Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы обезвредить врага, маг обмазывал себе ступни глиной, помещал между ними отрубленную голову осла и натирал себе рот и кисть руки кровью этого осла. Затем он поворачивался лицом к солнцу и, вытянув одну руку перед собой, а другую отведя назад, обращался к Сету-Тифону, владыке зла, произнося с соблюдением магического ритма следующую формулу: «О ужасный, незримый, всемогущий, бог богов, убийца и разрушитель…». Во многих церемониях магу полагалось издавать странные нечленораздельные звуки и произносить слова, неизвестные в египетском языке. Нередко заклинатель призывал богов с помощью имен, которые либо имели семитское происхождение, либо и вовсе представляли собой причудливые плоды фантазии. Поскольку слово было наделено магической силой, отступать от его предписанного произношения запрещалось. Тайные слова магического языка передавались из поколения в поколение, и давно уже почти никто не знал, каким именно богам соответствуют эти диковинные звукосочетания. Заклинание, дошедшее до нас от эпохи Рамсеса II (1292 — 1225 гг. до н. э.), содержало совершенно непонятные слова:
О Уалпага, о Кеммара, о Камоло, о Кархенму.
О Асмагааа, Уана. Утун [враги] солнца.
Се приказание тем, кто среди вас, враги.
Умер жестокой смертью убийца брата.
Крокодилу обрек он душу свою.
Никто его не оплакивает.
Но душа его предстала перед судом двойной справедливости,
Перед Мамуремукахабу [Осирисом]
И теми всевластными владыками, что рядом с ним,
Который [т. е. Осирис] так отвечает врагу своему:
О лев, черный лик, кровавые очи,
[Яд] в уста того, кто уничтожил свое имя…
[Имя] Отца своего. Они еще не утратили силы укуса.
Этот текст, несомненно, адресован чудовищным судьям загробного мира. Он должен предостеречь их от излишнего доверия к убийце, который попытается обмануть их с помощью магических формул. Перед нами — мощнейший образчик «антимагии», направленной против магических уловок, к которым может прибегнуть преступная душа. Это заклинание обеспечит ему заслуженное возмездие: «Крокодилу обрек он душу свою!». Силе слов могло противостоять лишь одно оружие: еще более могущественные слова, еще более могущественная магия.
Нередко злые духи являлись к людям незваными. Особый страх внушали покойники, осужденные скитаться по земле, пока их душа не будет уничтожена. Их узнавали по характерному для мумии носу, приплюснутому из-за погребальных повязок. Такие покойники выкрадывали из колыбелей спящих детей, уводя их из-под самого носа бдительной матери. Нужно было соблюдать особую осторожность, снимая с себя одежду: по ночам призраки следили за живыми, пытаясь застать их врасплох без защитных амулетов. Чтобы оберечься от этой опасности, пользовались особым заклинанием: «Красоты N. [имя произносящего заклинание] — красоты Осириса. Его верхняя губа — [верхняя губа] Исиды. Его нижняя губа — [нижняя губа] Нефтиды. Его зубы — маленькие мечи. Его руки — [руки] богов. Его пальцы подобны божественным змеям. Его спина подобна [спине] Кеба…».
Несмотря на изощренный ритуал проводов усопшего в загробную жизнь, всегда оставалась опасность, что покойник вернется в свое жилище. Чтобы этого не случилось, следовало читать пространные заклинания:
О овца, сын овцы, агнец, сын овцы, сосущий молоко матери-овцы, да не будет усопший ужален ни змием, ни змеей, ни скорпионом, ни иным гадом. Да не овладеет яд его членами, и да не войдет в него никакой покойник, ни покойница. Да не преследует его тень [какого бы то ни было] духа. Да не будут властны над ним уста змия Эм-ккаху-эф. Он — овца.
Ты, входящий, не войди ни в один из членов усопшего. О ты, слышащий его, не услышь его. О ты, обвивающийся кольцами, не обвейся кольцами вокруг него. […]
Я произнес эти слова над священными травами во всех углах дома, после чего обрызгал весь дом святой водой вечером и на восходе солнца. Тот, кто слышит это [т. е. усопший], пребудет простертым на своем месте.
Всемогущее слово защищало и от житейских опасностей. Египтяне, обитавшие на краю зловещей пустыни, встречали каждую ночь с тревогой. Разумеется, дом хорошо охраняли псы, готовые отогнать любого незваного гостя, но прежде чем спустить их на ночь с привязи, желательно было придать им сил магическим заклинанием:
Встань, дикий пес. Я скажу, что должен ты делать сегодня. Ты был на привязи. Разве теперь не свободен ты? Именем Гора повелеваю тебе: да будет лик твой подобен открытому небу. Да будут челюсти твои беспощадны. Пусть сила твоя [сокрушает] жертву, как [сила] бога Хар-шефи. Убивай, как богиня Аната. Да вздыбится грива твоя железными кольями. Посему будь Гором и будь Сетом. […] Наделяю тебя силой колдовской; отними слух [у жертвы]. Ибо ты отважный, грозный страж.
Во многих заклинаниях маг отождествляет себя с богом или с несколькими божествами. Человек, на которого напали крокодилы, кричит: «Не выступайте против меня! Я Аммон. Я Амхур, страж. Я великий владыка клинка. Я Сет», и т. д. Владыки страны считали себя близкими родственниками, сыновьями богов. Фараоны во время битвы обращались к Аммону-Ра, богу солнца, чтобы напомнить ему об этих родственных узах. Фараон не молил о победе, а требовал ее как принадлежащую ему по праву. И «отец битв» мог ответить ему: «…Рамсес-Мериамун, я с тобой! Это я, твой отец! […] Моя рука с тобой, и я для тебя лучше, нежели сотни тысяч».* Высшие силы мироздания, сверхъестественные владыки мира повиновались словам смертного. Мировому порядку постоянно грозила смертельная опасность. Любой безрассудный жрец мог в любой момент перевернуть землю и небо, чтобы выполнить пожелание своего заказчика. «Как же это возможно, — хочется воскликнуть вслед за неоплатоником Порфирием, — чтобы богов можно было принудить к повиновению, словно простых смертных?»
Египетская магия принципиально отличалась от месопотамской. Правда, халдеи знали, что у их верховного бога есть имя. Но оно было им неизвестно, а потому произнести его было невозможно, хотя к этому божеству и обращались в минуту великой опасности. Это имя само по себе было отдельной личностью, ипостасью божества. Оно существовало независимо от бога и имело собственную власть над другими богами, духами и над всей природой. Узнать его не могли даже посвященные жрецы. А следовательно, его нельзя было ни к чему принудить.
Египтяне же вели себя по отношению к богам, как дети, которые понимают, что родители распоряжаются их судьбой, и, тем не менее, пытаются добиться от них удовлетворения бесчисленных желаний. Для египтянина мир вращался вокруг его желаний и проблем, и боги, как родители, должны были уступать его давлению. Словно дети, египтяне при необходимости лгали своим богам-«родителям», и эта ложь не вызывала у них угрызений совести и не умаляла веры во всемогущество сверхъестественных существ. Египтянин был убежден, что боги просто не смогут отвернуться от него и лишить его своих милостей.
5. Исида
С течением столетий египетская магия изжила себя и ушла в прошлое, но один из элементов древнеегипетской космогонии оказался более живучим. Это — культ Исиды. Великая богиня Исида олицетворяла кротость и нежность, материнскую любовь, супружескую верность, плодовитость и женскую красоту. Она пестовала и берегла все живое. Она роняла животворную слезу в нильские воды, и Нил разливался, покрывая поля плодородным илом. Душа Исиды обитала на звезде Сириус. И первый утренний восход Сириуса, приблизительно совпадавший с летним солнцестоянием, долгое время служил египтянам сигналом о начале разлива реки, от которой зависела жизнь всей страны. Воскрешенный скорбящей Исидой ее супруг, Осирис, вновь восставал из мертвых. Из года в год повторялся вечный акт воссоздания мира: Осирис, священный Нил, оплодотворял землю Египта.
Исида носила множество имен и объединяла в себе качества многих местных божеств. Благочестивый египтянин обращался к ней за покровительством, а чужак узнавал в ней черты богинь-матерей своей родной страны — Минервы, Афродиты, Цереры, Гекаты… Исида превосходила их всех. Ее материнская любовь и супружеская верность противостояли распутству и жестокости Астарты, Анахиты, Кибелы и всех прочих чудовищных богинь Востока, калечивших судьбы бесчисленных девушек и женщин. Тем богиням были угодны человеческие жертвоприношения, война и бесплодие; Исида же любила и защищала жизнь. Культ ее распространился по всей Европе и Западной Азии и, в конце концов, некоторые элементы его слились с новорожденным христианским вероучением. Многие эпитеты Исиды непосредственно были заимствованы в качестве атрибутов Девы Марии — например, «непорочная» или «mater domina»((в стяженном виде «Мадонна» это словосочетание сохранилось во многих языках до наших дней). «Величественный ритуал Исиды, — замечает Дж. Фрэзер, — эти жрецы с тонзурами, заутренние и вечерние службы, колокольный звон, крещение, окропление святой водой, торжественные шествия и ювелирные изображения божьей матери — и действительно во многих отношениях напоминает пышную обрядовость католицизма».
Облик и одеяние богини были преисполнены глубокой символической значимости. На постаменте ее статуи в городе Саис были высечены таинственные слова: «Я — все, что было, что есть и что будет… Ни одному смертному не дано узнать, что сокрыто под моим покрывалом». Апулей (II в. н. э.) дает живое и яркое описание этой богини, на основе которого иезуит Атанасиус Кирхер (1601 — 1608) создал гравюру с изображением Исиды. Прическа богини на этой гравюре увенчана завитком волос, символизирующим влияние луны на рост растений. Волосы Исиды украшены колосьями пшеницы в напоминание о том, что именно эта богиня даровала человечеству первые зерна и научила возделывать поля. Кроме того, голову богини венчает шар — символ вселенной — покоящийся на венке из цветов, что еще раз подчеркивает власть Исиды над растительным миром. Этот богатый головной убор довершают изображения двух змей, олицетворяющих плодотворную силу луны и ее извилистый путь на небосклоне. Локоны Исиды, свободно ниспадающие на плечи, подразумевают, что перед нами — питательница всего мироздания. В левой руке богиня держит ведро — символ разлива Нила; в правой — систр, посвященный ей у египтян ударный музыкальный инструмент. Эти атрибуты, согласно Кирхеру, характеризуют Исиду как владычицу Нила и защитницу от зла. Платье богини переливается лунными оттенками. Будучи также царицей тверди небесной, Исида облачена в расшитую звездами мантию, подол которой окаймлен цветами — символом почвы, напоминающим о том, что Исида была первооткрывательницей целебных трав. Лоно богини украшено полумесяцем, магические лучи которого даруют плодородие земле. Правая стопа Исиды покоится на земле, левая — погружена в воду: богиня властвует над обеими этими стихиями. Она — stella Maris, Звезда Моря, защитница всех плавающих и путешествующих. На заднем плане гравюры изображен корабль — символ женского начала, посвященный Исиде.
Все эти атрибуты должны были удивлять верующего и волновать его воображение. Облик Исиды одинаково чаровал и простодушного невежду, и мудрого философа. Искатель высшей истины не довольствовался объяснениями философов-стоиков: он не видел особого смысла в том, что миф об Исиде символизировал разлив Нила, затмение Луны или иные астрономические явления. Из мира материального искатель устремлялся в сферу идей в надежде обнаружить там трансцендентную разгадку легенды о Матери Мира.
Плутарх, которому были близки философские воззрения платоников и восточных мудрецов, говорит в туманных выражениях о мистической троице, ипостасями которой являются Осирис, Исида и их сын, Гор. В них, по мнению Плутарха, олицетворены разум, материя и космос. Они представляют собой идеальный треугольник, пропорции которого воплощают в себе божественную тайну: катет, равный четырем частям, соответствует Исиде, женскому принципу зачатия; высота, равная трем частям, — Осирису, мужскому порождающему принципу; а гипотенуза, равная пяти частям, — Гору, плоду союза.
Любой треугольник, построенный по этим пропорциям, — священный символ, наделенный магической силой; и сами эти три числа — тройка, четверка и пятерка — являются носителями сверхъестественных энергий. Египтяне и философы пифагорейской школы придавали мудрости чисел огромное значение, как мы увидим в следующей главе. История любых чисел и геометрических фигур, появляющихся на чертежах магических кругов и на талисманах в более поздние времена, восходит к этой древней нумерологии. «И сам я придерживаюсь того мнения, — говорит Плутарх, — что когда пифагорейцы присвоили имена некоторых богов отдельным числам, […] то этим они подразумевали что-то увиденное основателем их школы в египетских храмах, или какие-то церемонии, проводившиеся в них, или какие-то символы, увиденные там». В чем именно состоит тайна этих чисел, Плутарх нам не сообщает — либо из нежелания обнародовать сокровенное знание, либо по собственному неведению. Тем не менее, он настойчиво повторяет, что все элементы египетской религии следует понимать аллегорически.
Исида продолжала жить на христианском Западе — не только в культе Мадонны, но и в оккультном учении магов. Развивая идеи Плутарха, маги усмотрели в образе этой древней богини-матери оккультную аллегорию Мировой Души, по воле Бога питающей и хранящей весь сотворенный мир. Изгнанная с христианских небес, она обитает в мире звезд и над землей, вечно изливая в мир животворную силу. «Она представляет собой женскую часть природы, или же [воплощает в себе] качество, позволяющее ей быть причиной зарождения всех прочих живых существ». Изображение Мировой Души на гравюре XVII века все еще сохраняет некоторые символы древней Исиды: волосы ее свободно ниспадают на плечи, лоно украшено полумесяцем, одна нога покоится на суше, другая — погружена в воду. Мировая Душа прикована цепью к Богу, в согласии с высказыванием Плутарха: «Исида всегда причастна к высшему». В свою очередь, к Мировой Душе прикован человек (образ и подобие Бога!), ибо самое существование его зависит от животворных семян, которые изливаются из груди великой Матери Мира.
Миновали столетия, но древний образ Исиды не утратил своей власти над умами людей. В конце XVIII века ее вспомнили люди, казалось бы, абсолютно чуждые всяких мыслей о магии, — вожди Французской революции. На торжественной церемонии, устроенной в честь великой богини, Робеспьер, памятуя о таинственной саисской надписи, поднес зажженный факел к покрывалу, окутывавшему гигантскую статую Исиды, чья животворная сила теперь была истолкована как мощь разума, питающего прогресс.
Греция
1. Магия под маской философии
«…не надо громких слов — как бы кто не испортил наше рассуждение еще раньше, чем оно началось»
Из всех народов древности греки в наибольшей степени полагались на интуитивные рассуждения, позволявшие поэтически оформить мрачные образы мифов и занимавшие важнейшее место в трудах философов. К объяснению природных явлений греческие философы подходили с позиции высших сфер разума, которые считались сопричастными божественным силам. Именно поэтому греки были плохими экспериментаторами: мастерски овладев приемами логических умопостроений, они, тем не менее, дали лишь весьма туманные и совершенно ненаучные истолкования загадок, окружавших их в природном мире. Разум подчинил себе материю. Питаемое греками пренебрежение и даже отвращение к эксперименту проистекало из избыточного внимания к «высшему», из привычки всецело полагаться на авторитет разумных суждений, не нуждающихся в материальных доказательствах. Через посредство эллинистических философов этот ненаучный подход проник в западную культуру и на протяжении всего Средневековья и Ренессанса, и даже позднее, тормозил развитие естественных наук.
Платон выделяет всего четыре рода живых существ: обитатели воздуха — птицы; обитатели воды — рыбы; обитатели земли — сухопутные животные; и обитатели неба — звезды, соответствующие элементу огня. В эпоху Ренессанса Агриппа фон Неттесгейм, не найдя в себе душевных сил уравнять звезды в правах с земной фауной, внес поправки в утверждение Платона. Опираясь на авторитет Аристотеля, Диоскорида и Плиния Старшего, Агриппа заявил, что стихия огня — обиталище саламандр и сверчков. Простейший опыт показал бы, что саламандры и сверчки в огне погибают, — но Агриппа унаследовал от своих духовных учителей отвращение к экспериментам. От Плиния мы узнаем, что аналогичные поверья о чудесных свойствах саламандр бытовали в Египте и Вавилоне. Нет сомнений, что Аристотель почерпнул свои познания в этой области у восточных соседей, не сочтя нужным подвергнуть саламандру научному исследованию. В результате жизнь суеверия была продлена на две тысячи лет. О том, что в эпоху Агриппы огненная природа саламандры была общепризнанным «фактом», свидетельствует поступок его современника, короля Франции Франциска I. Франциск сделал своей эмблемой изображение саламандры в языках пламени.
Рассуждения философов нередко приводили к появлению поразительнейших — и, надо признать, весьма поэтичных — нелепостей. Платон утверждает, что голова, вместилище идей, имеет сферическую форму из-за того, что сотворена по образу и подобию звезд. В отличие от прочих частей тела, голова связана с небом. Шея же служит символическим перешейком, подчеркивающим противопоставление головы и тела, отделяющим умопостигаемое от телесного. Мир Платона — это мир магии, ибо все вещи в нем находятся во взаимосвязи и образуют единство. Вселенная — живое существо, наделенное душой и разумом. У нее нет глаз, ибо за ее пределами не на что смотреть; у нее нет ушей, ибо за пределами ей нет места, откуда мог бы донестись звук. У нее нет дыхания, так как весь воздух заключен внутри нее. Руки этой живой вселенной тоже не нужны: ведь у нее нет врага, от которого пришлось бы обороняться. Нет у нее и ног, поскольку ноги не нужны для вращательного движения. И так далее. В результате выясняется, что вселенная имеет идеальную форму — сферическую.
Душа старше тела, а следовательно, превосходит его, — говорит Платон. Она состоит из трех элементов. Первые два из них — это неделимый элемент, сопряженный с божеством, и делимый, сопряженный с землей. Они связаны с третьим, который сопряжен с каждым из первых двух и помещен между ними. Эти три элемента были объединены посредством сжатия! Образовавшееся единство было разделено на полосы, которые пересеклись или переплелись между собой и приняли сферическую форму. Так возникла мировая душа, внутрь которой Бог поместил телесную вселенную. Человеческая душа состоит из тех же элементов, что и душа мира. Звездные божества — дети Бога-творца; они порождают людей, каждый из которых после смерти возвращается на свою звезду. Мировая душа пронизывает всю вселенную. Она циркулирует и в теле человека. Это вращательное движение души человек может усовершенствовать, наблюдая за движением небесных богов — планет.
Платон верил в то, что звезды влияют на земную жизнь. Его часто цитируют астрологи XVI–XVII веков. Более того, Платон стимулировал развитие алхимии, заявив, что мировая душа присутствует во всех вещах. В результате алхимики приступили к попыткам извлечь душу из различных веществ: они надеялись, что с помощью этой высшей субстанции можно будет оказывать магическое воздействие на металлы. Как персидский пророк Заратустра верил в то, что благой бог Ормузд сотворил материальные предметы из идей, так и Платон приписывал идеям божественную природу. Западные маги пришли к выводу: если идеи главенствуют над телом, то посредством этих всемогущих идей можно творить чудеса в материальном мире.
Поскольку в мире Платона небеса и земля, четыре первоэлемента, душа и дух, божественное и земное взаимосвязаны и сопричастны друг другу, не удивительно, что маги пытались извлечь пользу из этого мистического сродства. На том же основании они использовали при построении магических кругов священные числа пифагорейцев: ведь Пифагор учил, что числа старше, а следовательно, могущественнее материальных тел. Пифагорейцы верили, что мир сотворен по математическому плану и приведен в гармонию в соответствии с математическими пропорциями. Красота и порядок для этих философов были немыслимы без чисел. Размеры и массы звезд и расстояния между небесными телами проникнуты мистикой чисел. Весь космос расчислен творцом в строгой математической гармонии.
Мистическое учение о числах и их связи с природными явлениями пифагорейцы называли арифметикой. Научные исследования в области математики шли рука об руку с философскими спекуляциями и фантазиями. В конце концов, пифагорейцы заблудились в мире собственного воображения, арифметика была погребена под наслоениями мистики, а числа превратились в живых существ — в полноправные ипостаси божества. Число четыре соответствовало Гермесу и Дионису; семерка, одно из древнейших мистических чисел, — Афине Палладе; десятка — Атланту, поддерживающему небесный свод. Согласно поэту Гесиоду (VIII в. до н. э.), хаос, или первозданная масса, после сотворения всех вещей обрел свое олицетворение в монаде — единице. Пятерка считалась числом справедливости, так как объединяла в себе «женское» число два с «мужской» тройкой. Шестерка соответствовала Афродите, богине любви, ибо являлась произведением двойки и тройки — первых чисел мужского и женского пола. Плутарх, как мы уже видели, интерпретировал тройку, четверку и пятерку иначе, и можно предположить, что с ходом временем мистические значения чисел не однажды менялись. Пифагорейцы были не только магами-теоретиками: они прилюдно практиковали магию. Эмпедокл (V в. до н. э.) совершал чудеса при большом скоплении народа. Он твердо верил в то, что способен воскрешать мертвых, вызывать дождь и засуху и т. д.
Философы облачили древние магические поверья в прекрасные одеяния разума. Но большинство философов, как и члены всех сословий греческого общества, не гнушались примитивной народной магией и предрассудками.
Фалес (640 — 548 гг. до н. э.) верил в явления демонических призраков, а Платон — в привидений, т. е. духов умерших, которым пришлось вернуться в мир живых из-за неспособности отрешиться от плотских страстей. Демокрит (V в. до н. э.), от души смеявшийся над человеческой глупостью, тем не менее, всерьез рекомендовал при укусе скорпиона сесть верхом на осла и прошептать ему на ухо: «Меня укусил скорпион». За счет этого боль якобы должна была передаться ослу.
Все древние философы верили в магию. Вырваться из этого заколдованного круга не смог ни Гераклит, ни Фалес, ни Пиндар, ни Ксенофонт, ни Сократ. Позднегреческие философы, например, Порфирий (233 — 303 гг. н. э.) всецело посвящали себя практической магии. В наследство своим заклятым врагам, ранним христианам, они оставили сложную систему демонологии. Порфирий был убежден в существовании бесчисленных зверообразных демонов, которые преследуют людей и осаждают людские жилища, питаясь кровью и скверной. Когда мы едим, эти демоны незримо вьются вокруг нас, словно мухи, и отогнать их можно лишь при помощи сложного ритуала. Подобная церемония служила не для умилостивления богов, а исключительно для изгнания демонов.
С незапамятных времен греческая магия испытывала влияние восточных традиций. Ни одна нация в мире не приветствовала чужеземные учения с таким энтузиазмом, как эллины. Греческие жрецы, философы и историки отправлялись в далекие путешествия в поисках мудрости. Чудотворец Аполлон Тианский достиг берегов Индии. Платон сообщает о том, что греки поддерживали тесные культурные связи с Египтом и Критом. Греки сопровождали персидских царей Дария и Ксеркса в их походах. Платон в «Алкивиаде» устами Сократа заявляет, что персидские учителя превосходят афинских. Он с восхищением повествует о блестящем образовании, которое получают персидские царевичи, и о достоинствах их наставников, мудрейшим из которых называет того, кто преподает «магию Зороастра». Мифические герои и боги Востока были эллинизированы. Дельфийский культ зародился на Крите; Адонис произошел от древнееврейского Адонаи; Афродита представляла собой приукрашенную и смягченную версию Астарты; Исида превратилась в Афину; чужеземное происхождение Диониса даже не пытались замаскировать.
В народе эллинистических философов — как и восточных мудрецов — считали магами. Никто не сомневался в том, что у Сократа был дух-помощник, открывавший ему тайны будущего. Друг Сократа Ксенофонт (ок. 427 — 355 гг. до н. э.) сообщает, что многие собеседники философа обращались к этому духу с волновавшими их вопросами. Плутарх пишет, что дух этот давал ответы чиханием: если он чихал направо, это означало «да», если налево — «нет». Апулей утверждает, что демон Сократа имел зримый облик, но Максим Тирский яростно оспаривает это мнение. Споры о внешности и характере демона Сократа не утихали до XVIII века. Нар, автор «Эссе о демоне или гадании Сократа» (Лондон, 1782), приходит к обескураживающему выводу, что Сократ использовал слово «демон» всего лишь для описания своего дара пророчества. Нар рассудительно заключает, что, несмотря на всю свою мудрость, греческие философы оставались детьми своей эпохи и, подобно не столь выдающимся своим современникам, разделяли верования и предрассудки своих отцов.
2. Сновидения, призраки и герои
В душе древнего грека аполлонийское начало соседствовало с дионисийским: гармоничный, рациональный мир четких пластических форм и интеллектуальной ясности уживался с темным, зловещим и хаотическим миром призраков. Приверженцы культа Диониса вызывали души умерших и поощряли веру в ведьм и привидения.
Чудовища, преследовавшие древних греков в ночных кошмарах, обладали примерно теми же отвратительными чертами, что и средневековые призраки и бесы. Их можно уподобить и тем ужасным монстрам, ведьмам и гротескным животным что подчас проникают в сновидения наших современников. Апулей (II в. н. э.) описывает в «Золотом осле» поистине душераздирающий кошмар. Дело происходит в Фессалии. После доброго обеда Аристомен и его друг ложатся спать в каком-то захудалом трактире. Только что Аристомен успевает заснуть, как дверь распахивается и в комнату входят две ведьмы-старухи. Кровать Аристомена опрокидывается и прикрывает собой Аристомена, упавшего на пол. Наблюдая за происходящим из этой малоудобной позиции, он видит, как старухи закалывают его друга и аккуратно сцеживают его кровь в маленький мех. Затем одна из них запускает руку в рану и вырывает сердце жертвы, а рану затыкает губкой, бормоча при этом заклинание: «Ну, ты, губка, бойся, в море рожденная, через реку переправляться!».
Затем ведьмы замечают Аристомена и подвергают его издевательствам, после чего исчезают. Наутро выясняется, что сон оказался правдой: стоило другу Аристомена наклониться над рекой, чтобы напиться воды, как волшебная губка вывалилась, и околдованный путник рухнул замертво.* Греки с их богатым воображением точно так же подчас не умели отличить реальное от иллюзорного. Когда во сне им являлись мифические чудовища, изображения которых они видели днем, им казалось, что визит волшебного существа был не галлюцинацией, а подлинным происшествием.
Но даже если сновидение не смешивалось с реальностью, оно все равно давало обильную пищу воображению. Во сне греки получали предсказания будущего, божественные откровения и предостережения о грозящих опасностях. Чаще всего ночные гости вселяли в эллинов ужас.
Насылателем кошмаров считался козлоногий, рогатый Пан, сын нимфы Дриопы.* Ранние христиане изображали дьявола в облике Пана и наделяли его многими чертами этого греческого бога пастухов.
