Помоги проекту - поделись книгой:
Несмотря на свою невзрачную внешность, алмаз обладает, как говорили древние, «внутренним огнем», то есть необыкновенной способностью преломлять и рассеивать лучи света. Известно, что, когда белый свет проходит через призму, он рассеивается, разлагается на свои составные цвета: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый. Шлифовка алмаза именно в том и заключается, чтобы сделать из одного целого камня сочетание как можно большего числа призм.
Алмаз, кроме того, как ни один другой драгоценный камень, большинство световых лучей, вошедших в него, отражает обратно. Белый свет, войдя в алмаз, разлагается на семь своих составных цветов, и весь этот разноцветный букет, весь этот фейерверк, отразившись во всех гранях, выходит обратно, сияя во все стороны. Причем чем больше кристалл, тем большее сочетание призм из него можно сделать искусной шлифовкой, тем радужнее и ослепительнее будет блестеть он, изумляя и восхищая глаз непередаваемой игрой цвета.
Самым большим в мире алмазом был «Куллинан», найденный на руднике Премьер в Южной Африке в начале этого столетия. Он весил до огранки три тысячи сто шесть каратов. При обработке «Куллинан» раскололи на множество более мелких бриллиантов. Сейчас все «потомство» «Куллинана» находится в Англии.
Вторым по величине алмазом был «Эксцельсиор», также найденный в Южной Африке, на руднике Ягерсфонтейн. Этот алмаз был совершенно прозрачным, с небольшим голубоватым оттенком. «Эксцельсиор» весил девятьсот девяносто пять каратов.
Через несколько часов после его находки специально собранная комиссия оценила камень в двадцать семь миллионов франков. По тогдашним временам это была половина стоимости всех африканских алмазных рудников. Алмаз поместили в каменный дом, который охранял отряд английских солдат.
В честь находки «Эксцельсиора» владельцы рудника устроили пышное торжество. Была приглашена «алмазная» знать со всей округи. Ночью несколько наиболее горячих гостей в конном строю пытались атаковать дом, где лежал алмаз. Солдатам с трудом удалось отбить нападение. С обеих сторон были жертвы.
Интересную историю имеет хранящийся в Советском Союзе бриллиант «Орлов». Он был найден в Индии на реке Голконда в начале семнадцатого столетия. Сначала он сиял в качестве глаза в голове индийского идола. После взятия Дели войсками шаха Надира вместе с другими сокровищами Великого Могола алмаз был похищен. Потом камень перевезли из Индии в Россию, и он попал к придворному ювелиру Ивану Лазареву.
У Лазарева алмаз купил любимец Екатерины II граф Григорий Орлов. В Царском Селе в присутствии всего двора и многих иностранных послов он преподнес знаменитый бриллиант императрице. Этот подарок, особенно его стоимость — четыреста тысяч рублей, произвел фурор. В то время еще не были открыты африканские месторождения, и поэтому бриллиант графа Орлова был признан за самый крупный в мире. Он был выставлен для осмотра при дворе и так поразил воображение всех послов, что они немедленно сообщили об этом в свои столицы, как о самом важном государственном событии в России за последнее время.
Вообще надо сказать, что в царствование Екатерины II алмазы и бриллианты были при русском дворе в большой моде. Сама императрица щедро дарила их своим фаворитам. Граф Орлов получил, например, после своего знаменитого подарка ответный дар — костюм, украшенный алмазами, ценой в миллион рублей. Потемкин на одном из праздников в Таврическом дворце имел шляпу, до такой степени унизанную бриллиантами, что ее из-за тяжести невозможно было носить на голове. Пришлось выделить специального адъютанта, который носил эту шляпу следом за Потемкиным на руках. Любимым занятием Екатерины II была карточная игра, в которой участники расплачивались друг с другом кучками бриллиантов.
«Алмазные» балы Екатерины нашли своих подражателей и в нашем веке. После окончания первой мировой войны в Париже состоялся наделавший шуму «алмазный маскарад». Под этим поэтическим названием был скрыт довольно откровенный торгашеский замысел. Маскарад был организован по инициативе алмазных компаний, старавшихся оживить рынок драгоценного камня в тяжелые годы послевоенной инфляции.
Все залы и фойе Большой оперы были заполнены избранным обществом. Маски и костюмы участников украшали сказочные богатства. Особенно роскошествовали женщины. Одна парижская газета писала, что по залам Большой оперы, взяв друг друга под руки, «разгуливали» миллионы и миллиарды во фраках и вечерних платьях. Та же газета, кстати, сообщала, что большинство участников маскарада — специально нанятые алмазными компаниями статисты.
В конце маскарада была избрана «королева алмазов». Заранее подготовленная «королева» вышла на сцену и в сопровождении джаза спела песенку, в которой призывала всех покупать алмазы только в магазинах компаний — устроительниц «алмазного» торжества.
Как видите, в первую половину своей истории алмаз вел довольно пошленький образ жизни. Это был откровенный камень-бездельник, камень-паразит. Добытый усилиями многих людей, он служил только немногим избранным. Честно говоря, алмаз прозябал, влачил жалкое существование. В самом деле, представьте себе, что молодой юноша, прекрасно сложенный, с атлетической мускулатурой, жаждет работать, жаждет показать силу своих мускулов. А его заставляют стоять в анатомическим музее в качестве наглядного пособия по мышечной системе.
— Э, да мы с вами заболтались! — неожиданно повернулся к окну Николай Иванович;.
Завалившись на крыло, самолет шел на снижение. Земля лезла в окна растущими на глазах коробками домов.
— Аэропорт Казань. Стоянка — пятьдесят минут, — объявила девушка-стюардесса.
— А не пойти ли нам пообедать? — повернулся ко мне Давыдов. — Не устроить ли нам, как говорится, большую перемену?
Я не заставил себя уговаривать. И когда самолет приземлился, мы вместе с остальными пассажирами отправились к зданию аэровокзала.
И снова разлит за окном безбрежный голубой океан неба, снова проплывают под крыльями лебединые караваны облаков. Тень нашего самолета то настигает их, хищно распластавшись по белым спинам, то, сделавшись вдруг безобидной букашкой, медленно ползет по далекой земле.
Серебристый воздушный корабль все мчится и мчится вперед и все никак не может перелететь через огромную Россию!
Хорошо смотреть на нашу землю сверху! Удивительно широка и многообразна она! Все на ней есть: маленькие деревни и большие города, дремучие леса и гладкие равнины, синие озера и желтые пустыни, холодные тундры и теплые моря. Хорошо жить и работать на такой земле!
Мелькнул и исчез под крылом голубой рукав Волги. Пыльные просторы Поволжья сменились лесными разводьями Приуралья. Прозмеилась внизу Кама, по которой, как высыпанные озорным мальчишкой спички, тянулись длинные плоты. Остался позади дымный Урал.
Незаметно вылетели из Европы, но так же незаметно влететь в Азию не удалось. Сибирь сразу дала о себе знать своими масштабами и размерами. Неожиданно под нами возникла огромная, совершенно гладкая пашня, без единой межи и чересполосицы. Такой пашни, конечно, не увидишь в средней полосе страны, испещренной шахматными клетками полей. Такая пашня (тысяч в пятьдесят гектаров) могла принадлежать только новому целинному совхозу.
С высоты полета Сибирь воспринималась как-то особенно торжественно. Хотелось спеть «Ермака», «Славное море, священный Байкал» и еще что-нибудь такое же размашистое и удалое. Вспоминались рассказы Короленко и Шишкова, оживали в памяти романы Мамина-Сибиряка и картины Сурикова. И еще невидимые, неузнанные вставали в воображении необозримые, манящие пространства, веяло росистой свежестью тайги, ароматом кулундинских нескошенных лугов, бодрящей прохладой великих северных рек. Сибирь, исполинская и могучая, властно влекла к себе!
Да, летом 1956 года в думах и мыслях Сибирь раскрывалась с новой силой, в новой, доселе неведомой красоте. Величественные цифры шестого пятилетнего плана, еще не воплощенные в жизнь, уже преображали далекий и дикий край своей грандиозностью и смелостью!
…Самолет летит на восток, навстречу солнцу. Пассажиры спят, читают, смотрят в окна, разговаривают друг с другом.
Между кресел ходит бортпроводница, предлагает пиво, лимонад, бутерброды. Обычный рейс. Час назад взлетели в Омске, через два часа приземлимся в Новосибирске. Но даже здесь, за облаками, ощущается горячий пульс жизни, значительность происходящих на земле событий.
— Я только что с омского вокзала, — гудит за спиной чей-то бас. — Триста человек парней и девчат с Украины в Красноярск везу. Добровольцы, комсомольский эшелон. Я их, значит, железной дорогой отправил, а сам по воздуху, чтобы встретить на месте, как полагается, — и сразу за работу. Время-то не ждет. Так я вам скажу — тронулась земля на восток! Люди, машины, грузы — все за Урал идет, все в Сибирь да в Сибирь.
— Да, закатывает Сибирь-матушка рукава, — отвечает его собеседник. — Я вот заведующим финотделом в Иркутском облисполкоме работаю. Другой раз станешь новые ассигнования подсчитывать — поверьте, костяшек на счетах не хватает.
«Тронулась земля на восток», «Закатывает Сибирь рукава», — трудно было, пожалуй, более точно и верно сказать о тех местах, над которыми мы пролетали.
Когда имеешь возможность за короткое время побывать в разных уголках страны, встретить солнце встающим над новыми заводскими корпусами Уралмаша, а проводить его садящимся за ажурные стрелы башенных кранов на строительстве Новосибирской ГЭС, особенно четко и зримо чувствуешь неповторимый дух времени, величие современности. Именно отсюда, с высоты полета, мысленно и воочию окидывая взглядом могучий сибирский край, понимаешь всю романтическую реальность мудрого замысла превратить необъятную, сказочно богатую Сибирь в передовой экономический арсенал страны.
…Почти всю дорогу от Омска до Новосибирска мы летели над ниточкой железной дороги. Недавно еще по этому участку восточной стальной магистрали бегали чумазые паровозы, пуская в небо черные клубы дыма. Сейчас небо над перегоном Омск — Новосибирск чисто и безоблачно — этот участок дороги полностью электрифицирован. Честно отработавшие свой век старички паровички ушли «на пенсию», а их место заняли элегантные электровозы. Эти старательные, похожие сверху на рогатых жучков, машины деловито сновали взад-вперед на всем протяжении от Омска до Новосибирска, таща за собой длинные соломинки — грузовые составы.
Вечером в новосибирском аэропорту мы увидели редкий по красоте закат. Словно не желая расставаться с полюбившейся за день сибирской стороной, солнце долго висело над горизонтом. Потом, будто решившись, оно быстро скатилось за край земли, оставив вместо себя пучок ярких, расходящихся веером лучей. Эти радиальные лучи делали небо похожим на гигантскую раковину.
Солнце уходило все дальше и дальше, небо темнело, первые крапинки звезд проступали на нем, а четко обозначенная раковина все еще стояла над миром. Вдруг она вздрогнула, затрепетала, осветилась изнутри прощальным нежно-розовым светом и бесшумно захлопнулась, унося с собой последние светлые минуты уходящего дня…
После взлета я стал намекать Николаю Ивановичу на то, что не худо было бы узнать и вторую половину истории алмаза, тем более, что поначалу этот камень зарекомендовал себя не очень хорошо. Но Давыдов замахал рукой.
— Нет, нет! Никаких лекций сегодня не будет. Завтра утром прилетим в Иркутск, а там нелетная погода. Мне этот прогноз собственные кости подсказывают — верный барометр каждого старого геолога. Так что мы с вами еще наговоримся.
Николай Иванович словно в воду смотрел. Утром нас с трудом принял Иркутск. Аэропорт был завешен густой сеткой мелкого дождя. Самолеты в Якутию не ходили. Пришлось отправиться в гостиницу.
На другой день дождь унесло куда-то на север, но небо было забито тучами, и погода по-прежнему оставалась нелетной.
— Ну-с, молодой человек, — сказал Давыдов, — чем в гостинице киснуть, смотаемся-ка мы лучше на Байкал.
…Желтый шнурок дороги вьется по дну будущего Ангарского моря. Еще вырисовываются на горизонте голенастые шеи портальных кранов на строительстве Иркутской ГЭС, еще виднеются справа отроги Восточных Саян, а уже веет легкий холодок, и все вокруг говорит о близости великого сибирского озера-моря.
Подпрыгивая на выбоинах и ухабах, машина бежала по берегу Ангары. Справа от дороги тянулись потемневшие от времени постройки. Это зона затопления. Год назад люди ушли отсюда.
Слева стояли новые поселки. Приветливо белели пахнущие смолой бревенчатые стенки домов.
Вдали показались ворота Байкала — устье Ангары. Строители Иркутской ГЭС должны были со дня на день перекрыть ее русло (сейчас над дорогой, по которой мы ехали, уже давно плещутся волны Ангарского моря). Жители окрестных деревень шутливо говорили, что гидростроевцы вернут, наконец, старику Байкалу его непокорную дочь Ангару, убежавшую, по преданию, к красавцу Енисею.
У причала поселка Лиственничного качался на легких волнах белоснежный катер «Альбатрос». Празднично одетые ребята и девушки облепили катер от кормы до носа. На полубаке играла гармонь, кружились пары: молодые строители Иркутской ГЭС отправлялись на экскурсию по Байкалу.
Мы стали проситься на катер.
— Да не могу я больше ни одного человека взять, — прижимал руки к груди капитан «Альбатроса» Иван Иванович Слугин. — Ко дну пойдет посудина. Все потонем. Вода-то в Байкале, знаете, какая голодная?
— Знаем, — бодро отвечали мы. — Все равно возьмите.
Еще пять минут жалобных просьб, и капитан с досадой махнул рукой:
— Садитесь!
«Кто не был на Байкале, тот не видел Сибири», — гласит пословица. И это чистейшая правда. Человека, впервые попавшего на Байкал, поражает величие этого замечательного сибирского озера-моря. Караваны гор, навьюченные белыми тюками облаков, свинцово-серые, словно изваянные из базальта волны, туманный, подернутый дымкой неизвестности горизонт — все это кажется застывшей музыкой, ждущей только прикосновения палочки дирижера, чтобы ожить в прекрасных и мужественных мелодиях.
Мы пошли с Давыдовым на нос, разулись и уселись на толстый канат, свесив босые ноги за борт. Катер уверенно бежал вперед, игриво пританцовывая на зыби. С Байкала дул легкий, освежающий ветер.
— Знаете что, молодой человек, — сказал Николай Иванович. — Давайте-ка лродолжим ваше «алмазное» образование. Мы остановились, кажется, на том, что заклеймили алмаз, как нетрудовой, паразитический элемент, как камень-вельможу. Очень хорошо! Так ему и надо, этому прихвостню царей и толстосумов! Впрочем, я, кажется, слишком сильно на него нападаю. Алмаз и в те далекие времена был не так уж плох. Он выправлялся постепенно и окончательно встал на ноги с появлением на свет некоего делового парнишки, о котором Маяковский сказал, что ему было тесно феодальное трико и он работал, не боясь, что от работы у него засалится манишка. Да, да, именно капитализм впервые по-настоящему открыл в алмазе его самое замечательное свойство — необычайную, ни с чем несравнимую твердость. Именно этот деловой и ловкий парнишка наплевал на божественное происхождение алмаза, развеял созданный веками вокруг него таинственный ореол и вставил алмаз в колонковый бур, в токарный станок, в проволочный фильер. Парнишка чувствовал, что несокрушимый минерал сулит ему не один мешок с золотом, и поэтому немедленно перевел алмаз из ранга сияющих вельмож в разряд обыкновенных работяг. Ему не нужны были редкие большие кристаллы, от которых никакого толку, кроме сияния, не было.
Ему нужны были сотни, миллионы мелких, невзрачных, но крепких камней, все равно каких по цвету — красных, черных, серо-буро-малиновых. Он крошил в порошок всемирно известные бриллианты и заливал их в точильные колеса, в шлифовальные круги. Он смеялся над глупостью безмозглых феодалов, которые платили за алмазы миллионы, вместо того чтобы выкачивать из них миллионы.
Правда, через некоторое время молодой капиталистический парнишка повзрослел, обнаглел еще больше и превратился в тучного, обрюзгшего империалистического «парнищу». Он купался в золоте, строил дворцы, как говорил Маяковский, с ампиристыми потолками. Тогда ему захотелось вернуть алмаз на старое место, захотелось надеть корону, украшенную бриллиантами. Но дело было сделано, алмаз уже выгнали из рая. Он был низвергнут с блестящего трона в душный фабричный цех, в темный шахтный ствол. Камень-бездельник бесповоротно уступил место камню-работнику.
Вот вам, так сказать, социальный очерк «деградации» алмаза. Если же подходить к вопросу хронологически, то первое упоминание о техническом применении алмаза мы находим уже в книге известного ученого Древнего Востока Аль-Бируни «О драгоценных минералах», жившего в конце девятого — в начале десятого века нашей эры. Аль-Бируни писал, что жители Ирака и Хоросана не различают сортов алмазов и их цвета, и все они для них одинаковы, так как они употребляют алмазы только для сверления. Порошок алмаза для сверления и резьбы на твердых камнях Аль-Бируни рекомендовал смешивать с маслом и намазывать на край медного диска.
Вы заметили, кстати, что, помимо уже перечисленных качеств — необычайной твердости и яркого блеска, алмаз обладает еще одним замечательным свойством: он по-своему и довольно оригинально отразил историю производительных сил и производственных отношений. И что интересно — в разные эпохи в алмазе ценились те качества, которые наиболее соответствовали духу времени. До машинного производства, при рабовладении, при феодализме, в нем ценится только внешняя сторона — яркий блеск, игра цветов, за ним признается право быть только украшением. С началом эры машин воздушные замки вокруг алмаза разрушаются. На первое место выходит внутренняя сторона — твердость. Алмаз проверяется с торгашеской стороны. Годится? Дает барыши? Безусловно! И деловой парнишка берет его на вооружение.
Следующий этап в развитии технического применения алмазов — изобретение шлифовки самих же алмазов. Тут дело не совсем ясно. Европейцы утверждают, что искусство шлифовки было открыто в пятнадцатом веке фламандцем Людвигом Ван-Беркеном, который случайно заметил, что, если один алмаз тереть о другой, оба они полируются. Первым отшлифованным алмазом был камень Карла Смелого, о котором я вам уже рассказывал. Однако, как вы слышали, задолго до этого на Востоке уже умели использовать алмаз не только как украшение.
Алмазы долго шлифовали вручную, пока амстердамец Абраам Скариа не изобрел первую гранильную алмазную машину с паровым двигателем.
Работа у гранильщика была очень филигранной. С маленького камешка необходимо было сточить все ненужные углы и придать ему правильную форму восьмиугольника или шестнадцатиугольника, в зависимости от формы огранки. В любом случае это должно было быть наилучшее сочетание наибольшего числа призм.
Шлифовка драгоценных камней, безусловно, была лишь первыми шагами технического алмаза. На свою широкую столбовую дорогу этот камень вышел только в середине прошлого столетия, когда было изобретено алмазное бурение. Бурно развивающийся капитализм не мог обходиться без новых источников сырья, без новых запасов полезных ископаемых. Деловому парнишке нужно было заглянуть в глубины земных недр, чтобы посмотреть, нет ли там чего такого, на чем можно было бы нажиться. А для этого требовалось бурить твердые породы земной коры, требовались буры из вещества более твердого, чем эти породы. Старые образцы буров не годились: они слишком медленно добирались до кладовых угля и железа. А парнишка был нетерпелив. Он напряг свою память и вспомнил, что есть алмаз — самое твердое вещество в мире. Так появилось на свет алмазное бурение.
Помимо бурения, наш знакомый парнишка приспособил алмазы еще для очень многих отраслей промышленности. Возьмем алмазные резцы. Производительность их в четыре раза больше резцов из самых сверхтвердых сплавов. А при токарной обработке пластмасс алмазный резец дает продукции в девятьсот раз больше, чем резец из самого прочного материала — карбида вольфрама.
Ограненные алмазы используются еще как детали точных приборов. Они служат в качестве опорных камней в морских хронометрах, где требуется особо точный ход. В некоторых же случаях употребляются необработанные, но тщательно подобранные по своей естественной форме камни. Это относится к алмазным фильерам.
Алмазными фильерами, или волочильными алмазами, называются алмазные пластинки с просверленными в них тончайшими отверстиями. Такие пластинки имеют особенно важное значение в электропромышленности. Они употребляются для волочения тончайших проволок.
Очень широко используется в промышленности и алмазный порошок, то есть мелкодробленые алмазы. Материалом для алмазного порошка служат самые дешевые и низкосортные алмазы, так называемые «конго», которые добываются в африканской колонии Бельгии — Бельгийском Конго. Большая часть алмазной продукции Бельгийского Конго, составляющая половину всей мировой добычи алмаза, идет на приготовление алмазного порошка. Основная область использования алмазного порошка — камнеобрабатывающая промышленность.
Можно до бесконечности перечислять области применения алмазов в технике. Но я думаю, что и из того, что уже рассказано, можно сделать вывод: наш старый знакомый — деловой парнишка — смотрел очень далеко, когда вставлял первый алмаз в буровую коронку. Он произвел целую революцию в жизни алмаза, создал новую отрасль техники и Заставил, наконец, алмаз по-настоящему служить человеку.
Вообще надо сказать, что парнишки в засаленных манишках были в молодости весьма расторопными юношами и сделали немало полезного для людей. Но, заметьте, только в молодости. В дальнейшем деловые парнишки повели себя очень некрасиво. В первую очередь они стали невоздержанны в еде. Как говорил Маяковский, парнишки встучнели и распухли. Они опустились до того, что стали вырывать друг у друга самые лакомые кусочки. Такой разбой, конечно, не мог проходить мирно. Парнишки все чаще и чаще стали устраивать между собой довольно серьезные потасовки. Одну такую потасовку затеяли в конце прошлого века в Южной Африке обрюзгший британский парнишка и парнишка из бурских республик Трансвааль и Оранжевая. Я имею в виду англо-бурскую войну. Владимир Ильич Ленин называл основным виновником англо-бурской войны крупного британского финансового магната и колониального дельца, главу Всемирного алмазного синдиката некоего Сесиля Родса. Ленин говорил, что англо-бурской войной открывается новая эпоха империалистических войн за передел мира.
Главным итогом войны было то, что британский парнишка ободрал до нитки бурского парнишку. Под вывеской алмазного синдиката английский парнишка объединил все южноафриканские алмазоносные земли, которые бурский парнишка отнял в свое время у коренного негритянского населения.
Кстати, об алмазном синдикате. Он существует и поныне. Это гигантское монополистическое предприятие полностью контролирует мировую добычу алмазов. На протяжении всей своей истории синдикат вел жестокую борьбу со всеми возникавшими алмазными компаниями в Бельгийском Конго, Португальской Анголе, в Юго-Западной Африке. Всемирный алмазный, как спрут, втягивал их в свою орбиту. Он либо полностью поглощал эти компании, либо включал в группу синдиката на выгодных для себя условиях. Во время второй мировой войны серьезное значение стали приобретать алмазные копи в Танганьике. В 1947 году после ожесточенной схватки и эти копи были включены в сферу влияния синдиката.
Открытие наших якутских алмазов, конечно, больно ударило по карману алмазный синдикат. Несмотря на всю прочность алмазных акций, которые считаются одними из самых надежных в капиталистическом мире, сейчас вокруг них на биржах всех стран началось волнение. Враги синдиката, а их у него немало, начинают играть на понижении «алмазных».
Здесь, безусловно, чувствуется рука из-за океана. Дело в том, что Соединенные Штаты Америки, являясь одним из крупнейших потребителей технических алмазов, в то же время не имеют своих собственных месторождений и вынуждены импортировать алмазы из-за границы.
Такое положение, конечно, не устраивает американского парнишку, и он прилагает все усилия, чтобы подчинить алмазный синдикат своему влиянию и наложить свою лапу на всю мировую алмазную промышленность. Кончится это все, наверное, тем, что в один прекрасный день американский алмазный парнишка поступит с британским коллегой так, как тот поступил в свое время с бурским парнишкой. Как говорится: «И хищник хищнику достался на обед».
…Было уже поздно, когда катер «Альбатрос» лег на обратный курс, в поселок Лиственничный. Ребята, уставшие после экскурсии, спустились вниз в каюту, и мы одни с Давыдовым сидели на палубе.
На Байкал надвигались сумерки. Затянутый туманной дымкой горизонт прояснился, и отчетливо стала видна далеко уходящая гряда гор, тянувшаяся по самому берегу. Небо очистилось от облаков, стало синим, и на нем проступили большие сибирские звезды.
— Если до утра тучи не вернутся, — сказал Николай Иванович, — мы с вами, пожалуй, завтра в Якутию улетим.
Темные громады гор молча проплывали по правому борту. Освободившаяся из-за них луна осветила серебряным светом зубчатые, лесистые вершины. Где-то сонно ворохнулась рыба.
— Хорошая ночь, — вздохнул Давыдов. — Посмотрите, дорожка-то на озере какая…
Через Байкал тянулся бронзовый лунный след. Он был не серебристым, как бывает обычно на всех морях и реках, а именно бронзовым. Причиной тому, наверное, была особая байкальская вода.
Волны пытались сломать лунный след, оборвать его, но он тянулся за кормой, как буксир, на другом конце которого был прицеплен весь берег, все небо, вся вселенная.
— А вообще я в душе романтик, — неожиданно сказал Николай Иванович. — Люблю лунные ночи, люблю ветер, люблю далекие путешествия. В нашей профессии нельзя без романтики. Сколько бы вы ни встретили геологов, все они неисправимые романтики.
Он помолчал немного и добавил:
— И еще я люблю стихи. Я вот разговорился с вами, молодость вспомнил — давно уже такого хорошего настроения не было. Сейчас я вам прочту стихи. Не свои, конечно, — Исаковского «Песню о Родине». Как раз подходят к нашему сегодняшнему разговору. Предупреждаю заранее — читать буду не все, а только те, что помню.
Николай Иванович чуть помедлил и, глядя на искрящуюся лунную дорожку, начал читать:
Необычное чувство испытывал я в ту ночь на Байкале, слушая простые слова знакомого стихотворения. До сих пор я никак не мог понять, почему наш разговор, начавшийся с древней истории алмазов и ушедший потом далеко в сторону, так беспокоил, так волновал сердце. И только сейчас, когда все услышанное — события, имена, цифры — соединилось вместе силой стихотворного слова, я понял причину своего волнения.
Я смотрел на сидящего рядом со мной человека, на его тронутую сединой голову, на его худое, аскетическое лицо, освещенное в ту минуту каким-то внутренним огнем, и мне вдруг стало необычно ясно, что этот человек только что раскрыл передо мной душу, только что рассказал мне всю свою жизнь. Он говорил порой, может быть, скучно, однообразно, слишком вдавался в специальные вопросы, но он поведал мне все свои страсти, всю свою любовь и всю свою ненависть.
И если во время этого длинного рассказа я удивлялся, как может он помнить столько фактов и событий, то теперь я перестал удивляться, ибо все рассказанное было лишь незначительной частью того, чему этот человек посвятил свою жизнь.
А геолог Давыдов продолжал читать стихотворение поэта Исаковского:
Уже потом, много дней спустя, вернувшись из Якутии в Москву, я часто вспоминал ту байкальскую ночь как одно из самых сильных впечатлений своей жизни. И всякий раз вспоминался мне голос Николая Ивановича Давыдова, ставший твердым и резким, когда он читал последние строки стихотворения:
…Мы уезжали с Байкала в Иркутск только на следующее утро. Был ранний час. На улицах поселка Лиственничного не было ни души. Мокрая от свежей росы, остро пахла черемуха. Байкал, спокойный и величественный, мирно дремал в колыбели гор.
Машин на Иркутск не было, и мы решили идти до города пешком. Мы срезали себе по толстой палке и, опираясь на них, как заправские пилигримы, вышли из Лиственничного.
На противоположном берегу Ангары мигали и гасли в предрассветном тумане огни железнодорожной станции Байкал.
— Смотрите, смотрите, — неожиданно взял меня за руку Николай Иванович.
Еще не видя поднимающегося за горами солнца, мы оказались свидетелями изумительной картины: по небу и по озеру, сходясь у горизонта, плыли две зари.
— Такого вы больше нигде в целом свете не увидите, — сказал Давыдов. — Только байкальская вода с ее зеркальной прозрачностью может вот так отражать небо.
Я стоял и не в силах был тронуться с места — так прекрасно было это чудо природы.
Поделиться книгой: