Тайна сибирской платформы

— «Го-род Я-кутск. Рев-ком», — по складам прочитал Васильев.

— Обязательно доставьте по адресу, — шепотом сказал ссыльный.

Отряд Крюкова разбил маленькую группу защитников Нюрбы. Спаслось только несколько человек. Забрав запас продовольствия и лошадей, белогвардейцы ушли вверх по Вилюю.

…Спустя месяц на старом нюрбинском кладбище хоронили ссыльнопоселенца Павла Лугова. Простой, некрашеный гроб стоял у края неглубокой могилы. Вокруг него расположились ребятишки, которых Павел Иванович учил русской грамоте. Тут же стояло несколько взрослых якутов. Лица их были бесстрастны. Подслеповато моргая, они молча смотрели на покойника.

Павел Иванович лежал в гробу подтянутый, помолодевший. На губах его застыла радостная улыбка. Он словно благодарил всех за то, что никто не помешал ему обрести это спокойствие, к которому он стремился так долго.

Якуты стали забивать гроб. От стука молотков с соседних могильных холмиков с криком поднялось в воздух кладбищенское воронье. Птицы долго кружили в чистом голубом небе до тех пор, пока люди узкой цепочкой не потянулись с кладбища. Тогда они опустились на старое место, а одна даже ухитрилась примоститься на новый деревянный крест, на котором чернильным карандашом было нацарапано: «Пашка сударской хороший был человек».

Сидевшая рядом с крестом якутка замахала рукой, и ворона, обиженно каркнув, улетела. Марфа — это была она — посидела на свежем холмике еще немного, а потом поднялась и пошла домой. Она торопилась прибрать в комнате покойника, пока на службу не пришли все члены нюрбинского комитета бедноты, заменившие чиновников инородной управы.

Марфа быстро шла по берегу Вилюя: Ветер гнал по реке свинцовую рябь. На противоположном берегу глухо шумела тайга. Незакатное северное солнце посылало на землю косые холодные лучи. А над тайгой, над Вилюем, над кладбищем, над новым деревянным крестом — надо всем миром висело ничем не омраченное, прозрачное голубое небо.

Глава третья

ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ НА ВОСТОК

Ночь в аэропорту

Звездной июльской ночью лета 1956 года я сидел в зале ожидания Внуковского аэропорта и с тоской поглядывал на минутную стрелку больших стенных часов, которая, как мне казалось, двигалась по циферблату слишком медленно даже для такого неповоротливого существа, как минутная стрелка.

Я летел в Якутию, на алмазные месторождения. В кармане у меня рядом с корреспондентским билетом лежала командировка и билет до центрального поселка Амакинской экспедиции, — она занималась в якутской тайге поисками и разведкой этого самого драгоценного, самого редкого на земле минерала.

Каких-нибудь два-три года назад безоговорочно считалось, что недра нашей страны очень бедны алмазами. Мы даже не догадывались, что имеем на востоке богатейшие запасы этого полезного ископаемого. В дни работы XX съезда Коммунистической партии страна узнала об якутских алмазах, обнаружение которых было названо с трибуны съезда «замечательным открытием последних лет». В Директивах по шестому пятилетнему плану съезд записал: создать в Якутии первые предприятия алмазодобывающей промышленности.

…Впереди лежал заоблачный путь в одиннадцать тысяч километров. Около сорока часов предстояло провести в воздухе, пересечь страну с запада на восток и, пролетев чуть ли не над всей Россией, приземлиться в далекой таежной Якутии, на берегу угрюмого Вилюя, в столице алмазного края.

За мою короткую журналистскую жизнь (после окончания факультета журналистики Московского университета я всего второй год работал в одной из центральных газет) это была у меня первая такая далекая командировка. Я очень волновался, боялся опоздать на самолет, приехал во Внуково на целых три часа раньше и теперь томился от безделья.

Высокий и гулкий зал аэровокзала был залит ярким электрическим светом. Через широко распахнутые двери врывался характерный звук хлопотливой авиационной жизни — нескончаемый, разноголосый рокот множества моторов. Был виден кусочек темного неба, на котором мерцали и перемигивались с землей далекие звезды. Из черной глубины аэродрома, как из погреба, тянуло влажным холодом и сыростью.

Моим соседом справа был суетливый мужчина в большой новой соломенной шляпе. Эта шляпа была ему явно велика. Она все время лезла беспокойному соседу на уши. Он поправлял ее каждые полминуты, вскидывая вверх голову, и обращался ко всем с одним и тем же вопросом:

— Вы не в Сочи? Говорят, там в этом году удивительно дешевый виноград.

Узнав, что я лечу совсем в другую сторону, он потерял ко мне всякий интерес и стал приставать к своему соседу справа:

— Нет, я не в Сочи. Я в Хабаровск, — ответил тот.

— А вы? — тут же спросил владелец соломенной шляпы сидевшую напротив женщину, около которой прикорнули две симпатичные девчушки в белых платьицах.

— Я на Сахалин.

— С детьми?

— А что тут особенного? Мы привыкли, — улыбнулась женщина, — третий раз уже летим.

— Вот не везет, так не везет! — сокрушался сосед. Он перебрался на другую скамейку, и скоро оттуда послышался его назойливый голосок: — Вы тоже на Сахалин? А вы в Якутск? Удивительно! Никто не летит на юг — только на восток.

В это время под потолком щелкнуло, и черный репродуктор заговорил деревянным голосом.

— Гр-раждане пассажир-ры! Пр-роизводится посадка на самолет, следующий до Красноярска. Повтор-ряю…

Я вышел из здания аэровокзала на взлетное поле. Пахло бензином, машинным маслом и широкой ковыльной степью. Невидимые в темноте самолеты, ворча друг на друга, ползали по аэродрому. Где-то вдалеке то гас, то снова вспыхивал рубиновый свет маяков.

У железной ограды, высоко задрав тупой хвост, стоял улетавший в Красноярск самолет. Он был похож на огромную сказочную серебристую рыбу с разноцветными глазами. Пассажиры один за другим исчезали в ее круглом металлическом брюхе.

Простуженно чихнув и обдав провожающих клубами отработанного дыма, загудели моторы. Бешено крутящиеся лопасти винтов сделали самолет похожим на старого усатого сома.

Вырулив на старт, машина замерла на секунду и, радостно взревев, рванулась вперед. Белые и прямые как столбы лучи прожекторов несколько секунд держали самолет под своим прицелом, а потом сразу погасли, и он исчез, будто нырнул в воду. Только красный бортовой огонек плыл по небу между неподвижными звездами.

Несмотря на глубокую ночь, к аэропорту по-прежнему довольно часто подъезжали машины. Из подкатившего прямо к ступеням такси, тяжело дыша, вылез круглый как шар краснолицый мужчина.

— Новосибирский не улетел еще? — спросил толстяк.

— Нет, нет, не улетел.

Круглый мужчина выгрузил из такси добрый десяток чемоданов, а потом помог вылезти не менее круглой супруге. Предводительствуемая дюжим носильщиком, эта живописная сибирская чета тяжелой рысцой затрусила к своему самолету.

Минутная стрелка на стенных часах продолжала черепашьим шагом путешествовать по циферблату.

Я бродил по аэровокзалу, натыкаясь на ноги и чемоданы спящих пассажиров. Пассажиры спали везде и в самых причудливых позах. В читальном зале аккуратненький седенький старичок спал, педантично держа перед собой на вытянутых руках газету. Трое молодых, коротко остриженных парней ухитрились заснуть на одном стуле и напоминали древнегреческую скульптурную группу…

До отлета моего самолета оставалось еще целых два часа. Я решил отправиться в ресторан. Столик, за которым нашлось свободное место, занимали двое улыбающихся мужчин. Они с сожалением поглядывали на высокий, но уже пустой, графинчик и о чем-то громко шептались. Прислушавшись, я понял, что речь идет о составлении не совсем обычного меню:

— Значит, утром завтракаем в Казани, обедаем в Омске, ужинаем в Красноярске. Сутки кладу на дорогу до нашего леспромхоза. И вот, друг Кеша, не пройдет и сорока восьми часов, как будешь ты сидеть у меня дома и жинка моя будет угощать тебя такими пельменями — за уши не оттащишь! Ты знаешь, какие у нас в Сибири пельмени? Во! — говоривший, нимало не смущаясь, раскинул руки на ширину плеч. — Одну съешь — неделю сыт будешь!

Глядя на жизнерадостных сибиряков, очевидно никогда не страдавших отсутствием аппетита, я невольно поймал себя на мысли, которая давно уже крутилась в голове: с кем бы я ни познакомился в ту ночь во Внуково, с кем бы ни разговорился — все, словно заранее условившись, летели только на восток. Казалось, что и самолеты, по тайному сговору пассажиров с дирекцией аэропорта, следуют исключительно в одном направлении: Омск, Красноярск, Иркутск, Хабаровск!

«Все дороги ведут на восток!» — сказал я про себя, и рука невольно полезла в карман за блокнотом. — «Ночь во Внуково! Говорят пассажиры одной ночи!» Лучшего начала для будущих очерков об алмазах, пожалуй, трудно было придумать. И я снова отправился в зал ожидания.

Теперь я уже с опаской поглядывал на большие стенные часы. Мне казалось, что минутная стрелка прыгает от цифры к цифре с сумасшедшим проворством.

Каких только записей не было в моем блокноте!

Я поговорил и с ученым-ихтиологом, возившим с Камчатки мальков ценной породы лососевых рыб в Мурманск, и с аккомпаниатором-гитаристом, отправлявшимся с концертной бригадой в гастрольную поездку на Дальний Восток. Белобрысый паренек в вельветовой куртке с «молнией», дорожный техник по специальности, возвращался в Красноярск. Он работал прорабом на строительстве шоссейной дороги от города до села Шумихи, где начиналось сооружение одной из величайших в мире — Красноярской ГЭС.

— Сколько лет работаю по дорогам, — ломающимся баском говорил паренек, — нигде такого грунта не видел, как на Шумихе. (Потом выяснилось, что он «работает по дорогам» всего полгода.) Железо — металл твердый, а не грунт. Но ничего, мы его динамитом рвем. Целыми днями по всей трассе «бух! бух! бух!». Шоссейку к сроку сдадим, можете не сомневаться.

Седенький благообразный старичок, заснувший в читальне с газетой в руках, оказался ученым-лесоводом. Водрузив на нос старомодное пенсне с серебряной дужкой, он сердито посмотрел на меня поверх стекол и откашлялся.

— М-да… Так что же вы хотите, молодой человек? Узнать, куда несет на старости лет, да еще по воздуху, такую рухлядь, как я? Представьте себе, в Енисейск. К концу шестой пятилетки там будет выстроен самый мощный в стране лесопромышленный комбинат. Он будет перерабатывать в год свыше пяти миллионов превосходной ангарской древесины. Каково, а? М-да…

Стриженые парни отвечали быстро и четко, как и полагается военным. Оказывается, они уже не солдаты — демобилизовались. Долго выбирали, куда отправиться после службы. Сначала решили в Омск, на строительство нефтеперерабатывающего завода. Потом передумали: если уж ехать в Сибирь, так на Братскую ГЭС, на Падунские пороги! Туда сейчас со всех уголков страны молодежь собирается. Не поскучаешь! Кроме того, знающие люди говорят, что в те края много симпатичных девчат поехало. Так что и такой серьезный вопрос, как вопрос о невестах, может быть в Братске решен весьма положительно.

Перелистав блокнот, я вдруг заметил, что среди «проинтервьюированных» мной пассажиров нет ни одного геолога. Ничего не рассказать о геологах, о тех, кто шел впереди всех, кто поднял к жизни восточный край, кто распахнул перед народом богатейшую кладовую сибирских недр? Нет, этого допустить было никак нельзя!

И я отправился за геологом. Долго ходить не пришлось. Возле киоска «Союзпечати» я увидел невысокого мужчину с аскетическим лицом. Легкая, худощавая фигура выдавала в нем человека, привыкшего к скитаниям и лишениям. Висевший на плече аккуратно подогнанный рюкзак, сапоги с характерными для бродяг-изыскателей пряжками на подъеме и на икрах не оставляли никаких сомнений по поводу его профессии.

— Простите, вы геолог?

— Угадали!

Я честно поделился своими планами с пассажиром в геологических сапогах.

— Ну что ж, — ответил он, — могу рассказать кое-что интересное.

Увы, наш разговор на этом должен был кончиться. Во-первых, минутная стрелка все-таки подвела меня: радиодиктор объявил о начале посадки на самолет, с которым я должен был улетать. Во-вторых, когда мой собеседник назвал себя Николаем Ивановичем Давыдовым, сотрудником Амакинской алмазной экспедиции, я чуть не выронил от радости карандаш и блокнот. Уж что-что, а такого «сказочного» везения, такой щедрости от судьбы никак нельзя было ожидать!

Словом, засунув блокнот со своими записями в карман, я еле успел выручить из камеры хранения чемодан и побежал догонять Николая Ивановича, к выходу, где строгая девушка-диспетчер собирала пассажиров нашего рейса.

Когда девушка вывела нас на поле, уже рассвело. На краю огромного серого небосвода ютилась узенькая полоска бледно-розовой зари, а прямо над головой одиноко сияла последняя звезда. Свежий утренний воздух наполнял тело бодростью, рождал в сердце горячие мечты и смелые желания. Так, наверное, бывает всегда, когда после долгой и утомительной ночи заново переживаешь непередаваемое чудо рассвета, чудо рождения нового дня.

Наш самолет стоял на бетонной дорожке дальше всех. Мы чинно шли в затылок другу другу, стараясь не шуметь и не толкаться. А вокруг — справа, слева, вверху, по всему полю на разные голоса — весело, задорно, молодо пели моторы. Они пели о далеких неведомых:, странах, о новых, невиданных землях:, о той неповторимой радости, которую испытываешь всякий раз, когда стоишь у начала дальней дороги, перед большим и трудным делом.

Все так же торжественно и неторопливо, стараясь не шуметь, мы поднимались по шаткой алюминиевой лестнице в самолет. На горизонте слабым, угасающим светом догорали огни Москвы.

КАМЕНЬ-БЕЗДЕЛЬНИК, или первый рассказ Николая Ивановича Давыдова

— Ну-с, молодой человек, — сказал Николай Иванович Давыдов, когда, поднявшись в самолет, мы удобно расположились в мягких креслах, — насколько я понял, вы собираетесь почтить своим присутствием месторождения якутских алмазов?

Как выяснилось из нашего дальнейшего знакомства, Николай Иванович был очень вежливым человеком, но с недоверием относился к журналистам. Истинный ученый, он считал, что журналисты пишут обо всем слишком поверхностно. Поэтому он вел разговор со мной в таком изысканно-шутливом тоне.

Я поддерживал этот тон, и, когда Николай Иванович задал мне свой витиеватый, составленный из высокопарных оборотов вопрос, я в не менее изысканных выражениях ответил, что его сведения относительно целей моей поездки в Якутию — совершеннейшая истина.

— Ну-с, а в дальнейшем вы соответственно осчастливите нас литературным шедевром об алмазах? — продолжал Николай Иванович.

— Непременно осчастливлю! — ответил я. — Причем литературных шедевров будет не один, а несколько.

— Вот как! В таком случае вы, очевидно, большой знаток алмазов. Интересно, что же вы знаете об этом минерале? Какова ваша, так сказать, «алмазная» эрудиция?

Признаться, в этой части нашего разговора мне пришлось сделать довольно продолжительную паузу. Спасение пришло неожиданно. Я вспомнил про алмазный фонд СССР, брошюру о котором мне довелось читать за несколько дней до отъезда. В этом фонде хранилось богатейшее в мире собрание художественных изделий из драгоценных камней. Чтобы хоть как-нибудь выпутаться из неудобного положения, я стал рассказывать Давыдову об экспонатах алмазного фонда — царских регалиях, бриллиантовых ожерельях, эполетах, шпильках, пряжках, браслетах.

Николай Иванович слушал и смотрел в окно. Когда я кончил, Давыдов посмотрел на меня и улыбнулся. Такая улыбка появляется на лице доброго учителя, которому ученик отвечает бойко, но неправильно.

— На троечку, дорогой юноша, знаете алмазы, на троечку! Даже с минусом. Не подготовили урока. В снежки проиграли, — и он, довольный своей шуткой, добродушно рассмеялся.

Я сидел обиженный, и злой. Давыдов был прав: отправляясь на алмазные месторождения, я действительно очень мало знал об этом минерале.

— Ну, не сердитесь, — сказал через минуту Николай Иванович. — Беда эта невелика. Времени у нас с вами много: лететь долго, а делать все равно нечего, — постараюсь-ка я восполнить пробелы вашего «алмазного образования».

Давыдов устроился в кресле поудобнее.

— Бриллиантовые пряжки и пуговицы, короны, мантии и прочая дребедень — это, конечно, все интересно, но для алмаза сие уже вчерашний, даже позавчерашний день. Скажу больше: использование алмаза как украшения — каменный век в истории этого минерала.

Что такое алмаз сегодня? Важнейшее промышленное сырье, витамин «А» для машиностроения, приборостроения, авиационной техники, нефтяного дела, геологии и десятка других отраслей промышленности. Без алмазов невозможно представить себе резку, полировку, сверление, обточку металлов, поделку наиболее твердых камней, волочение тончайших проволок. Без алмазов не может существовать абразивная промышленность. И вообще беру смелость утверждать, что без алмазов нет современной техники.

Алмаз не только промышленное, но еще и стратегическое сырье. В Соединенных Штатах Америки, например, на государственном учете состоят все запасы алмазов, превышающие десять каратов1. Если, например, проделать такой эксперимент — изъять из американской промышленности сразу все алмазы, то экономический потенциал США уменьшится вдвое! Это вам не бриллиантовые подвязки!

…Первые сведения об алмазах доходят до нас из седой древности. В Британском музее, в Лондоне, хранится бронзовая греческая статуэтка, у которой вместо глаз вставлены два неотшлифованных алмаза. Статуэтку относят к пятому веку до современного летосчисления. Следовательно, древние греки, жившие двадцать пять веков назад, уже знали об алмазах, попавших к ним, по всей вероятности, из Индии. Очевидно, Индию и следует считать исторической родиной алмаза.

Древним грекам, безусловно, была известна необычайная твердость алмаза. Недаром само слово «алмаз» происходит от греческого «адамас», что в переводе значит «непреодолимый», «непобедимый», «несокрушимый», «неуловимый».

В древности алмазам приписывались необыкновенные, сверхъестественные свойства. Считалось, что алмаз может влиять на судьбы людей, излечивать от недугов, выявлять истину. Легендарная слава алмазов простиралась до того, что их носили как талисманы. Было распространено поверье, что из двух сражающихся воинов победит тот, кто владеет более тяжеловесным алмазом. Французский король Карл Смелый, например, во всех битвах и сражениях имел при себе все свои драгоценности. В битве при Нанси шлем Карла украшал большой бриллиант весом около пятидесяти каратов. Алмаз, впрочем, не отвел вражеского копья от груди короля — в этом сражении Карл Смелый был убит.

Интересно, что много веков спустя этот же самый бриллиант, входивший в коронные драгоценности Наполеона I, был при императоре в день битвы при Ватерлоо. Он лежал в кармане его жилета. Неожиданно во время сражения Наполеон побледнел и схватился за карман.

— Мой бриллиант! — крикнул он не своим голосом.

Свита императора бросилась искать потерянную драгоценность. Наполеон несколько минут наблюдал за ними, потом вскочил на чью-то лошадь и ускакал на правый фланг своих войск. Конечно, не потеря алмаза решила исход битвы при Ватерлоо — это просто любопытный случай.

После Индии алмазы были обнаружены в Бразилии, в провинции Минас-Гераэс. Самыми богатыми находками был там знаменит округ Диамантино. По рассказам очевидцев, зерна алмазов служили местным жителям как игральные фишки. Часть этих «фишек» случайно попала в Лиссабон, и здесь голландский консул впервые распознал в них алмазы.

В большинстве случаев алмазы, найденные в Бразилии, весили менее одного карата. Камни весом в пять-шесть каратов были редкостью. Но однажды был найден алмаз, превышающий сто каратов. Этот замечательный кристалл получил название «Южная звезда» и в ограненном виде весил около ста тридцати каратов.

Несмотря на поверья древних о том, что крупные алмазы являются источником успеха в жизни, «Южная звезда» не принесла счастья ни одному из своих владельцев. История этого камня такова: его нашла молодая девушка-невольница, принесшая обед неграм-землекопам, работавшим в алмазной шахте. Пока мужчины ели, невольница сидела поблизости и от нечего делать ковыряла землю босыми ногами. Вдруг она вскрикнула — между двумя обыкновенными голышами лежал огромный алмаз.

Известие о находке быстро облетело прииск. Хозяин шахты, арендовавший ее у более крупного дельца, отобрал алмаз у невольницы, обещав ей за это свободу. Слова своего он, конечно, не сдержал, и несчастная девушка утопилась.

Делец, сдавший в аренду шахту, где был найден алмаз, предъявил к хозяину девушки-невольницы судебный иск. Он утверждал, что камень был обнаружен за границей арендованной земли. Первый владелец, чтобы вести дело в суде, заложил «Южную звезду» в банк за пятьдесят тысяч рублей. Из этой суммы он уплатил большие проценты и комиссионные, но, так и не дождавшись конца процесса, с горя покончил с собой.

Несколько десятилетий алмаз переходил из рук в руки, пока не был куплен одним испанским торговцем бриллиантов за двести пятьдесят тысяч рублей. Испанец отправился в Амстердам, где отшлифовал купленный камень. Шлифовка стоила сорок пять тысяч голландских гульденов и продолжалась три года. Торговец бриллиантами терпел большую нужду, но он надеялся, что перепродажей обработанного камня вернет потраченный капитал и получит сверх того значительную прибыль.

Спекулятивным мечтам испанца не суждено было сбыться. После шлифовки оказалось, что бриллиант не «чистой воды», а с небольшой желтой примесью. В Европе же в то время были в моде алмазы только «чистой воды», то есть абсолютно прозрачные. Как ни старался владелец «Южной звезды» продать свой камень в какой-либо царствующий дом, все его попытки терпели крах. В конце концов несчастный обладатель бриллианта наложил на себя руки.

Через некоторое время «Южная звезда» была приобретена одним французским торговым домом за полмиллиона франков. Предприимчивые негоцианты хотели покупкой овеянного колониальной романтикой бриллианта привлечь интерес покупателей к своим товарам и тем самым поправить пошатнувшиеся дела фирмы. Но купцы не сумели выплатить сразу всю сумму. Платеж затянулся на несколько лет. Внутри торгового дома начался разлад, и вскоре фирма распалась, а ее участники разорились и окончили свои жизни в долговой тюрьме.

С ревом пробивая сплошную облачность, самолет мчался вперед, на восток. В квадратное окно-иллюминатор было видно ныряющее в белесой пелене большое алюминиевое крыло с огромными буквами: «СССР». Усеянное горохом мелких клепок, крыло дрожало от напряжения.

Иногда самолет выскакивал из облаков в залитую золотистыми солнечными лучами ослепительную синеву неба. В такие минуты под крыльями возникало неподвижно застывшее сказочное царство снегов. Причудливо раскинувшиеся от горизонта до горизонта белые кудрявые холмы напоминали арктический пейзаж. Те же гигантские снежные дюны, нагромождения торосистых глыб, необозримые снежные поля… Только здесь, наверху, весь этот белый безмолвный мир, мягко освещенный солнцем, выглядел более радостным и поэтичным.

Когда долго летишь в облаках, забываешь, что находишься в воздухе. Забавные мысли лезут в голову. То вдруг покажется, что никаких облаков и в помине нет, а катишь ты на развеселой тройке по заснеженному, запорошенному, засеребренному инеем Подмосковью. И трясет и болтает из стороны в сторону, как на настоящей русской зимней дороге.

А то вдруг почудится, что небо — уже не небо, что солнце — уже не солнце и что уже не летим, а плывем мы в подводном корабле, в загадочном «Наутилусе» по таинственным пучинам неведомого белого океана, в который текут молочные реки, вышедшие из кисельных берегов…

— Так вот! — возобновляя разговор, начал Николай Иванович. — Мы остановились на том, что вспомнили «биографию» одного крупного алмаза. Как видите, большие кристаллы этого минерала занимали умы сотен людей. Какими же качествами, помимо приписываемых чудодейственных свойств, обладал алмаз?

Свою настоящую ценность, свой царственно-ослепительный вид алмаз приобретал только после шлифовки, только после того, как он превращался в бриллиант. В сыром, неограненном виде алмаз имел довольно непривлекательную наружность. Поверхность камня была шероховата, полупрозрачна и покрыта трещиноватой корой со свинцово-серым отблеском. Даже цвет «сырые» алмазы имели разный — с желтым, зеленым, синим и даже с черным оттенком. Но выше всего, конечно, ценились абсолютно прозрачные камни.