Прежде чем отправиться в путь, мореплаватели проводили ночь в храме Посейдона, моля этого морского бога о том, чтобы он послал им пророческий сон, приоткрывающий завесу тайны над исходом плавания. Большим почетом пользовались также храмы Асклепия, в которых бог-целитель посылал верующим сновидения, открывающие способ излечения от болезни. Боги ниспосылали вещие сны не только частным лицам: государственные деятели и полководцы нередко посылали своих помощников в храмы получить сон-откровение о делах общественной значимости. Когда Александр Македонский слег от смертельного недуга, несколько его полководцев отправились в храм Асклепия узнать, следует ли оставить царя во дворце или лучше перенести его в святилище бога-целителя. Асклепий велел оставить умирающего героя в покое.
Примечательная особенность таких «асклепиевых» сновидений состояла в том, что они легли в основу всей медицинской науки греков. При каждом успешном исцелении история болезни и предписанное средство от недуга тщательно записывались или даже высекались на стенах храма. С течением столетий эти терапевтические сны образовали внушительный архив. Утверждали, что великий врач Гиппократ был обязан своими познаниями, в первую очередь, храмовым записям, ведшимся в его родном городе, Косе. В связи с этим упоминали сновидение, спасшее Афины от мора: некой женщине явился во сне призрак какого-то мертвого скифа, посоветовавший полить вином все улицы и переулки охваченного эпидемией города. По совету скифа, зараженный воздух «очистили» вином, и мор отступил.
О том, какое огромное значение придавали греки сновидениям, свидетельствует повышенное внимание к их точной интерпретации. Искусный толкователь снов мог рассчитывать на большую награду. Сонник Артемидора Далдиана, современника Апулея, завоевал невероятную популярность. Артемидор утверждал, что многие сны содержат в себе простой и ясный образ предвещаемого ими события, но некоторые сновидения открывают будущее в символической форме, и этот символ следует верно истолковать. Толкователь должен уточнить все детали сновидения, которое он намеревается расшифровать. Если начало сновидения оказалось запутанным и неясным, толкование нужно начать с конца и, продвигаясь в обратном направлении, восстановить отправную точку событий. Более того, толкователь должен учитывать, в каком состоянии души пребывал человек, увидевший сон, каково его общественное положение и состояние здоровья. Важно знать, приснился ли данный сон господину или рабу, богачу или бедняку, старику или юноше. Толкование сна будет зависеть от всех этих факторов.
Если, например, старику приснилось, что он ранен в грудь, это предвещает неприятности. Но если такой же сон увидела молодая девушка, это сулит ей верного возлюбленного. Если бедняку приснилось, что он превратился в женщину, это добрый знак, ибо кто-то проявит о нем заботу. Богачу же такой сон предвещает потерю высокого положения: ему придется удалиться от дел и затвориться в доме. Увидев во сне, что его утешают и ободряют, раб может рассчитывать на счастливые события, господин же — лишь на несчастье и оскорбление. Если больному приснилось, что он стал хозяином трактира, это значит, что он скоро умрет, ибо смерть, подобно трактирщику, принимает к себе всех без разбора. Здоровому же человеку такой сон предвещает благополучное путешествие. Некоторые сны, по мнению Артемидора, являются счастливыми предзнаменованиями для людей, занятых каким-либо конкретным делом или профессией. Так, сон о муравьях, забравшихся в принадлежащий человеку экипаж, благоприятен для учителей и ученых: это означает, что они добьются внимания публики, символом которой являются муравьи. Но всем прочим людям такой сон предвещает смерть: жилищем для них, как для муравьев, станет земля.
Тот, кто ест книги во сне, тоже скоро умрет. Но законникам, учителям и государственным деятелям такой сон сулит пополнение знаний. Увидеть себя во сне с ослиными ушами хорошо только для философом, которым дозволяется истолковать это сновидение в следующей лестной манере: они останутся равнодушны ко всяким сплетням и пустым слухам, «ибо осел редко шевелит ушами». Прочим людям такой сон предвещает рабство: им придется трудиться тяжело, как домашней скотине. Увидеть же себя одетым в нелепую одежду — дурное предвестие для всех, кто не терпит, чтобы над ними насмехались; а вот актерам и танцовщикам этот сон предвещает великие успехи на сцене.
Кошмарные сны, которые Артемидор тщательно перечисляет, тоже могут сулить удачу. Сон, в котором спящий держит в руке собственную голову, благоприятен лишь для тех, у кого нет ни жены, ни детей. А вот сон о сожжении на костре является счастливым знаком для всех: больному он предвещает выздоровление, а молодым людям — бурные любовные страсти. Хорошо также увидеть себя во сне бичуемым кнутами: богатому и способному человеку это сулит разнообразные выгоды и блага. Столь же благоприятен сон о распятии. Всякий, кто увидит себя во сне распятым на кресте, может рассчитывать на безмятежное счастье в супружеской жизни. Мореплавателям такой сон предвещает благополучное путешествие, «потому что крест, как и корабль, состоит из дерева и гвоздей, и потому что страдания распятого в чем-то подобны морской болезни». Политику сон о распятии обещает назначение на высокий пост в той местности, где во сне был воздвигнут крест. Рабам же этот сон сулит скорое освобождение.
В то время среди греков был также широко распространен культ мертвых. Верили, что покойники встают из могил, если не успели завершить при жизни какое-то важное дело, а также если над ними не были совершены должным образом все погребальные обряды. Как правило, покойник, вернувшийся в свое жилище, наводит ужас на домочадцев. Очень редко греческие привидения оказываются столь нежными и поэтичными, как призрак, посетивший дом Евкрата. У Евкрата умерла любимая жена. Вместе с ее телом на погребальном костре сожгли ее платье и украшения. На седьмой день, когда вдовец читал диалог Платона «Федон», чтобы хоть немного утешиться, жена вошла в комнату, села рядом с ним и пожаловалась, что одну ее золотую сандалию не сожгли. Сандалия, — сказала она, — выпала из гроба и не попала в костер. Как только душа покойницы произнесла эти слова, послышался лай собаки, и призрак исчез. Сандалию затем нашли и сожгли. Покойница больше не возвращалась.
Кладбища всегда внушали грекам мистический ужас. В теле покойника могли сохраняться остатки жизни, а потому всегда оставалось опасение, что умерший может восстать из могилы или, по меньшей мере, послать в мир живых своего призрачного двойника. Кроме того, на кладбищенских аллеях и в некрополях по ночам появлялись сверхъестественные существа — например, адская Геката в окружении призраков и воющих псов.*
Зловещее видение такого типа предстало Диону — ученику Платона, тирану Сиракуз (409 — 354 гг. до н. э.). Избавившись наконец от негодяя Гераклида, Дион отдыхал в вестибюле своего дома, погруженный в раздумья. Внезапно он услышал за спиной чьи-то шаги. Дион обернулся и увидел перед собой рослую женщину, которая своим черным лицом и черным одеянием напоминала богиню мщения. Не обращая внимания на тирана, она мела метлой пол в зале. Дион позвал на помощь, но призрак тут же исчез. Несколько дней спустя сын Диона покончил жизнь самоубийством, а вскоре был убит и сам тиран.
Во время своего путешествия в Индию Аполлоний Тианский со своим спутником Дамием перевалил через снежные вершины Кавказа и спустился на равнину, залитую лунным светом. Достигнув берега реки Инд, они встретили Эмпусу — чудовищную обитательницу ада, которая все время меняла облик, а иногда становилась невидимой. «Сообразив, кто перед ним, Аполлоний осыпал чудовище бранью и велел своим спутникам сделать то же самое, объяснив, что это — действенное средство против такого явления. Фантом обратился в бегство, визжа точь-в-точь, как это делают призраки».
Позднее, уже вернувшись из Индии, Аполлоний отправился в путешествие по Греции и посетил Афины, Эфес и Коринф. Согласно Филострату, биографу Аполлония, в Коринфе этот философ встретил ламию — вампира. Среди спутников Аполлония был юноша Менипп, бедный студент, чьим единственным имуществом был плащ философа. Аполлонию пришлись по душе красота и рассудительность этого молодого человека, и он принял его в свое окружение. Вскоре до Аполлония дошли слухи, что в Мениппа влюблена некая чужеземная госпожа — красивая и невероятно богатая финикиянка. Она хотела выйти замуж за Мениппа, хотя нищий философ был ей не ровня; Менипп же с радостью готов был взять ее в жены, ибо любил ее всем сердцем. Он пригласил Аполлония как почетного гостя на свадебный пир, и учитель, почувствовав, что его ученику грозит опасность, объявил, что ради такого особого случая нарушит свой обычай воздержания от жирной пищи и вина. Явившись на пир, Аполлоний попросил представить ему невесту. Пристально осмотрев ее, он повернулся к Мениппу и спросил, кому принадлежат все серебряные и золотые чаши и прочие украшения в пиршественном зале. «Этой госпоже, — отвечал юноша, — ибо вот все, чем я владею», — добавил он, указав на собственный плащ. «Все эти богатства, — сказал Аполлоний, — ненастоящие. Это лишь иллюзия, а твоя прекрасная и восхитительная невеста — не смертная женщина, а вампир, ламия. Такие существа, конечно, ценят радости Афродиты, но еще больше любят пожирать человеческую плоть».
Невеста сделала вид, что подобная чепуха ей отвратительна. Она заявила, что философы вечно отравляют радость честным людям, пугая их дурными знамениями, и велела неблагодарному гостю покинуть дом. Но Аполлоний взял со стола серебряный кубок и взвесил его на руке. Тот оказался легче перышка. Спустя несколько мгновений кубок растаял в воздухе. Потом исчезла тарелка; Аполлоний произнес магическое заклятие, и все повара и слуги рассыпались в прах, а затем начали рушиться и стены дома. Не выдержав этого издевательства, невеста созналась, что действительно хотела сожрать Мениппа, предварительно откормив его, «ибо в ее обыкновении было питаться молодыми и красивыми телами, в которых кровь чиста и сильна».
Но страх перед призраками и привидениями не мешал древним грекам вызывать души умерших в особых местах, предназначенных для таких ритуалов. Заклинателей душ называли «психагогами» — «душеводителями». О самих ритуалах известно очень мало, но можно не сомневаться, что им предшествовали пост и сосредоточение. Почти наверняка для этих церемоний, проводившихся под покровом ночи, требовались также кровь и сожжение жертв. Психагоги были весьма влиятельными особами. Один из них не побоялся передать тирану Периандру (625 — 585 гг. до н. э.) дурные вести от его усопшей жены. Покойница явилась перед заклинателем обнаженной и дрожащей от холода, ибо на похоронах ее одежды погребли вместе с ней, а не сожгли на костре, как требовал обычай. Услышав это, мудрый Периандр повелел устроить общественный пир для всех коринфских женщин. Нарядившись в лучшие одежды, женщины собрались на городской площади, ожидая пышных зрелищ. Однако им было велено раздеться, после чего одеяния их собрали и сожгли в яме, посвятив покойной супруге тирана. Жена Периандра объявила устами психагога, что теперь ей тепло и уютно в царстве Аида.
Несмотря на то, что некоторые философы и, в первую очередь, Платон, возмущенно протестовали против некромантии, ритуалы заклинания мертвых остались важной составной частью эллинистической религии.
Наряду с культом мертвых и некромантией, существовали также особые магические обряды умилостивления покойных героев. Вообще, этих полубогов побаивались, но во времена опасности они становились милосердными покровителями и защитниками людей. Как правило, культ героя был тесно связан с каким-либо городом или районом; в более древние времена он мог иметь форму культа предков или домашних богов, центральным элементом которого являлось поклонение домашнему очагу. Усыпальницами некоторых героев служили небольшие здания, окруженные колоннадой, священными деревьями и садами. Могилы других были недоступны всеобщему обозрению, располагаясь под фундаментами общественных построек; точное их местонахождение хранилось в тайне из опасения, что кости героя могут похитить. Кости эти, как впоследствии мощи христианских святых, наделялись чудодейственной силой, дарующей удачу городу или местности, где они погребены. Отличной иллюстрацией к этому поверью служит миф об Эдипе. Узнав о том, что он убил собственного отца и стал супругом своей матери, Эдип во искупление этих чудовищных злодейств отправился в скитания по городам и весям Эллады. Несмотря на то, что все питают к нему отвращение, несмотря на то, что на нем лежит тягчайшая вина, города соперничают между собой за право предоставить ему кров, ибо всем известно: Эдип принесет удачу той земле, где будет похоронен.
Магические обряды в честь героев совершались ночью, в весьма торжественной обстановке. Они отличались от ритуалов, входивших в культ богов. Жрец культа открывал отверстие в западной стене гробницы героя и произносил магические формулы. В жертву герою приносили вино, молоко и умащения для волос; в отверстие вливали кровь, которая, как считалась, на время возвращала покойного к жизни. От усыпальницы героя исходила могучая сила, влиявшая на жизни людей и на благосостояние города, а подчас таинственным образом отражавшаяся и на судьбе всей страны. Агамемнон, покоящийся в такой усыпальнице, играет активную роль в действии трагедии Эсхила «Хоэфоры»: он ни разу не появляется на сцене, но без него трагедия осталась бы незавершенной. В «Персах» герой-царь Дарий восстает из могилы, чтобы принять участие в действии. В этой трагедии Эсхил впечатляюще воссоздал магический ритуал заклинания мертвого.
Но, как известно, от великого до смешного один шаг. Греки превращали в героев и причудливых аллегорических персонажей, шутливое поклонение которым становилось пародией на героический культ. В Мунихии воздавали почести мифическому Акратопоту, который пил неразбавленное вино. В глазах любого порядочного эллина он был закоренелым пьяницей: ведь греки всегда разбавляли вино водой. В Спарте поклонялись Кераону и Маттону — виночерпию и хлебопеку, а в Беотии место героев в аналогичном культе и вовсе заняли хлеб и пироги. Такая самоирония очень характерна для греков. В противовес им, все ближневосточные культы преисполнены торжественного пафоса. В Ветхом Завете невозможно обнаружить даже следов чувства юмора. Фригийцы, вавилоняне и ассирийцы неисправимо благоговейны в своей обрядности, а персы и евреи бесконечно суровы и строги.
3. Знамения, оракулы и астрология
Христианская церковь осуждала даже те магические операции, которые ставили перед собой благие цели. Знахарь, исцеливший заговорами соседскую корову, подлежал столь же суровому наказанию, что и ведьма, наславшая на эту корову порчу. Но греческая религия была далеко не столь сурова: она не подчинялась церковным авторитетам. Бережно поддерживая старинные обычаи, она в то же время приветствовала новые откровения. Главное, чтобы магия преследовала достойную цель и служила общему благу. И это условие относилось ко всем, кто занимался практической магией, — как к жрецам, так и к «свободным художникам» в области магического искусства.
Платон в «Законах» постановляет: «Если окажется, что человек из-за своих магических узлов, заговоров и заклинаний уподобился тому, кто наносит другому вред, пусть он умрет, если он прорицатель или гадальщик»*. Однако в «Тимее» он объявляет гадание на печени жертвенных животных благим и вполне законным действием, ибо «цель бога состояла в том, чтобы исходящее из ума мыслительное воздействие оказалось отражено печенью, словно зеркалом, которое улавливает напечатления и являет взору призраки»*. С третьей стороны, то же гадание, сопряженное с преступлением, каралось смертью: Аполлоний Тианский предстал в Риме перед судом, когда «было объявлено, что он принес в жертву некоего отрока, дабы узнать тайны будущего посредством гадания на внутренностях юноши». Такие случаи, по-видимому, не были единичными, ибо против них была направлена отдельная статья закона.
Способность к спонтанному пророчеству считалась божественным даром, ниспосылаемым лишь тем, кто его достоин, и в особые моменты жизни. В платоновской «Апологии» Сократ, выслушав смертный приговор, объявляет: «А теперь, о мои обвинители, я желаю предсказать, что будет с вами после этого. Ведь для меня уже настало то время, когда люди особенно бывают способны пророчествовать, — когда им предстоит умереть».
В «Пире» же Платон именует искусство гадания «творцом дружбы между богами и людьми».
Первым пророком и основателем всех мистерий считался мифический Орфей. «Своей музыкой он возвращал мертвых к жизни». Орфическая религия процветала в Греции уже за шесть столетий до Рождества Христова. Голова Орфея хранилась на острове Лесбос и верили, что она сохранила свою магическую силу и способна предсказывать будущее. Легендарного прорицателя Мелампа змеи научили языку птиц. Еще один мифический провидец, Эпименид, прожил три столетия, а проспал из них всего тридцать лет. В Афинах открывал людям тайны грядущего божественный ясновидец Мелисанг. Бакис был одержим нимфами: эти дочери рек и ручьев изрекали истину его устами. Последним из этого избранного общества был Аполлоний Тианский, живший уже в I веке н. э. Говорили, что он обладает поистине божественным могуществом. Во многих малоазиатских общинах возводили храмы и святилища в честь этого соперника Иисуса из Назарета.
Ясновидение теснейшим образом было переплетено с повседневными религиозными обрядами. Оракулы богов предсказывали будущее, а старики-прорицатели надзирали за жертвоприношениями и прочими религиозными церемониями. По внутренностям жертвенного животного, по цвету и форме жертвенного огня сперва определяли, принята ли жертва божеством и угодна ли она ему, а затем получали ответы на вопросы о будущем, приобщаясь к божественной мудрости.
Слово «оракул» означает «ответ». Чтобы получить оракул, жрецы обращались к богу через посредничество пифии — женщины-медиума. Пифия входила в транс, вдыхая наркотический дым или ядовитые испарения, поднимающиеся из расщелин в земле. В Аргосе с той же целью пифия пила кровь жертвенных ягнят. Как только божественный дух входил в тело пифии, жрец задавал ей вопросы и получал из ее уст ответы богов-олимпийев. Как правило, эти ответы, произносимые с диковинной, нехарактерной для обычной речи интонацией, были двусмысленными. Лукиан (II в. н. э.) насмехался над этой двусмысленностью: «Только второй Аполлон смог бы прояснить слова первого». Так, рассказывают, что пифия предостерегла Нерона: «Опасайся шестьдесят третьего года». Нерон истолковал это пророчество применительно к своему собственному шестидесятитрехлетию. Однако в действительности оно относилось к Гальбе, который находился именно в этом возрасте, когда сверг Нерона.
Самый знаменитый и почитаемый оракул находился в Дельфах, на горе Парнас. Окрестные глыбы и скалы рождали причудливое эхо; из пещеры на склоне горы исходили ядовитые испарения; в тайном святилище хранилось изображение Аполлона, увитое ветвями лавра. Чтобы изречь оракул, пифия садилась на золотой треножник, установленный у расщелины, откуда поднимались наркотические пары. Вскоре она погружалась в божественный транс: шея ее набухала, тело извивалось в конвульсиях, голова судорожно дергалась. Это зрелище было достаточно эффектным, чтобы все присутствующие преисполнялись благоговейным ужасом.
Чтобы осознать все значение подобных мантических феноменов, следует учесть, что любой религиозный экстаз во все времена считался признаком божественном вдохновения. На буйных празднествах в честь Орфея и Диониса люди нередко входили в такой экстаз и выкрикивали пророчества. Да и в обыденной жизни божественные вести распознавались в полете птиц, в шелесте деревьев или в чихании соседа. Вековая тренировка в отслеживании подобных знамений оказалась полезной. Благодаря ей восприятие древних греков обострялось. Постоянная бдительность не только способствовала пополнению оккультных знаний, но и развивала наблюдательность в самом широком смысле слова.
Оракулы и знамения играли важную роль в политической жизни. Прежде чем объявлять войну, необходимо было испросить совета у богов. И нередко оракулы, предоставлявшие также стратегические рекомендации, оказывались ответственными за начало военных действий. Можно сказать, что ясновидящая дельфийская пифия подчас выступала в роли общегреческого министра иностранных дел и военного советника.
Полководцам приходилось постоянно быть начеку: ведь любое неблагоприятное знамение могло посеять панику в рядах войска. В IV веке до н. э., когда Тимофей готовил к отправке в поход союзный аттический флот, какой-то воин чихнул, и все дело застопорилось. Воины наотрез отказались садиться на корабли. Тимофей рассмеялся — хотя едва ли на душе у него было весело — и спросил: «Что это за знамение, если от него всего-навсего чихнул один человек?»*. Агафокл (361 — 289 гг. до н. э.), отправляясь в опасную экспедицию в Ливию, взял с собой «счастливых сов» — священных птиц Афины Паллады. Увидев, что воины перед битвой удручены и подавленны, он выпустил птиц. Совы уселись на щиты и шлемы воинов, и боевой дух вернулся к ним. По сей день во время религиозных шествий в Южной Италии выпускают на волю голубей. Этот обычай напрямую восходит к древней традиции гадания по полету птиц.
Знамениями божественной воли считались также необычные явления, происходившие в храмах. Если пропадало священное оружие, если статуя божества потела, если двери храма сами по себе распахивались и т. д., все это считалось дурными предвестиями. Не исключено, что к этим «чудесам» прикладывали руку сами жрецы, когда хотели повлиять на общественное мнение. Единственная в своем роде книга, приписываемая Герону Александрийскому (II в. н. э.), поясняет, что такие чудеса можно было творить при помощи различных механических приспособлений. Капли ароматических масел под давлением теплого воздуха стекали с рук бронзовых статуй и падали на огонь алтаря. Когда распахивали двери храма, водяной сифон производил таинственные трубные звуки. Когда перед дверью храма зажигали огонь, воздух в пустотелом алтаре нагревался и, расширяясь, выталкивал капли воды из соединенного с алтарем сосуда в подвешенное на веревке ведро. Ведро опускалось, приводя в движение стержни, соединенные со створками двери, и дверь открывалась. Разумеется, весь этот механизм был тщательно скрыт от зрителей.
Однако не следует полагать, будто все магические операции в древности были рассчитаны исключительно на то, чтобы обманывать доверчивых простаков. Даже самые рьяные проповедники новорожденной христианской религии не сомневались в сверхъестественной силе эллинистических богов и демонов, хотя и осуждали проявления этой силы как дьявольские искушения. Религия у древних греков — как и у всех прочих народов — тесно переплеталась с магией. Рассматривая магические обряды греков, мы в первую очередь должны задаваться вопросом, какова была этическая подоплека каждого из таких ритуалов. И если эти магические действия никому не наносили вреда или, по меньшей мере, имели какое-то моральное оправдание, то мы не вправе судить их слишком строго. Подавляющее большинство магов и жрецов искренне верили в то, что проповедовали. Конечно, многие жрецы оракулов могли воздействовать на медиума — пифию — путем внушения. Но весьма вероятно, что они делали это бессознательно, о чем свидетельствуют опыты современных исследователей оккультных феноменов. В наши дни даже скептики не сомневаются в том, что предчувствия и ясновидение действительно существуют. А в эпоху, когда подобные феномены были общепризнанной частью культуры, они наверняка происходили даже с большей легкостью, чем ныне. Убежденные в том, что прорицание возможно, греки активно стремились воспользоваться этой возможностью. Правда, непонятно, какую пользу они могли из нее извлечь: ведь столь же твердо эллины были уверены, что судьбы не избежишь. Возможно, кое-кто из них в конце концов склонялся к мнению, выраженному греко-сирийским мыслителем Ямвлихом: «Лучше не заглядывать в грядущее и смиренно ожидать превратностей судьбы». Однако люди продолжали вопрошать о будущем. Именно Ямвлиху, невзирая на приведенное высказывание, приписывается изобретение алектромантии — гадания по поведению птиц. Совершив подготовительные магические обряды, следовало написать на песке буквы алфавита и рассыпать по ним ровным слоем горсть пшеницы или ячменя. Затем гадающий замечал буквы, с которых птица склевывала зерно, записывал их в том же порядке и пытался обнаружить скрытый смысл в полученных таким образом словах.
Ценность предвидения убежденно отстаивал Птолемей — великий астроном и астролог, современник Ямвлиха. Этой теме посвящена глава «О влиянии звезд» в его знаменитом астрологическом трактате «Тетрабиблос» («Четверокнижие»). Вообще, — заявляет Птолемей, — благо в том, чтобы владеть знанием человеческим и божественным и радоваться этому знанию. Конечно, предвидение будущего на самом деле не приносит ни славы, ни богатства; однако в этом искусство предсказания ничем не отличается от всех прочих искусств. Непредвиденные события повергают нас в ужас или, по меньшей мере, нарушают спокойствие духа; но если мы предупреждены о грядущей судьбе, то можем ожидать будущего со спокойным достоинством.
Не все события человеческой жизни совершаются по воле богов, и не все они неизбежны; наконец, не все они определяются единой и неумолимой судьбой, ибо кроме судьбы, существуют также природные явления. Человек подвержен не только тем катастрофам, что предопределены его собственной личностью, но и тем, что проистекают от общих причин — мора, наводнения или пожара, жертвами которых становятся целые толпы. Такие происшествия следует объяснять отсутствием каких-либо небесных влияний, которые могли бы предотвратить их. Тот, кто занимается предсказанием будущего, должен прорицать лишь те события, которые относятся к сфере естественной причинности. Все эти тонкости, подробно рассматриваемые Птолемеем, — несомненный продукт позднегреческой философской мысли. Первоначально греки относились к астрологии совсем иначе, ибо размеренное движение небесных тел наводило, скорее, на мысли о математической точности событий и неотвратимости судьбы.
Астрология не была греческим изобретением. Более того, греки познакомились с ней довольно поздно, лишь благодаря Александру Македонскому, принесшему астрологические знания из Вавилона и Египта. Однако она очень быстро завоевала огромную популярность. Эллины не только старательно записывали время рождения детей, в котором заключалось важное астрологическое значение, но и основывали на толковании гороскопов все ответственные решения. Халдейские астрологи, поселившиеся в Афинах, пользовались славой и почетом. Вавилонянин Берос основал астрологическую школу на острове Кос. Уважение к нему было так велико, что в афинском гимнасии установили статую Бероса с золотой лирой — символом божественного дара пророчества.
4. Элевсинские мистерии
Обойдя всю землю в поисках своей дочери Коры, богиня земли Деметра в конце концов встретилась с ней в городе Элевсины. В память об этом счастливом событии Деметра основала здесь тайный культ и посвятила в свои мистерии городских старейшин. Посвященным мог стать только порядочный гражданин и мудрый человек. Во всяком случае, так гласит легенда о происхождении и предназначении культа Деметры. Обряды Элевсинских мистерий содержали в себе тайный магический смысл, строго охранявшийся от посторонних. Схожие секретные культы существовали и в других греческих городах, однако Элевсинские мистерии пользовались самым глубоким уважением. Культ этот сохранялся даже в первые века христианской эры. Ни бесчисленные превратности истории Эллады, ни кровавые войны не затронули великую тайну Элевсин. Посвящение в мистерии Деметры одновременно заключало в себе обещание неземного блаженства. Из гомеровского гимна к Деметре мы узнаем, что означало для эллина эта посвящение: «Счастлив тот из земных мужей, кто видел эти таинства; но непосвященный и не принимающий в них участия никогда не имеет доброго жребия после смерти, но пребывает во мраке и тоске»*. Итак, Элевсинские мистерии даровали надежду на более счастливую загробную жизнь, чем та, что ожидала простого смертного.
Естественно, в конце концов появилось столько желающих пройти посвящение, что пришлось воздвигнуть для этого отдельное здание: храм уже не мог вместить всех кандидатов. Обряд, даровавший надежду на привилегии в загробной жизни, имел откровенно магический характер. Точно такую же надежду давали ритуалы, совершавшиеся египетскими жрецами. Однако египтяне стремились, главным образом, утаить грехи усопшего от богов, обмануть судей загробного мира при помощи разнообразных магических формул, заклинаний и талисманов. А греки пошли по иному пути: они осознали, что истинные добродетели являются лучшей гарантией посмертного счастья, чем поддельные.
Священные обряды мистерий начинались с очищения — омовения в море, на берегу которого стояли Элевсины. «К морю, о посвященные!» — восклицал предводитель празднества, — и преисполненные надежд кандидаты дружно прыгали в воду. Как проходил сам ритуал в честь Деметры, так и осталось тайной. Даже те из посвященных в Элевсинские мистерии, кто затем переходил в христианство, не дерзали нарушить обет молчания. Однако по косвенным свидетельствам можно предположить, что участники обряда принимали причастие. Они пили некий напиток. Они перекладывали из корзины в сундук символические предметы. Уста неофита «замыкали» золотым ключом, и только после этого он мог приобщиться к тайнам культа. Наверняка к Элевсинским мистериям применимо то, что Аристотель говорит о мистериях вообще: «Посвященные должны были не узнавать, а переживать». По-видимому, перед ними разыгрывалась священная пантомима, основанная на мифах о Деметре: похищение Коры, скитания Деметры, брак Аида и Коры, возвращение Деметры на Олимп. В этой безмолвной драме каждый жест нес в себе откровение. Древнейшие предания представали перед участниками обряда во плоти, и это ни в коей мере не являлось обычным театральным представлением. Аналогичным образом следует понимать и входившую в обряд демонстрацию священных предметов.
Вслед за этим действом начиналось собственно посвящение, о котором в туманных выражениях сообщает Плутарх. Современные оккультисты, ухитрившиеся прочесть Плутарха между строк, дают красочные описания этого обряда — действительно, весьма любопытные, но, увы, лишь с литературной точки зрения. Более или менее достоверно мы знаем только то, что кандидатам приходилось долго блуждать по запутанным подземным коридорам. Эти скитания во тьме, это паломничество к незримой цели требовало от неофита исключительного присутствия духа. А затем наступало самое суровое испытание, во время которого посвящаемый должен был преодолеть в себе страх. Кандидаты дрожали и тряслись, обливались холодным потом и застывали от ужаса. Но в конце концов они замечали впереди свет, который мало-помалу становился все ярче. Занималась заря нового дня. Под звуки священных гимнов перед неофитом распахивались врата в залитый светом великолепный зал. Взору его представали возвышенные зрелища, до слуха доносились торжественные речи. Неофита увенчивали гирляндами цветов и в обществе чистых душой и праведных людей он праздновал день своего второго рождения. Обновленный и свободный, он теперь мог покинуть храм. Можно ли сомневаться в том, что мало-мальски впечатлительная натура должна была унести с собой из Элевсин крепкую и утешительную веру в грядущее блаженство? Многие исследователи оккультизма утверждали, что Элевсинские мистерии хранили в себе величайшую тайну магии и были ключом ко всей эзотерической мудрости. Однако демократический характер известных нам обрядов и сам факт многочисленности кандидатов не позволяют допустить, что в основе мистерий лежало высокоинтеллектуальное философское учение. Элевсинские мистерии были обращены не столько к разуму, сколько к вере.
Гностицизм
1. Путь к спасению
«Единство религии и единство политической власти — понятия соотносительные»
Экспансия мировых держав, завоевания азиатских и египетских царей способствовали укреплению связей между народами древности. Чтобы эффективно управлять покоренными территориями, необходимо было понимать мировоззрение чужеземцев. Завоеватели предпочитали утверждать свою власть мирными методами. Однако терпимость к обычаям покоренных народов вступала в конфликт с другой, не менее важной целью: завоеватели стремились к тесному слиянию всех провинций под властью единого монарха — непогрешимого владыки, чье правление осуществлялось в согласии с божественной волей. А для того, чтобы утвердиться в роли избранника богов, такой монарх должен был прежде всего внушить подданным безраздельное почтение к этим богам, добиться того, чтобы эти боги были признаны верховными владыками мира.
Политика древних царей, судя по всему, определялась именно этими двумя противоречащими друг другу факторами. Имперские власти бросались из одной крайности в другую: насилие и гонения чередовались с проявлениями терпимости и великодушия. Но цель всегда оставалась одной: добиться главенства государственной религии над всеми прочими культами и верованиями. Царь пытался убедить своих подданных, что их вера, в сущности, ничем не отличается от его собственной религии, что они поклоняются тем же самым богам под другими именами. Так политическая необходимость вынуждала придворных мудрецов изучать обычаи чужеземных народов. Но накапливаемые ими сведения были поверхностными: внимание к чужим верованиям проистекало лишь из потребностей преходящей политической ситуации, а вовсе не из глубокого исследовательского интереса.
Мудрость философов шла следом за победоносными армиями и торговыми караванами. Александр Великий распахнул ворота Азии перед изумленным Западом. Когда же Рим освоил все тонкости искусства управления огромной державой, культурное взаимодействие наций достигло своего апогея. В основе религиозной политики Рима лежала универсальная терпимость. Учение Будды проникло в Средиземноморье и стало довольно влиятельным: правители из династий Селевкидов и Птолемеев легализовали его. Буддисты объяснили Западу, что материальные богатства не всегда бывают благом и что один из возможных путей к спасению заключен в абсолютной моральной чистоте и отказе от имущественного достояния. Для индийских монахов высшая степень нравственности состояла уже не в напряжении всех сил ради борьбы за существование, а в смирении перед превратностями судьбы и полном самоотречении.
Заметное влияние на многие провинции Римской империи оказал также иудаизм, и императоры поспешили заручиться поддержкой нового небесного покровителя — Иеговы, распорядившись ежедневно приносить ему жертвы за счет императорской казны. Август высоко оценил поступок своего внука, посетившего иерусалимский храм во время поездки по Палестине. И после падения Иерусалима влияние иудаизма в Римской империи не только не сошло на нет, но стало еще сильнее. В Александрии иудеи некоторое время занимали ведущее положение среди ученых и философов. Их воззрения смешивались с элементами греческих учений. Эллинизированный рабби Аристобул проводил параллели между греческой философией и иудейской теологией. Александрия превратилась в исключительно плодотворный интеллектуальный центр: Восток и Запад слились здесь в дружеском объятии. Здесь встречались и переплетались между собой великие духовные учения. Сочетание вавилонской астрологии, зороастрийской магии, египетского тайного знания, эллинской философии, иудаизма и христианства породило уникальное в истории человечества религиозно-философское течение — синкретизм, объединивший в себе множество разнообразных доктрин и религий. В основу гностицизма легло широко распространившееся убеждение, что откровение и божественная мудрость не могут быть прерогативами какой-либо отдельной нации, — напротив, они должны присутствовать в культуре каждого цивилизованного народа. В каждой религии содержится семя великой истины, обретшей свою кульминацию в учении Христа.
Греки давно были готовы принять идею религиозного интернационализма. Понятия зла, греха, ада, спасения и бессмертия были знакомы им еще до Платона. Эллинские философы выступали против примитивного политеизма своих соотечественников. Идею спасения подсказали им мифы о Геракле, Беллерофонте и Прометее. Они понимали, что Геракл совершал свои подвиги не для собственного удовольствия, а ради блага всего человечества. За человечество пострадал и Прометей; не случайно миф о нем напоминает историю восхождения Христа на Голгофу. Идея о том, что спаситель человечества должен претерпеть муки, зародилась в недрах греческой философии. Разве Платон не утверждал, что совершенный праведник будет подвергнут пыткам и бичеванию? «Они ослепят его, и, подвергнув его мучительнейшим пыткам, повесят на столбе».
Вавилонские идеи, прежде всего астрологические, также издавна оказывали влияние на Запад. Стало известно, что вавилонские жрецы поклоняются «единому богу» — Илу, первозданному, от которого произошли все прочие божества. Ипостасями Илу являлись Ану (владыка времени), Нуах (разум), и Бел (посредник). Эта первая триада богов положила начало сотворению материального мира, представляющего собой эманацию верховного божества. Также выделялась первая триада женских божеств, пассивные соответствия Ану, Нуя и Бела: Нана, Белит и Давкина. Роль этих богинь не вполне ясна. Впрочем, Белит можно определить как женское начало в природе, материнское чрево, порождающее богов и людей. Этим божественные эманации не исчерпывались: на свет появилась вторая триада — самая величественная из зримых манифестаций верховного божества. Ее составили Син (бог луны, сын Бела), Шамаш (бог солнца, сын Нуя) и Бин (бог воздуха, ветра, дождя и грома, сын Ану). Поскольку каждому богу в халдейских верованиях обязательно сопутствовала богиня-супруга, то и у представителей второй триады были свои женские аналоги. Далее следовали в нисходящем порядке пять планетных богов: Адар (Сатурн), Мардук (Юпитер), Нергал (Марс), Иштар (Венера) и Набу (Меркурий). И у этих богов были супруги. Вся эта сложная иерархия, возглавляемая единым божеством, вызывала у приверженцев синкретизма глубокий интерес. Ведь и они верили в единого бога, стоящего во главе еще более сложной многоступенчатой иерархии небесных сфер — эонов.
Так как гностицизм зародился на египетской почве, можно не сомневаться, что основатели этого учения заимствовали многие элементы древней египетской магии. Некогда магические заклинания и слова силы открывали перед усопшим врата в подземный мир и защищали от демонов, подстерегавших душу на пути в царство Осириса. А теперь похожие слова, звуки и фразы открывали гностику дорогу в рай. Магия слова была для него бесценным орудием достижения вечной жизни. Гностик верил, что после смерти он будет подниматься на небеса по ступеням эонов, — и восхождение это виделось столь же трудным и опасным, как нисхождение древнего египтянина в подземный мир. Без знания магических слов праведник не смог бы отыскать дорогу к раю. Знание это было настолько важным, что Христос после распятия вернулся к людям и прожил на земле еще много лет, обучая своих последователей тайнам восхождения на небеса.
Две примечательные особенности гностической картины мира — дуализм и доктрина эманаций — были заимствованы из зороастризма (или из учений, зародившихся на его основе). Подобно благому персидскому богу Ормузду, верховный бог гностиков проявляет себя в форме мистического света. Свет этот пронизал все эоны незримого мира и смешался — оставшись недоступным для органов восприятия — с греховной материей мира зримого. Идея вечной борьбы между принципами добра и зла характерна для всех гностических сект. К концу III века н. э. гностицизм пришел в упадок, но знамя дуализма подхватили из его слабеющих рук манихеи, попытавшиеся объединить учения Заратуштры и Христа. Переняв многие элементы гностицизма, манихеи снова подчеркнули непримиримость добра и зла: «Прежде чем возникли небо и земля и все вещи неба и земли, существовало два начала, одно благое, а другое злое».
Из всех изложений учения Христа, собранных вождями гностицизма в бесчисленных трактатах, до нас дошло лишь одно.* Этот коптский манускрипт, обнаруженный в конце XIX века, носит название «Пистис София» («Вера-Мудрость»). Авторство его приписывается апостолу Филиппу, который якобы составил этот текст по велению Спасителя. Душа, — говорится здесь, — должна пересечь все небесные эоны (сферы духовных сущностей). Восходя на небеса, Христос обнаружил в тринадцатом эоне одинокую и безутешную Софию, которая, однажды узрев высший свет, исполнилась непреодолимого желания подняться к нему. Властитель ее эона, Адамант, покарал Софию за этот мятеж. Он создал мнимый свет, сияющий над водной бездной. София устремилась к нему и рухнула в бездну. Но благодаря вмешательству Спасителя она была освобождена, раскаялась и вместе с Христом взошла через эоны в свою сферу. Завершив повествование о Софии, автор текста переходит к интерпретации гностической доктрины. Главное действующее лицо этой части, Мария Магдалина, спрашивает, в чем состоит первопричина греха, на что Иисус отвечает рассуждением о человеческой душе. Далее следует описание сил, правящих областью адских мук, именуемой также драконом «тьмы внешней».
В туманных метафорических выражениях «Пистис София» сообщает о двадцати четырех тайнах, заключенных в двадцати четырех эонах.* Кроме того, душа, стремящаяся к раю, должна знать также пять меток, семь гласных звуков, пять деревьев и семь «аминей». По всему тексту «Пистис Софии» разбросаны упоминания о мистических печатях, числах и прочих символах, заимствованных частично из иудаизма, а частично из древнеегипетского культа. Повторяясь в загадочной последовательности, эти символы пронизывают собой все мироздание.
Завершается «Пистис София» обширным фрагментом, содержащим молитвы Иисуса. Находясь то на горе, то посреди моря, то в воздухе, Спаситель в окружении учеников взывает к Отцу. Эти обращения предваряются магическими формулами; кроме того, Иисус совершает обряд причащения вином и водой. Затем Он объясняет воздействие знаков Зодиака на душу человека, а также добрые и дурные влияние планет, имена которых заимствованы, по-видимому, из зороастризма. Упоминаются также некоторые египетские божества — Бубастис и Тифон-Сет; а небесной матерью Спасителя оказывается сирийская богиня Барбело.
Следующий далее фрагмент взят из заключительной части текста «Пистис София», созданной независимо от остальных частей. Слова, вкладываемые ее автором в уста Иисуса, — в чистом виде магическое заклинание. Это вовсе не плод фантазии, как может показаться на первый взгляд, а причудливая смесь древнееврейских, египетских и персидских слов, искаженных до неузнаваемости в результате многократного переписывания. Люди повторяли эти слова, не понимая их первоначального смысла. Они следовали древнему правилу, воспрещавшему переиначивать непонятные иноязычные тексты: любое изменение могло разрушить силу заклинания. Наряду с этой убежденностью в магической силе слова здесь очевидна вера в мистическое могущество чисел и «истинных имен», а также некоторые другие элементы египетских и вавилонских магических поверий:
Затем встал Иисус со Своими учениками у воды морской и воззвал Он к ней в такой молитве, говоря: «Услышь меня, Отец Мой, Отец всякого Отцовства, свет безграничный:
Но [когда] Иисус так говорил им, Фома с Андреем и Иаков с Симоном Кананитом, были на западе, обращены лицами к востоку…
Но Филипп с Варфоломеем, бывшие на юге, обращены были лицами к северу. Но остальные ученики с ученицами стояли позади Иисуса. Но Иисус, стоя у алтаря, выкрикнул: «Иисус, Иисус!»; [и] повернулся на все четыре стороны света со своими учениками, облаченными в одеяния льняные, говоря: «иао, иао». Вот истолкование сего: Иота — вселенная порождена Альфой; они повернут их. О — станет концом концов. Но сказав им так, Иисус сказал:
«Йафта рафта моунаэр, моунаэр, эрманоуэр, эрманоуэр», что означает: «О Отец всякого Отцовства, [вот] кого привел Я пред Твое лицо, ибо они поверят каждому слову Твоих истин».
Мы не станем утомлять читателя подробным описанием многоступенчатых небесных иерархий, принятых в гностическом учении. Гностики, без сомнения, надеялись, что пройдя эти запутанные лабиринты, они наверняка достигнут божественного света. Они были убеждены, что путь к спасению лежит через напряжение всех душевных сил. Иудеи скитались по пустыне сорок лет, прежде чем достичь Земли Обетованной. Волею своего Бога они совершили это длительное паломничество — и очистились. Но сколь же труднее и опаснее должен быть путь на небеса! А небеса эти были вотчиной многочисленных божеств, заимствованных гностикам из самых разных религий той эпохи. Триста шестьдесят верховных владык были, в свою очередь были подчинены пяти величайшим властителям: Кроносу, Аресу, Гермесу, Афродите и Зевсу. Эти эллинские имена стоят в одном ряду с «варварскими» восточными. В паре с Зевсом выступал иудейский Иегова. Помощником Ареса был некий дух по имени Йпсантахоунхаинхоухеок. Гермесу, богу-посреднику, помогал явно не столь могущественный дух: имя его состояло лишь из двух слогов — Хайнхух. Тем не менее, Хайнхух все же входит в троицу довольно могущественных «троесильных» божеств. София, дочь Барбело, связана с Афродитой; отношения между ними, очевидно, более дружественные, чем во всех прочих насильственных альянсах такого рода. Наконец, Кронос связан с безымянным духом — некой силой, происходящей от «великого незримого».
Широкое распространение гностицизма свидетельствует о том, насколько привлекательным он оказался для народных масс. Интеллектуалы того времени также питали симпатию к новой вере, позволявшей примирить древние учения с зарождающимся христианством. Святой Павел (умер в 67 г. н. э.), сознавая всю опасность гностицизма, предостерегает эфесскую церковь от соблазнов увлечения «всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения».* Но другие деятели ранней христианской церкви — например, Синезий (370 — 413), епископ Птолемаиды в Северной Африке, — оказались не столь осторожны. Свой комментарий на алхимическое сочинение, приписывавшееся Демокриту, Синезий посвятил верховному жрецу Сераписа в Александрии. Алхимические трактаты и гностические гимны этого епископа трудно совместить с ортодоксальным христианством.
2. Гностические секты
Поделиться книгой: