Помоги проекту - поделись книгой:
Имена Александра Невского и Дмитрия Донского (прочие персонажи за хронологическими рамками периода, которому посвящен данный курс лекций), вне всякого сомнения, образуют мощные смысловые узлы русской истории. Пьер Нора назвал бы их местами памяти:
«…место памяти всякое значимое единство, материального или идеального порядка, которое воля людей или работа времени превратила в символический элемент наследия памяти некоторой общности[23].
Сам этот термин, видимо, позаимствован из античных и средневековых трактатов об искусстве памяти. Те, в свою очередь, основывались на рассказе Цицерона о том, как
«…на пиру, устроенном фессалийским аристократом по имени Скопас, поэт Симонид Кеосский исполнил лирическую поэму в честь хозяина, включавшую фрагмент, в котором восхвалялись также Кастор и Поллукс. Скопас, по скаредности своей, объявил поэту, что выплатит ему за панегирик только половину условленной суммы, а недостающее ему надлежит получить у тех божественных близнецов, которым он посвятил половину поэмы. Спустя некоторое время Симонида известили о том, что двое юношей, желающих его видеть, ожидают у дверей дома. Он оставил пирующих, но, выйдя за дверь, никого не обнаружил. Во время его недолгого отсутствия в пиршественном зале обвалилась кровля и Скопас со всеми своими гостями погиб под обломками; трупы были изуродованы настолько, что родственники, явившиеся, чтобы извлечь их для погребения, не могли опознать своих близких. Симонид же запомнил место каждого за столом и поэтому смог указать ищущим, кто из погибших был их родственником. Невидимые посетители, Кастор и Поллукс, щедро заплатили за посвященную им часть панегирика, устроив так, что Симониду удалось покинуть пир перед катастрофой. В этом событии поэту раскрылись принципы искусства памяти, почему о нем и говорится как об изобретателе этого искусства. Заметив, что именно удерживая в памяти места, на которых сидели гости, он смог распознать тела, Симонид понял, что для хорошей памяти самое важное это упорядоченное изложение.
<…> Эту удивительную историю о том, как Симонид изобрел искусство памяти, рассказывает Цицерон в сочинении…Об ораторе, когда ведет речь о памяти как об одной из частей риторики. Этот рассказ содержит краткое описание мнемонических
Итак, один из способов упорядочения материала, подлежащего запоминанию, Цицерон связывал с так называемыми местами памяти, использование которых облегчает запоминание больших массивов информации:
«…Он [Симонид] пришел к выводу, что желающим развить эту способность [память] нужно отобрать места и сформировать мысленные образы тех вещей, которые они хотят запомнить, и затем расположить эти образы на местах, так что порядок мест будет хранить порядок вещей, а образы вещей будут обозначать сами вещи, и мы станем использовать эти места и образы, соответственно, как восковые таблички для письма и написанные на них буквы»[25].
Вот такими восковыми табличками, которые позволяют нашим современникам записывать в своей памяти национальную историю, и являются Александр Невский и Дмитрий Донской. Хочу специально подчеркнуть, что речь здесь идет не о князьях Александре Ярославиче и Дмитрии Ивановиче, живших и действовавших, соответственно, в XIII и XIV вв. Те (сами вещи) не тождественны
Однако этими личностями мне не хотелось бы ограничить ряд исторических деятелей, которые могли бы в определенный момент быть помещенными в центр нашего внимания при рассмотрении общих вопросов отечественной истории.
Дело в том, что, как отметила Л. П. Репина,
«…включение механизмов личного выбора является необходимым условием построения новой интегральной модели, призванной соответствовать интеллектуальной ситуации дня сегодняшнего. Именно трудности решения этой задачи, которые становятся все более очевидными, стоят на пути создания комплексной объяснительной модели [истории], которая должна учитывать наряду с социально-структурной и культурной детерминацией детерминацию личностную и акцидентальную.
