодорожной станции, и там, к моему неподдельному ужасу, всех, кто ехал с ним, рассадили в грязные теплушки с зарешеченными окнами, предназначенные, по-моему, для скота. «Где были их координаторы?» — спрашиваю я сегодня у тех, кто вынесет мне приговор. Я постыдился бы и скот подвергать таким издевательствам, однако природный такт запрещает мне комментировать состояние дел, проходящих по другому ведомству. Один только мой подопечный громким криком попытался протестовать, но его буквально насильно заставили замолчать, грубо перепеленав и заткнув ему рот тряпкой с разжеванным черным хлебом. Подвластный жребию и долгу, я последовал за ним через астральный мир, потому что пребывать в этой вони и слышать богохульную брань было выше моих сил.

Оставалось почти семьдесят лет, но что можно сделать за такое ничтожное время!

Однако там, где их высадили, тоже было небо, и росла рожь, хотя и было значительно холоднее, и я снова воспрянул духом в надежде на благополучный исход своей миссии. Подопечный рос, бегал босиком по грязи, жевал соломинки и глядел в небо. И душа его была повернута к Богу. Ни с Богом, ни с душой я, как опытный педагог, не спешил, полагая, что открытие и пришествие должны быть сознательными. Но когда я повернул его взгляд к белым стенам и золотым куполам, надеясь зрелищем этим подвигнуть его к высоте помыслов и благородству служения, стены вздрогнули, а купола упали. Земля вздрогнула от омерзения, а с верхушек окрестных тополей с криком взвились полчища галок. Глаза его расширились на мгновение, но, боюсь, это было изумление, а вовсе не праведный гнев, на какой мы могли бы рассчитывать, когда бы я не переоценил свои возможности. И пока я страдал, он разглядывал галок, ковыряя в носу и называя их стаи «эскадрильями».

Потом он пошел в школу, где ему объяснили, что души у него нет, а есть только выдумка буржуазных идеалистов, предназначенная для обуздания сознания народных масс. Это нанесло мне тяжелую травму, и я решил изменить тактику. В конце концов, не в терминах суть. Поэтому я стоял рядом с ним, положив ему на плечо невидимую руку, когда он провожал мечтательным взглядом проносящиеся в вышине фанерные аэропланы, от винтов которых волнами шла рожь, или бежал слушать по радио, как идет спасение экспедиции, дрейфующей на льдине. У меня не было возможности показать ему настоящее море, но, в целом, это было то, что надо, потому что именно тогда у него впервые, фигурально выражаясь, отрастали крылья. Коллеги, без сомнения, понимают, что я имею в виду.

Потом появилась девушка. Они всегда появляются, рано или поздно, потом исчезают из поля зрения, реже остаются, равно служа источниками как разочарования, так и счастья. Я ничего не стану говорить по ее поводу, кроме того, что у нее должен быть собственный координатор, и его отчет хранится где-нибудь в архиве. Скажу только, что когда он впервые танцевал с ней в клубе, когда провожал домой при первых звездах, когда они часами стояли по разные стороны плетня, я был почти спокоен.

Впоследствии я пережил четыре кошмарнейших года. Войдите в мое положение: я, имеющий семь тысяч лет от сотворения, привыкший перелистывать века, как страницы, могу вспомнить каждый день из тех, когда мы вместе с ним рыли окопы с бруствером, волочили мокрые ноги по снегу, перемешанному с грязью, когда я сбивал его с ног и накрывал его от пуль своим астральным телом, а над нами стригла воздух пулеметная очередь. Нас обоих засыпало землей от близких разрывов. Но это была та работа, которую я сделал хорошо. Да, я стоял рядом, когда он наводил прицел на другого такого же, с той стороны. Мне было стыдно, но, в конце концов, кто-то из нас делает свою работу лучше. Мы вместе сидели с ним за столом в переполненной прокуренной землянке над ржаным сухарем и стаканом с обжигающим пойлом, поминали друзей, и я латал дыры в своем астрале, а он наливался тем смертельно опасным чувством под названием «праведный гнев», из которого чьи-то другие руки, помимо моих, лепили то, что нужно было им. Они называли это «героизмом», и вот что я вам скажу — из этого тоже растут крылья. Правда, заранее не скажешь — какого цвета. Во всяком случае, из этих лет мой подопечный вынес твердое понятие о том, что он до конца дней своих станет называть добром и злом. И когда однажды в теплом цветущем мае этот ужас кончился, мой протеже достиг состояния, которое уважаемый ареопаг несомненно почтил бы самой высокой отметкой.

Наверное, мы оба исчерпали свой запас прочности. Маятниковое существование последующих двенадцати лет: город, завод, запах типографской краски, размазывающийся на свежем листе, враги и козни, возникающие неожиданно, громкие ереси века: то врачи, то юристы, то какие-то космополиты… Водки стало больше, и миссия моя в те годы свелась к тому, чтобы отвлекать его внимание, когда он готов уже был сказать что-нибудь не то, или стоять над его бесчувственным телом, когда он отдыхал в канаве, чуть-чуть не дотянув до домашнего аэродрома. Ничто, казалось, не предвещало возвышения духа, и я, каюсь, потерял уже надежду, когда вдруг в сумерки мой подопечный, уже не мальчик, выскочил во двор, и стоя там в толпе столь же возбужденных соседей, тыкал пальцем в яркую серебряную точку, перемещающуюся по синеве. На некоторое время газеты из моих врагов превратились в друзей. Я даже начал их читать вместе с ним. И этим парнем с чудесной улыбкой, которого буквально носила на руках вся Земля, мы гордились оба, так, словно он был ему сыном, а мне — протеже. Я знаю, разумеется, что отчет его координатора засекречен, но признаюсь, что ознакомиться с ним было бы одним из самых сильных моих желаний.

Были у нас взлеты духа, были. В этом смысле человечество не изобрело ничего лучше олимпиад. Мы затаивали дыхание перед телевизором, когда зажигался огонь, и плакали, не стыдясь, когда улетал резиновый Мишка. И готовы были вставать, когда звучала эта музыка со словами про «союз нерушимый». И не могли даже представить себе, что скоро те же самые слова станут вызывать пренебрежительные ухмылки.

Провал в моей работе наиболее отчетливо обнаружился в последние годы. Раздражительность, ругань в очередях, суррогатное пойло, утренний похмельный синдром на фоне сухого закона, эта партия клоунов-крикунов, в которую я не смог помешать ему записаться. Я уныло тянул свою лямку. Я не слепой, уважаемые судьи, и работаю не на необитаемом острове. Я имел возможность видеть, как опускаются руки у моих коллег. Мой результат не хуже прочих. Хотя, как уважающий себя ангел-хранитель, я осознаю, что это меня не оправдывает.

Это я вытащил его на площадь перед Белым Домом в девяносто первом году. Мы вместе вдохнули рассветный воздух двадцать первого августа. Мы оба помнили про наши крылья. И не вина моего подопечного, что потом был октябрь девяносто третьего и август девяносто восьмого. Но я виновен в том, что не смог дать ему ничего, кроме телевизора и водки. Я мог только выпить вместе с ним, чтобы не оставлять его в одиночестве.

Он оставил меня первым. Я стоял над его остывающим телом, в ободранной холостяцкой квартире, пропитанной запахом старого тела, где тускло светился экран приглушенного телевизора, пока вызванная соседями милиция не взломала дверь. В его карманах они нашли горстку мелочи, грязный носовой платок и скомканную, полупустую пачку «Золотой Явы». Но я верю в людей. В следующий раз, быть может, там обнаружат лежать бурый ноздреватый камень — кусок марсианского грунта. Но чтобы это произошло, чтобы нам, не стыдясь, смотреть в глаза и людям, и друг другу, вот что мы должны сделать:

Ангелы-хранители всех стран, объединяйтесь!

КОНЕЦ

Ali

ОСТАВАЛОСЬ ПОЧТИ СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ…

Оставалось почти семьдесят лет, но что можно сделать за такое ничтожное время?

— Здравствуйте.

Его лицо выражает крайнюю степень неуверенности, он не знает куда спрятать глаза, но вроде не боится.

— Да вы не волнуйтесь так, чтобы рассеять ваши подозрения, пожалуйста, смотрите документы.

— Н-н-е надо…

— Нет, надо, может быть вам и все равно, но так положено, вот мое удостоверение. Удостоверились? Тогда садитесь.

Наш разговор происходит на верхней палубе речного трамвайчика, день паршивый, моросит дождик и поддувает под тент. Поэтому мы здесь одни. Я наклоняюсь к портфелю и достаю чуть початую бутылку водки и два бумажных стаканчика.

— Я не пью…

— Я тоже не пью, но без этого антуража мы будем выглядеть здесь странно, не правда ли?

— Тогда, чтобы зря не стояла… налейте мне, больше, больше!

Он опрокидывает стаканчик, так, что ему может позавидовать любой абориген, в этом-то и все дело, он утверждает, что не абориген…

— Начну пожалуй, с тех фактов, которые известны мне достоверно. Неделю назад Председателю ФСБ, по казалось бы абсолюто недоступной для подслушивания и вмешательства линии, позвонил неизвестный. Неизвестный потребовал контакта на высоком уровне, он утверждал, что владеет информацией черезвычайной важности, даже угрожал. В подтверждении весомости своих слов он привел некоторые сведения, касающиеся секретных операций ФСБ, дословно и очень долго диктовал материалы заседаний Правительства, без купюр естественно, и многое другое, что даже мне, заму Председателя, не положено знать. Попытка засечь подключение ничего не дала.

На контакт идти пришлось, но попытка взять неизвестного окончилась плачевно — группа захвата и вообще все, кто был задействован в операции, были обездвижены, хотя никто и не погиб, все участники пролежали в отключке несколько дней.

Этот Х снова позвонил, и опять приведя несколько сверхсекретных фактов, заявил буквально следующее, он-де является «инопланетянином» и хочет предоставить важную информацию на самый верх. Он потребовал конфиденциальной встречи с самим Председателем или его замом, и пригрозил в случае невыполнения его требований огласить, скажем так, очень многое.

Таким образом вы приперли нас к стенке и заставили играть по своим правилам.

Вот, я здесь перед вами и жду «инопланетных» откровений.

Мой собеседник сгорбившись сидит и глядит на проплывающие мимо берега Москвы-реки. Наконец он прерывает молчание.

— Мы сюда пришли за технецием, очень знаете ли хороший материал: выскокотемпературный сверхпроводник и высокая температура кипения, одновременно и катализатор и ингибитор, радиоактивен ну прочее…

Делается это так, прибывает группа добытчиков, за срок равный вашим двум-трем столетиям вблизи звезды строятся лазеры и накапливается энергия для пробоя звезды до самого ядра. Потом импульс и по каналу выплескивается глубинный материал. По пути происходит несколько ядерных реакций и в итоге получается технеций.

— Ну и что?

— Вы в самом деле не понимаете?

Он раздраженно смотрит на меня.

— Когда это происходит звезда на несколько тысяч лет теряет стабильность, да и звездный материал выплескивается… Короче, после импульса на вашей планете не останется ничего живого, выжарит на километр вглубь.

Поймите, мы никакие не ученые, мы в вашей терминологии шахтеры, обыкновенные шахтеры на подряде. До вас нам дела нет и ничего личного. Но когда мы прибыли сюда, по вашему это было в 18 веке, ваше существование было очень неприятной неожиданностью.

— Неужели у вас так просто, взяли и «выжарили» пять миллиардов разумных существ?

— Хэ, конечно нет, если бы об этом узнали наверху… Но как узнают? В 18 веке радиволн отсюда не было, все что идет сейчас, можно вполне списать на наше присутствие. И в конце, концов, вы много знаете, или может сильно интересуетесь, например, дикими племенами, которые еще сейчас иногда находят где-нибудь в Борнео? Хочу вас успокоить, межзездное ООН собирать по поводу вас не будут. Без фанфар обойдутся.

Сначала мы долго спорили, но потом… Знаете, если мы вернемся, то потеряем свой бизнес? пустой прогон туда обратно дорого стоит, и существенно укоротим свою жизнь, у нас, как и здесь, то есть как и везде, за все надо платить — есть деньги, живи хоть миллион лет, нет, извини-подвинься. Мне это не понравилось, но идти против было опасно, знаете, несколько совершенно случайных несчастных случаев произошедших с громогласными идеалистами заставила меньшинство заткнуться.

Бешенно строим, прямо по стахановски, это там, на той стороне Меркурия, Осталось семьдесят лет, а потом раз, и технеций!

— Он опять лихо опрокинул стаканчик водки, я даже не заметил как было налито. По шахтерски.

— Вы это, вообще какие-то осьминоги?

Он хохотнул.

— Ага, осьминоги, такие же как вы крокодилы, только детей совместных не бывает, проверено.

— Давайте вернемся к сути, значит вы из «идеалистов». И как я понимаю, вы хотите нам помочь, не смотря на потерю существенного куска своей жизни?

Он сплюнул за борт и кивнул.

— Но как?

— Да есть такая штука, ансибл называется, мгновенная квантовая наводка на приемник. Я ее вам дам и вы уже сами свяжетесь с учеными там, политиками, вам гуманитарную помощь сбросят и прочую мутотень. Сопьетесь, конечно, как все туземцы, но моя совесть будет чиста. Главное он транспортировать может, вашего посла, или осла, без этого нельзя.

Он снова плюнул за борт и поднялся,

— Пойдем, тут рядом, пару кварталов отсюда и я все предоставлю и ансибл, и разные другие игрушки.

Трамвай начинает выруливать к пристани и мой собеседник направляется к лестнице. Я негромко окликаю его.

— Эй, Типау!

Он резко оборачивается.

— Ты думаешь самый умный? Решил укоротить свою жизнь? Мы тебе поможем.

Его глаза округляются, и он еще попытается броситься на меня, но мой бластер быстр…

…В его карманах я нашел горстку мелочи, грязный носовой платок, спички, мятую полупустую пачку «Золотой Явы» и бурый ноздреватый камень — кусок марсианского грунта.

КОНЕЦ

Борис Долинго

ТВОРЕЦ АПОКАЛИПСИСА

— Оставалось почти семьдесят лет, но что можно сделать за такое ничтожное время? — Эту фразу я расслышал вполне чётко и с удивлением обернулся на неприятный дребезжащий голос.

Он принадлежал худощавому старику, одетому, несмотря на тёплый день, в поношенный неопрятный плащ неопределённого то ли серого, то ли бежевого цвета и такую же затрапезную шляпу. Тёмные брюки размохнатившимися концами штанин подметали пыльные давно нечищеные штиблеты. Бомж с остаточными элементами интеллигентства, да и только!

Собственно, за моей спиной уже довольно давно раздавалось какое-то кряхтение, покашливание и отдельные бессвязные фразы, но до последнего мгновения я, увлечённый чтением «Комсомолки», не обращал внимания на того, кто устроился рядом со мной. Тем более что поскольку урны тут отсутствовала я перекинул ноги через край парковой скамейки и отвернулся от возможных соседей.

Я выбрал этот довольно укромный уголок парка неподалёку от своего института, чтобы мне никто не мешал. Вчера был мой день рождения, сегодня, соответственно, у меня побаливала голова, и я сбежал с лекции по философии, решив собраться мыслями, как мне жить дальше. Ясно, что я не хочу быть инженером железнодорожного транспорта, но как поступить: тратить ли время на учёбу или заняться чем-то другим? Бросить в общем-то постылый ВУЗ, но там имелась военная кафедра, и если сейчас забрать документы, меня тут же забреют в солдаты — как раз осенний призыв на носу.

Газету я купил по пути сюда, поскольку хотел прочитать об этих ужасных терактах в США. Вчера же я не смотрел телевизор, поскольку оттягивался с друзьями.

Возможно, я разглядывал старика дольше, чем нужно, но он успел поймать мой взгляд, словно того и ждал. Наши глаза встретились, и я испытал некоторое замешательство: на морщинистом лице, покрытом старческими пятнами, это была деталь, которая никак не вязалась с общим фоном. Глаза были молодыми, а взгляд — пронзительным, с полным отсутствием катарактной помутнелости.

Старик скользнул глазами по первой странице газеты, где размытая фотография запечатлела момент, когда «боинг» врезался в здание Всемирного Торгового Центра, и, как мне показалось, чуть насмешливо, спросил:

— Ну, и что вы, молодой человек, про всё это думаете?

Я пожал плечами — отвечать мне не хотелось. Мой ответ означал бы вступление в пустой разговор со старым и явно неуспешным в этой жизни человеком, выслушивание нудных прописных истин о том, что мир катится в пропасть, и, волей не волей, необходимость высказывания своего мнения, которым я не считал необходимым делиться с первым встречным.

— Да ничего хорошего, — уклончиво молвил я, собираясь продолжить чтение.

— Это точно, у меня просто не хватило времени, — кивнул, чуть поворачивая шеей, старик, и мне показалось, что я услышал хруст позвонков.

Я уставился на него — ещё один городской сумасшедший!

— Чего у вас не хватило? — непроизвольно-насмешливо вырвалось у меня.

Старик сделал довольно презрительное движение плечом:

— Времени, будь оно неладно! Условие такое: начинать всё нужно в двадцать лет, у тебя впереди есть ровно семьдесят. Нужно подготовить Апокалипсис, и не простой, а изысканный, так сказать…

— Что-что подготовить?!

Я приподнял бровь, удивляясь сам себе, что задаю ещё какие-то вопросы, вместо того, чтобы просто встать и пересесть на другую скамейку.

— Вы образованный юноша, вы понимаете, о чём я говорю: Апокалипсис, гибель народов, человечества…

Грязный плащ, драные брюки… Бен Ладен замаскированный, мать твою!

Я вздохнул и встал, перекидывая ремень сумки через плечо, сворачивая газету и делая движение, чтобы уйти.

— Вы бы дослушали, — покачал головой старик. — У меня всего-то… Он приподнял замызганный манжет плаща, под которым мне в глаза бросился циферблат явно дорогих часов, да ещё какой-то странной конструкции, минут сорок осталось. Обидно будет, если я не успею найти себе замену. А вы единственный человек, кого я смог найти и подгадать первый день вашего двадцатилетия и свой последний день. Да, сегодня мой последний день, и, вот, уже и час. И смогу я выбрать преемника только сегодня и только сейчас, в свои последние минуты. В противном случае ремешок не расстегнётся…

Я удивлённо остановился. Псих, конечно, но как он узнал, что мне ровно двадцать именно сегодня? И с такой точностью, чтобы знать, что, действительно, первый день двадцатилетия у меня ещё не закончился?!

Старик чётко заметил моё замешательство.

— Вы мне подходите, и я дам вам уникальную возможность, поверьте. У вас не будет преград в пространстве, вы сможете перемещаться куда и когда захотите, кроме того, у меня есть солидные счета в банках мира…

Задрипанная шляпа и пыльные башмаки…

— Великое небо, что за мелочи! Поверьте, когда у вас будет такая власть, и вы сможете не обращать внимание на грязную обувь. Но дело не в этом — просто последнее время мне было не до того — я искал вас, чтобы успеть.

— Вы — сумасшедший? — напрямик спросил я.

— Я нет, а вы — да, если будете терять время. Вы получите колоссальные возможности, единственное ограничение — только семьдесят лет жизни. Минута в минуту, от звонка до звонка.

Я смотрел на него.

— Ладно, — кивнул старик, — чтобы вы поверили. Ваше имя Максим Петрович Углов, друзья зовут вас, естественно, Максом. Вы студент третьего курса Железнодорожной Академии, но вам не нравится ваша будущая специальность. Единственное, что вас удерживает — отмазка от армии. Вам вчера исполнилось двадцать лет, но первые сутки вашего двадцатилетия истекают только сегодня к трём часам дня, то есть, уже скоро. Ведь мама говорила вам, что вы появились на свет ровно в три двенадцатого сентября…

Всю информацию обо мне он мог как-то узнать, но вот про то, в котором часу я родился… Правда, есть люди, кому я это рассказывал: Анька, например, Серёга, Костя. Неужели он их расспрашивал? Только вот зачем?! Да и вряд ли мои друзья рассказали про меня первому встречному грязному старикашке.

— Грязный старикашка не убедил? — прищурился старик, глядя на меня снизу вверх.

Я презрительно хмыкнул, лихорадочно соображая, как этот тип может что-то про меня вообще знать. Зачем, главное, это ему, и что он ещё знает?

— Ну, вот вам ещё такая информация: один более старший друг усиленно зовёт вас к себе в фирму менеджером по продажам на приличную зарплату и предлагает откупить вас от армейской службы. Но вы подозреваете его в гомосексуальных наклонностях, а посему… — Он противно засмеялся, вряд ли согласитесь на такое, хе-хе! С ориентацией у вас всё в порядке.

Кинув сумку на скамью, я сам сел рядом со стариком. Я крепкий спортивный парень, три года карате-до отзанимался, и, в принципе, никого особо не боюсь. Тем более, какого-то старого сморчка.