В связи с этим представляется вполне закономерным новый поворот интереса историков от…человека типичного или…среднего к конкретному индивиду, и здесь, как правило, на авансцену вновь выходит индивид неординарный или, по меньшей мере, способный принимать в сложных обстоятельствах нестандартные решения. В результате этого поворота историческая биография, представляющая собой один из древнейших жанров историописания и пользующаяся непреходящей популярностью у самой широкой публики, получает как бы…второе рождение. В настоящее время некоторые проявившиеся в этой области тенденции дают определенные основания говорить о перспективе складывания нового направления со своими специфическими исследовательскими задачами и процедурами.
Представляется целесообразным более пристально рассмотреть методологические установки, уже имеющиеся достижения, а также выявившиеся противоречия и различия в подходах между отдельными течениями, которые так или иначе соединяются в русле этого еще не оформившегося направления. Пока его можно условно назвать новой биографической историей, поскольку базовой задачей для всей совокупности сближающихся подходов является восстановление…истории одной жизни. В качестве самоназвания используются также такие понятия, как…индивидуальная и…персональная история.
Если общий импульс к возрождению такого…персонального подхода несомненно дала неудовлетворенность многих историков тенденцией к дегуманизации и деперсонализации исторических субъектов не только в социологизированной, но и в антропологи-зированной истории, то в своей позитивной стратегии его сторонники ориентируются на принципиально различные образцы от микроистории до психоистории, от моделей рационального выбора до теорий культурной и гендерной идентичности.
Тем не менее они имеют не только общий объект исследования человеческую личность, но и существенно важную общую характеристику. Отличие этого направления исследований от привычного жанра историй из…жизни замечательных людей и так называемых исторических портретов состоит в том, что в нем личная жизнь и судьбы отдельных исторических индивидов, формирование и развитие их внутреннего мира…следы их деятельности в разномасштабных промежутках пространства и времени выступают одновременно
Это дает нам право попытаться рассмотреть сквозь биографии некоторых исторических деятелей те ключевые для нашей истории моменты, которые, возможно, не видны с других точек зрения. Быть может, тогда, хотя бы отчасти, воплотятся слова апостола Павла, сказанные, правда, совсем по другому поводу:
Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан[27]?
Между тем личности, решения и поступки которых, как нам представляется, сыграли определяющую роль в исторических судьбах своего (а может быть, и не только своего) народа или государства, иногда (чаще всего, по скрытым для нас причинам) могли и не превратиться в места памяти, не стать символами исторического (или этнического, или какого угодно другого) самосознания. К числу таких деятелей, на мой взгляд, можно отнести Андрея Боголюбского (которому кстати, как до 1988 г. и Дмитрию Донскому, было даже отказано в общерусской канонизации как святого) и Ивана Калиту. Хоть они и не попадают в рейтинговые списки, их имена, как правило, хорошо известны нашим согражданам. Другой вопрос почему?
Полагаю, в дальнейшем изложении именно эти четыре фигуры Андрей Боголюбский, Александр Невский, Иван Калита и Дмитрий Донской могут стать своеобразными биографическими узлами нашей обезличенной истории, обращенной к человеку. Быть может, они позволят приоткрыть некоторые (до сих пор почти незаметные) стороны нашей истории…
В связи с этим хотелось бы отметить еще один важный момент. Обращаясь к местам памяти отечественной истории, мы не должны забывать справедливых слов Е. А. Мельниковой, характеризующих их как явление коллективного сознания:
«…историческая память сохранялась и поддерживалась лишь в той ее части, которая была актуальна для общества и имела ценность в настоящем. Она актуализировала те элементы истории, права, миропонимания, которые были важны в настоящий момент. И это обусловливало фрагментарность и избирательность исторической памяти. Она сохраняет лишь отдельные, крайне немногочисленные события (имена и т. п.) прошлого. До сих пор неясны принципы отбора этих событий: незначительное с точки зрения современного историка происшествие (например, битва в Ронсевальском ущелье или поход князя Игоря в 1185 г. на половцев) может отложиться в исторической памяти, тогда как более…значительные события не оставят в ней ни малейшего следа.
Сохранение исторической памяти предполагало также одобрение ее членами группы, и в этом отношении она являлась хранилищем социальных и этических ценностей, которые подтверждались каждый раз при воспроизведении определенной ее части. Тем самым она выполняла важную для социума морально-этическую функцию. При этом поскольку каждый член группы разделял заложенную в ней систему ценностей, то и в этом отношении она способствовала формированию социальной и культурной самоидентификации коллектива» [28].
В данном случае для нас особый интерес будут представлять случаи совпадения мест памяти наших предков и наших современников. Что стоит за подобным тождеством: единство ценностных структур и ориентаций, обеспечивающих, скажем, нашу этническую самоидентификацию? Или сугубо формальное совпадение, за которым кроется принципиальное переосмысление собственной истории? Не менее любопытны будут и моменты принципиальных расхождений. А что за ними? Наша (или их) инаковость? А может быть, таким образом тождество кроется от взгляда непосвященного?
Как бы то ни было, видимо, прав был Поль Рикр, подчеркивавший
«…глубинное требование герменевтики: всякая интерпретация имеет целью преодолеть расстояние, дистанцию между минувшей культурной эпохой, которой принадлежит текст, и самим интерпретатором. Преодолевая это расстояние, становясь современником текста, интерпретатор может присвоить себе смысл: из чужого текста он хочет сделать его своим, собственным; расширение самопонимания он намеревается достичь через понимание другого. Таким образом, явно или неясно, всякая герменевтика выступает пониманием самого себя через понимание другого»[29].
Собственно, в таком герменевтическом ракурсе мы и пытаемся увидеть историю Руси в данном курсе лекций.
Разговор обо всех этих проблемах, так или иначе, был начат в первой книге. Очевидно, не во всем он тогда удался. Сейчас мне (и, естественно, моим читателям) предоставляется возможность пройти по этому пути чуть дальше… Быть может, увидеть чуть больше…
Лекция 1:
ОТ КИЕВСКОЙ РУСИ К РУСИ УДЕЛЬНОЙ
В отечественной историографии в качестве рубежа существования того самого зыбкого и довольно аморфного объединения, которое громко именуется Киевской Русью или Древнерусским государством, принято считать рубеж первой-второй четвертей XII в. Между тем рассыпаться на составляющие эта эфемерная конструкция начала гораздо раньше:
«…Уже в конце княжения Владимира появилась угроза целостному существованию Киевского государства. Конечно, о целостности этого государства даже и в более раннюю пору можно говорить только относительно, но не замечать или отрицать ее нельзя.
В год смерти Владимира совершенно четко проявились признаки, угрожающие государству распадом. Речь идет о поведении Новгорода, где в качестве посадника, подручника киевского князя, сидел в это время сын Владимира Ярослав. Долго живя здесь, он ясно видел большие задачи, стоявшие перед Новгородом. Неудивительно, что у Ярослава, хотя и подручного отцу, возникли политические планы, навеянные общей обстановкой новгородской жизни. Ярослав идет не с отцом, а с новгородскими боярами. В этом отношении он не представлял собой исключения. Его братья Глеб Муромский,
Святослав Древлянский и Мстислав Тмутороканский каждый в своей области были, по-видимому, солидарны с ним.
В 1015 г., незадолго до смерти Владимира, новгородцы вместе с князем Ярославом прекратили платеж дани Киеву. Киевское правительство оценило поведение новгородцев как первый шаг к отделению от Киева»[30].
Конечно, и до экономического демарша Ярослава политической целостности Древнерусского государства был нанесен весьма ощутимый удар. Как мы помним, еще в самом начале XI в. из состава Киевской Руси, т. е. из состава земель, номинально управлявшихся киевским князем через своих сыновей-посадников, незаметно (потому что по правилам) выпало Полоцкое княжество. Связано это было со смертью Изяслава Владимировича, видимо, предшествовавшей кончине Вышеслава, самого старшего из братьев-соправителей. Вторая известная нам попытка связана с именем Ярослава Владимировича, отказавшегося в 1014 г. выплачивать дань из Новгорода в Киев и тем самым поставившего под сомнение всю систему межкняжеских отошений, на которых зижделось это объединение. Адекватным ответом Владимира Святославича стала подготовка войны с новгородским князем. Но, как мы помним, Бог не вдаст дьяволу радости[31]: кончина князя-отца предотвратила его столкновение с сыном. Последовавшая братоубийственная резня расчистила путь к единоличной власти Ярославу. Своеобразный итог борьбы Владимировичей подводит Б. А. Рыбаков:
«…Из 12 сыновей Владимира I многих постигла трагическая судьба: князь Глеб Муромский был убит на корабле под Смоленском. Его зарезал собственный повар, подкупленный Святополком, только что вокняжившимся в Киеве и стремившимся устранить братьев-соперников.
Князь Борис, любимец отцовской дружины и поэтому наиболее опасный соперник для других братьев, был убит во время возвращения из похода на печенегов. По летописи, убийство было совершено двумя варягами, посланными Святопол-ком, а по скандинавским сагам, его убили уже знакомые нам по Новгороду союзники Ярослава, варяги Эймунд и Рагнар. Эймунд ночью ворвался в княжеский шатер и убил Бориса (Бурислейфа). Отрубленную голову молодого князя он преподнес Ярославу.
Святослав Древлянский бежал из Киевской Руси в Чехию, землю своей матери, но убийцы Святополка настигли его в Карпатах и убили.
Всеволод Волынский погиб не в усобице, но тоже трагически. Согласно саге, он сватался к вдове шведского короля Эрика Сигриде-Убийце и был сожжен ею вместе с другими женихами на пиру во дворце королевы. Этот эпизод саги напоминает рассказ летописи о княгине Ольге, сжегшей посольство своего жениха Мала Древлянского.
Князь Святополк, прозванный Окаянным, приводивший на Русь то поляков, то печенегов, проиграв третью решительную битву за Киев, заболел тяжелым психическим недугом… Князя-убийцу мучила мания преследования, и он, проехав Брест, быстро проскакал через всю Польшу и где-то вдали от Русской земли умер в неизвестном летописцу месте в 1019 г.
Судислав Псковский, один из самых незаметных князей, по клеветническому доносу был засажен своим братом Ярославом в поруб, просидел там 24 года, и лишь спустя четыре года после смерти Ярослава племянники выпустили его из тюрьмы с тем, чтобы немедленно постричь в монахи. В одном из монастырей он и умер в 1063 г., пережив всех своих братьев. Как видим, значительная часть сыновей Владимира стала жертвой братоубийственных войн, заговоров, тайных убийств.
В 1036 г., разболевшись на охоте в черниговских лесах, скончался князь-богатырь Мстислав, победивший в свое время в единоборстве северокавказского князя Редедю. После Мстислава не осталось наследников, и все левобережные земли снова соединились под властью Киева:…перея власть его всю Ярослав, и бысть самовластец Русской земли.
«…Самовластец укрепил свою власть в северных форпостах Руси Новгороде и Пскове, дав Новгороду в князья своего старшего сына и поставив нового епископа, а в Пскове арестовав Судислава. На юге Ярославу удалось разбить печенегов и отогнать их от рубежей Руси.
Разбогатев и укрепившись на престоле, князь Ярослав затратил большие средства на украшение своей столицы, взяв за образец столицу Византии Царьград»[32].
Не менее впечатляющую картину последствий выяснения братских отношений между Ярославичами после смерти их отца дает В. Л. Янин:
«…Можно почти безошибочно утверждать, что смерть Бориса, Глеба или каких-то других братьев была предопределена. Последние годы Владимир управлял Киевским государством руками своих двенадцати сыновей, посаженных в разные русские города от Новгорода до Тмутаракани и от Полоцка до далекой Мерянской земли. Его смерть вела или к распаду государства, за которым последовала бы братоубийственная война, или же к его новой концентрации путем той же братоубийственной войны.
Но вот погиб братоубийца Святополк. Киев достался Ярославу. А на Руси воцарился мир. Хотелось бы добавить: и любовь. Но любить Ярославу было уже некого. Давайте посчитаем.
Борис и Глеб пали от руки Святополка. Подосланные Святополком убийцы, как сообщает летопись, убили в Карпатах еще одного брата Святослава. Умер сам Святополк. Всеволод отправился свататься к вдове шведскою короля Эрика и был сожжен ею на пиру вместе с другими претендентами на ее руку. Сигрида-Убийца так звали эту женщину. Вышеслав и Изяслав умерли еще при жизни отца. О Станиславе и Позвизде летопись вообще только упоминает, их судьба неизвестна. Псковский князь Судислав был оклеветан и посажен Ярославом в заточение, где просидел 24 года, пережив Ярослава, а потом племянники постригли его в монахи. Только Мстислав Тмутараканский и Черниговский…Красный Мстислав, владел землями при Ярославе, но и он в 1036 г. внезапно заболел на охоте и умер…Прея власть его всю Ярослав и бысть самовластец Русской земли.
Так, в высшей степени благополучно, сложились для Ярослава обстоятельства, давшие ему в руки безраздельное господство на Руси»[33].
Избавившись от братьев, которые могли претендовать на киевский престол и подданные ему территории, киевский князь восстанавливает нормальную систему управления государством: в крупнейшие древнерусские города садятся Ярославичи… Наступает относительное затишье в родственных сварах. Именно это дает основания многим поколениям историков довольно оптимистично характеризовать время правления Ярослава. Чаще всего этот период называют наивысшим подъемом Древнерусского государства. Так, раздел популярной книги, посвященный правлению Владимира Святославича, Ярослава Владимировича и его ближайшим потомкам, Б. А. Рыбаков прямо именует Расцвет Киевской Руси[34]. Еще М. С. Грушевский считал, что
«…вообще…единовластьство Ярослава было дальнейшим очень сильным движением в эволюции внутренних связей, внутреннего единства земель Древнерусского государства, основанного Владимиром»[35]
Не менее позитивно характеризует это время Н. Ф. Котляр:
«…Письменный свод законов [имеется в виду создание Русской Правды]… повышал авторитет государства и лично князя. Княжеская власть все больше стабилизировалась и укреплялась. Этому благоприятствовала также внутриполитическая деятельность Ярослава Владимировича: укрепление рубежей и защита их от кочевников, приведение в систему международных связей, расстраивание и укрепление стольного града Руси. Все это означало укрепление государственности»[36].
Да, это, видимо, действительно, был расцвет, за которым следовал неминуемый распад…
Естественно, возникает вопрос: могло ли Древнерусское государство существовать и дальше, либо его исчезновение с политической карты Европы XII в. вполне закономерное явление? Вот как отвечал на него Б. Д. Греков, чей авторитет был практически непререкаемым для нескольких поколений советских историков:
«…Мы знаем, что Киевское государство не было монолитным ни в смысле этническом, ни в смысле стадиального культурного развития своих частей, ни в смысле организации власти, осуществляемой из Киева. Это государство лоскутное в подлинном смысле этого слова, сходное с огромным государством Карла Великого. Обязателен ли распад варварского государства теоретически? В истории европейских и неевропейских варварских государств распад явление обычное, но мы имеем случай, когда этот распад в сколько-нибудь заметной форме не произошел. История Англии не знала такого периода, который вполне соответствовал бы периоду феодальной раздробленности материковых государств. <…>
Этот случай, однако, единичен, обычно же варварские государства неминуемо распадались. Чем же объяснить это повторяющееся явление распада? Очевидно, тут есть какая-то закономерность. Если мы продумаем процесс распада, то придем к выводу, что для некоторых стран он был, действительно, неизбежен. В частности, Киевское государство не могло долго существовать в таком виде, в каком мы его до сих пор изучали. <…>
Отдельные части, включенные в его состав, в силу своих особых причин, экономических и политических, достигли такой ступени развития, что зависимость от Киева делалась для них не только не нужной, как раньше, но даже тягостной. <…>
Киев помог созреть этим новым организмам, но, созрев в недрах Киевского государства, эти организмы разваливают его, как скорлупу, в которой им становится тесно.
Это справедливо и относительно других варварских стран[37].
Основу нового строя заложил, как свидетельствует летопись под 1054 г., сам Ярослав:
«…В год 6562 (1054). Преставился великий князь русский Ярослав. Еще при жизни дал он наставление сыновьям своим, сказав им: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск». И так разделил между ними города, запретив им переступать пределы других братьев и изгонять их, и сказал Изяславу: «Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают». И так наставлял сыновей своих жить в любви»[38].
Завещание это довольно точно охарактеризовал В. О. Ключевский:
Оно отечески задушевно, но очень скудно политическим содержанием; невольно спрашиваешь себя,
Естественно, что касается политического содержания, то его трудно различить не вооруженным вполне определенной концепцией глазом в источнике, написанном в то время, когда самого понятия политика, видимо, не существовало. Что же касается оговорки, что здесь мы слышим, скорее, голос не Ярослава, а летописца, то она, как говорится, дорогого стоит. В свое время английский исследователь С. Фрэнклин подчеркнул, что перед нами текст безусловно позднейшего, сугубо литературного происхождения, а вовсе не подлинная грамота Ярослава[40] (мысль, впрочем, вполне тривиальная, но от этого не менее справедливая).
Сменив таким образом собеседника, мы меняем и свое отношение к тексту, так сказать перспективу его изучения. Слова, обращенные умирающим отцом к своим детям, исчезают либо уходят на второй план. На авансцену же выходит сам летописец, обращающийся к своей аудитории.
И здесь, пожалуй, один из самых сложных вопросов состоит в следующем, как воспринимали современники то состояние, которое нынешние историки характеризуют как период феодальной раздробленности, удельный период, время самостоятельных княжеств или суверенных феодальных земель? Парадокс ведь заключается в том, что ни у кого ни из наших предков, ни из наших современников судя по всему, не возникает никаких сомнений, что Русь как единое целое даже в таком лоскутном состоянии как-то умудряется сохраняться. Мало того, именно в период раздробленности процессы этнической и культурной консолидации явно нарастают, вплоть до того, что
в XIII–XIV вв. замечается постепенная нивелировка диалектных особенностей [севера и юга русских земель, установленных А. А. Зализняком для XI–XII вв.] на основе активного взаимодействия с соседними (прежде всего, суздальскими) диалектами[41]…
Любопытно, что в младшем изводе Новгородской первой летописи наряду с только что приведенным сообщением[42] есть запись, противоречащая ему. Она включена в перечень киевских князей под 989 г., составленный, видимо, в Новгороде в середине XII в.:
«…И преставися Ярославъ, и осташася 3 сынове его: вятшии Изяславъ, а среднии Святославъ, меншии Всеволод. И разделиша землю, и взя болшии Изяславъ Кыевъ и Новъгород и иныи городы многы киевьскыя во пределех; а Святославъ Черниговъ и всю страну въсточную и до Мурома; а Всеволод Переяславль, Ростовъ, Суздаль, Белоозеро, Поволожье»[43].
Как видим, здесь число сыновей Ярослава сокращено с пяти до трех; раздел производит не Ярослав, а сами его наследники; наконец, делятся не грады, а земля. В определенном смысле, сообщение Новгородской первой летописи о разделе Русской земли самими сыновьями Ярослава может быть соотнесено с уже знакомым нам известием о Любечском съезде:
«…Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславич, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и собрались на совет в Любече для установления мира, и говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут воины. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк — Киевом, Изяславовой отчиной, Владимир — Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав — Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду — Владимир, Ростиславичам же: Володарю — Перемышль, Васильку — Теребовль». И на том целовали крест: «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская». И, попрощавшись, пошли восвояси»[44]
И в этом сообщении братья как будто по своей инициативе делят Русскую землю: завещание Ярослава даже не упоминается, речь идет только об отчине своей. Так что, на первый взгляд, подобные изменения могут показаться незначительными: по сути дела, с точки зрения современного исследователя, они практически ничего не меняют. Однако для летописца они могли носить (и, скорее всего, носили) принципиальный характер. Нужно было иметь достаточные основания для того, чтобы отредактировать текст своего предшественника (сохранив при этом оригинальное известие). Как подчеркнул А. А. Гиппиус, обративший внимание на странное сообщение,
«…реальная историческая ситуация здесь явно искажена… и составитель перечня князей не мог не знать об этом»[45].
Оставим за скобками вопрос о том, возможно ли
«…И яко приближася время ко Господу отшествия его, призва [Ярослав] сыны своа и рече им:…Чядя моя — Изяславе, Святославе и Всеволоде — послушаите мене отца вашего. Имеите мир межу собою. И Бог будет в вас и покорит вам противныя ваша. И будете мирно живуще. Аще ли в ненависти и распри боудите живущи, то сами погибните и погубите землю отец и дед своих, юже сблюдоша трудом великим и тако погибнет память ваша. Но пребываите мирно, послушающе брат брата по глаголу Господню: Сиа заповедую вам. Да любите друг друга! И сиа изрек и предасть блаженную душу в руци Божии в лето 6562 [1054 г.][46]
Однако вывод, к которому пришел великий русский историк, радикально отличался от заключения А. А. Гиппиуса:
«…В сказании о Борисе и Глебе уже известного нам монаха Иакова читаем, что Ярослав оставил наследниками и преемниками своего престола не всех пятерых своих сыновей, а только троих старших. Это известная норма родовых отношений, ставшая потом одной из основ местничества. По этой норме в сложной семье, состоящей из братьев с их семействами, т. е. из дядей и племянников, первое, властное поколение состоит только из трех старших братьев, а остальные, младшие братья отодвигаются во второе, подвластное поколение, приравниваются к племянникам: по местническому счету старший племянник четвертому дяде в версту, причем в числе дядей считался и отец племянника. Потом летописец, рассказав о смерти третьего Ярославича Всеволода, вспомнил, что Ярослав, любя его больше других своих сыновей, говорил ему перед смертью:…Если бог даст тебе принять власть стола моего после своих братьев с правдою, а не с насилием, то, когда придет к тебе смерть, вели положить себя, где я буду лежать, подле моего гроба. Итак, Ярослав отчетливо представлял себе порядок, какому после него будут следовать его сыновья в занятии киевского стола: это порядок по очереди старшинства»[47].
Так что, как видим, даже, казалось бы, очевидные искажения того, как это было на самом деле, могут получать вполне логичные (для человека Нового (или новейшего) времени) объяснения. Другой вопрос, насколько подобные рациональные интерпретации текста соответствовали представлениям автора анализируемого текста и его правомочных читателей. Быть может, поэтому более продуктивным представляется несколько иной подход к подобным несоответствиям текста тому, что нам известно из других источников. Имеется в виду ориентация не на наши здравые представления, а на логику средневекового автора насколько она может быть реконструирована при нынешнем состоянии источниковой базы и методического аппарата современного источниковедения.
Один из возможных вариантов такого подхода и демонстрирует А. А. Гиппиус:
«…Причина, побудившая автора перечня сократить число Ярославичей до трех, одновременно отступив и в других моментах от рассказа ПВЛ, может быть указана со всей определенностью:
Впрочем, аналогия между сыновьями Ноя и Ярославичами, которую проводил не только новгородский автор XII в., но и его предшественник составитель Повести временных лет, уже неоднократно отмечалась исследователями. Действительно, на первых же страницах «Повести» читаем:
«…По потопе трое сыновей Ноя разделили землю — Сим, Xaм, Иaфeт. И достался восток Симу…Хаму же достался юг…Иафету же достались северные страны и западные… Сим же, Хам и Иафет разделили землю, бросив жребий, и порешили
Тот же мотив присутствует и в статье 1073 г.:
«…В год 6581 (1073). Воздвиг дьявол распрю в братии этой — в Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава. Ушел Изяслав из Киева, Святослав же и Всеволод вошли в Киев месяца марта 22-го и сели на столе в Берестовом,
Несомненно, рассказы о распределении русских земель между сыновьями Ярослава создавались и закреплялись летописцем как параллель к библейскому сюжету вполне сознательно. Остается лишь выяснить, для чего это понадобилось.
Знаменательно, что сам рассказ Повести временных лет начинается не с сотворения мира (или от Адама), как можно было бы ожидать, а именно с Потопа и разделения земли после него. Потоп стал концом старого человечества. За ним последовало появление новых людей (Иларион «Слово о Законе и Благодати») христиан[51]. Их-то земля и призвана стать богоизбранной, недаром первые русские летописцы намеревались поведать о том,
«…како избра Бог страну нашю на последнее время»[52]
Вся дальнейшая история, рассказанная летописцем, в принципе сводится к уточнению (в буквальном смысле этого слова) границ земли Обетованной. От земли, доставшейся в удел Иафету, повествование переходит к земле славян, просвещенной крещением. При этом пределы избранной земли, в которой обитают люди, подлежащие спасению на Страшном Суде, то сужаются, то несколько расширяются, прежде чем принять конфигурацию, которую летописец и именует Русской (Русьской) землей. При этом сама Русская земля может делиться на некие уделы, не теряя, однако, своей целостности. Вопрос о гаранте этого единства мы пока оставим за скобками, а основное внимание обратим на проблему возможных, с точки зрения летописца и его читателей, принципов и пределов деления нераздельной Русской земли.
Вернемся, однако, к предложенному А. А. Гиппиусом истолкованию показанного выше текстуального и судя по всему семантического повтора:
«…летописная аналогия между сыновьями Ноя и сыновьями Ярослава, проходящая сквозной темой через повествование ПВЛ, возникает из наложения двух текстологических пластов Начальной летописи и…устроена в русской летописи довольно нетривиально. В новгородском перечне киевских князей рассказ о разделе Русской земли Ярославичами построен по образцу библейского зачина ПВЛ. В рамках самой ПВЛ, рассматриваемой в синхронном плане, с точки зрения читателя ее как цельного текста, рассказ о сыновьях Ноя также является образцом, по которому осмысляются отношения между Ярославичами и к которому восходит их главный принцип:…не преступати предела братня. Между тем в плане истории текста Начальной летописи сам этот библейский сюжет оказывается…подстроенным к повествованию о русских князьях и смоделированным, с одной стороны, с оглядкой на статьи 1054 и 1073 гг., а с другой с учетом тех изменений, которые претерпела система межкняжеских отношений в конце XI начале XII в.»[53].
При этом любопытно, что
«…рассказ ПВЛ о разделе земли Симом, Хамом и Иафетом построен по совершенно иному…сценарию, чем тот, который предполагается библейской реминисценцией в статье 1073 г. Там аналогия с сыновьями Ноя возникает в связи с нарушением Святославом отцовской заповеди; предполагается, таким образом, что аналогичная заповедь была дана своим сыновьям Ноем, разделившим между ними землю. Между тем в начале ПВЛ сыновья Ноя делят землю сами, по жребию, без участия отца»[54].
Чтобы понять мотивы составителя Повести, избравшего именно такой сценарий раздела земли сыновьями Ноя, необходимо было найти непосредственный источник летописного рассказа. Но установить его до сих пор не удается. Дело в том, что этот сюжет присутствует едва ли не во всех основных источниках Повести временных лет. Однако в каждом из них он имеет свои особенности… не совпадающие с деталями, которые упоминает древнерусский летописец!
Собственно в библейской книге Бытия не уточняется, как именно был проведен раздел земли: после краткого сообщения о кончине Ноя, в 10-й главе просто перечисляется родословие его сыновей с упоминанием земель, которые населили потомки Сима, Хама и Иафета, завершающееся фразой:
«…Вот племена сынов Ноевых, по родословию их, в народах их. От них распространились народы на земле после потопа»[55].
Согласно Хронике Георгия Амартола, которой пользовался летописец, сыновья Ноя раздали своим потомкам земли согласно разделу, произведенному самим Ноем:
«…По размешении убо [языков] и столпоу разрушении призваша 3-е сынове Ноеви вся родившаяся от них и дадят им написание страноу свою имена им, ихже от отца прияша откоуде соуть кождо их и комоуждо свое колено и старостьство место и ветви и страны, и острови и рекы, комоуждо что прилежит»[56]
О том, что ни кто иной как Ной разделил земли между своими сыновьями, сообщается и в Исторической Палее:
И раздели Ной часть от мира сего трём сынам своим, якоже в писании Иосифове имать се о разделении[57].
Поделиться книгой: