Помоги проекту - поделись книгой:
Софья Алексеевна
Софья Алексеевна — третья дочь царя Алексея Михайловича — родилась в 1657 г. Воспитателем ее был Симеон Полоцкий. После смерти Федора Алексеевича на престол был избран Петр I. (1682). Вместе с этим возвышалась партия Нарышкиных, родственников и приверженцев матери Петра I Натальи Кирилловны.
Партия Милославских, родственников первой жены царя Алексея Михайловича, во главе которой стояла царевна Софья Алексеевна, воспользовалась проходившими тогда волнениями стрельцов, чтобы истребить главнейших представителей партии Нарышкиных и парализовать влияние на государственные дела Натальи Кирилловны. Результатом явилось провозглашение 23 мая 1682 г. двух царей, Иоанна и Петра Алексеевичей, которые должны были править совместно, причем Иоанн считался первым царем, а Петр — вторым.
29 мая, по настоянию стрельцов, за малолетством обоих царевичей правительницей государства была провозглашена царевна Софья. С этой поры и до 1687 г. она стала фактически правительницей государства. Была даже сделана попытка провозгласить ее царицей, но не нашла сочувствия среди стрельцов.
Первым делом Софьи было усмирить волнение, поднятое раскольниками, которые, под предводительством Никиты Пустосвята, добивались восстановления «старого благочестия». По распоряжению Софьи, главные предводители раскольников были схвачены, Никита Пустосвят казнен. Против раскольников были приняты суровые меры: их преследовали, били кнутом, а наиболее упорных предавали сожжению. Вслед за раскольниками были усмирены стрельцы. Начальник стрелецкого приказа князь Хованский, приобретший большую популярность среди стрельцов и обнаруживавший на каждом шагу свое высокомерие не только по отношению к боярам, но и к Софье, был схвачен и казнен. Стрельцы смирились. Начальником Стрелецкого приказа был назначен думный дьяк Шакловитый.
При Софье был заключен вечный мир с Польшей в 1686 г. Россия получила навсегда Киев, уступленный раньше по Андрусовскому миру (1667) только на два года, Смоленск; Польша окончательно отказалась от Левобережной Малороссии. Тяжелые обстоятельства, нападения турок принудили Польшу заключить такой невыгодный для нее мир. Россия обязалась за него помочь Польше в войне с Турцией, которую Польша вела в союзе с немецкой империей и Венецией.
Вследствие принятого Россией на себя обязательства любимец Софьи князь В. В. Голицын два раза ходил в Крым. Эти так называемые Крымские походы (в 1687 и 1689 гг.) окончились неудачею. Во время первого похода была зажжена степь. В этом обвинили малороссийского гетмана Самойловича, не сочувствовавшего походу. Он был низложен, а на его место избран Мазепа. Русское войско принуждено было вернуться. Во второй поход русские дошли уже до Перекопа, Голицын начал было переговоры о мире; переговоры затянулись, войско ощущало сильнейший недостаток в воде, и русские принуждены были воротиться, не заключив мира. Но, несмотря на эту неудачу, Софья наградила своего любимца как победителя.
С Китаем в правление Софьи был заключен Нерчинский договор (1689), по которому оба берега Амура, завоеванные казаками, были возвращены Китаю. Договор этот был заключен окольничим Федором Головиным и вызван постоянными столкновениями с китайцами, угрожавшими даже настоящей войной.
Правление Софьи продолжалось до 1689 г., пока Петр занимался потехами. В этом году ему исполнилось семнадцать лет и он задумал править самостоятельно. Враждебно настроенная против Софьи Наталья Кирилловна говорила о незаконности правления Софьи. Шакловитый вздумал поднять стрельцов в защиту интересов Софьи. Но они не послушались. Тогда Софья решила погубить Петра и его мать. Замысел этот не удался, так как Петру донесли о намерениях Шакловитого, и царь уехал из Преображенского, где он жил, в Троице-Сергиеву лавру. Софья уговаривала Петра возвратиться в Москву, но безуспешно посылала она с этой целью бояр, наконец патриарха. Петр не поехал в Москву, не возвратился и патриарх Иоаким, лично не расположенный к Софье. Видя неуспех своих просьб, Софья отправилась в Лавру сама, но Петр не принял ее и требовал выдачи Шакловитого, известного Сильвестра Медведева и других ее сообщников; Софья не выдала их сразу, а обратилась за помощью к стрельцам, к народу, но никто ее не слушал; иноземцы с Гордоном во главе ушли к Петру, стрельцы вынудили Софью выдать сообщников.
В. В. Голицын был сослан, Шакловитый, Медведев и состоявшие в заговоре с ними стрельцы были казнены. Софья должна была удалиться в Новодевичий монастырь; оттуда она не переставала разными тайными путями поддерживать сношения со стрельцами, которые были недовольны своей службой.
Во время пребывания Петра за границей (1698), стрельцы подняли восстание, с целью, между прочим, поручить правление снова Софье. Восстание стрельцов кончилось неудачей, главарей казнили. Петр возвратился из-за границы. Казни повторялись с новой силой.
Софья была пострижена в монашество под именем Сусанны. Пред окнами ее кельи Петр велел повесить несколько трупов казненных стрельцов. Сестра Софьи Марфа была пострижена под именем Маргариты и сослана в Александровскую слободу, в Успенский монастырь. Софья оставалась в Новодевичьем монастыре и содержалась там под самым строгим надзором. Сестрам запрещено было видеться с нею, кроме Пасхи и храмового праздника в Новодевичьем монастыре.
Умерла Софья в 1704 г. По общему мнению, Софья была человек большого, выдающегося, «великаго ума и самых нежных проницательств, больше мужска ума исполненная дева» — как выразился о ней один из ее врагов.
Суждения о ней историков не отличаются беспристрастием и в большинстве случаев далеко не сходны между собою. При Петре и в первое время после смерти Петра к личности Софьи относились очень враждебно, считали ее врагом петровских преобразований, закоснелой защитницей старины и умственного мрака. Только в конце XVIII в. делаются попытки снять хоть часть обвинений с Софьи. К деятельности ее, как правительницы, с уважением относился Г. Ф. Миллер, Карамзин и Полевой признавали Софью замечательной женщиной, ослепленной только властолюбием. Устрялов говорит о Софье с негодованием, называя ее русскою Пульхерией.[1] И. Е. Забелин видит в Софье воплощение византийских идеалов. В своей деятельности она имела определенную цель, «твердо и неуклонно решилась вести борьбу с мачехою, идти к своей властолюбивой цели; она вела решительный заговор против брата и его семьи». Для Соловьева Софья — «богатырь-царевна», «пример исторической женщины, освободившейся из терема, но не вынесшей из него нравственных сдержек и не нашедшей их в обществе». Подобным же образом многое в деятельности Софьи объясняет и Костомаров. Аристов, в своей книге «Московские смуты в правление царевны Софьи Алексеевны», старается обелить Софью. По его мнению, причина майского бунта заключается в стрельцах и ни в ком ином. Погодин не идет так далеко, как Аристов, но не решается в стрелецких бунтах винить безусловно одну Софью. Брикнер считает Софью властолюбивой, думает, что она в 1682 г. воспользовалась стрелецкими волнениями как готовым материалом, а в 1689 г. агитировала против Петра. Прежние обвинения Софьи во всем, по его мнению, строились на шаткой почве. А потому Брикнер отказывается «определить меру преступлений Софьи». Белов, не оправдывая Софью, считает виновными и Нарышкиных, видя в них такую же активную силу, какою были Милославские. Профессор Е. Ф. Шмурло примыкает к этому взгляду. По его мнению, Софья вовсе не является профессиональной интриганкой, равно как она и не плыла по течению, отдавшись велениям судьбы. «Софья домогалась не чего другого, как того же самого, чего домогалась и Наталья Кирилловна. За царскую корону ухватились обе женщины, одна для сына, другая для брата, с тем лишь разве различием, что одна по чувству материнскому желала видеть эту корону на голове сына ради интересов сына же; другая в брате видела орудие интересов личных… Корона досталась Наталье. И вот теперь Софье приходилось вырывать ее… В сущности обе стороны стоили одна другой. И если Софья очутилась в рядах нападающих, то ведь там, где идет борьба, надо же кому-нибудь нападать и кому-нибудь защищаться».
Н. М. Молева
Государыня-правительница Софья
Роман
Действующие лица повествования
Глава 1
И раздумался государь Алексей Михайлович…
Год выдался удачливым, хоть и хлопотным. В сокровенных мыслях не держал, как ко времени придется кончина патриарха Иосифа.[2] Грех, великий грех о таком подумать, да иначе не решить бы судьбы друга собинного — митрополита Новгородского Никона. К нему всей душой тянулся. От него облегчения в тягостях государских и семейных ждал.
Об усопшем кире-Иосифе что сказать? Всего за три года до батюшкиной кончины поставлен был. Чужой человек — от самого себя правды не скроешь. Да и в чем она — правда? Не святейший ли в смерти батюшки завинился? Государь Михаил Федорович[3] о замужестве сестры Ирины Михайловны от души хлопотал. Принца датского Вальдемара сыскал. В Москву пригласил. Только что не аксамитом[4] да соболями дорогу в первопрестольную ему выстлал. Никаких трат не жалел. Расчет государский — одно. Царевну из теремного задуха вывести, семьей одарить — другое. Пуще жизни Аринушку любил. Первой из семи дочек на свет пришла, первой для отца и осталась.
Может, от такого зятя и невелик прибыток. Короля датского Христиана IV всего-то побочный сын. Бастард, они там называют. И все королевская кровь! Веселый. Смелый. До развлечений охочий. Никого улыбкой, словом добрым не обойдет. Перед Ариной шляпу с перьями скинул. В поклоне по земле махнул. Руку целует: «Ваше высочество, принцесса, рад несказанно…». А до веры дошло — чтоб православие ему принять, — ни в какую. Чего-чего батюшка ни сулил, как Христом Богом ни молил — где там? Во дворец принц дорогу забыл. От охоты отказался — недугами отговариваться стал.
Тут бы святейшему уловку нужную и найти. Книгочей ведь был, всякой учености любитель — сплоховал. Сколько часов в прениях с пастором провел[5] — все без толку. Книг церковных груды приносил. По закладкам места нужные искал. Путал. Гневался. В круг одно и то же твердил. У пастора на все ответ был, иной раз вроде бы посмеивался пастор-то.
Принц поначалу прениям радовался — видать, и впрямь жениться хотел. А как дни чередой побежали, ходить на собрания перестал. Понять бы киру-Иосифу, другого пути поискать — на своем уперся, батюшке досаждать стал. Государю маета одна. Где было отцовскому сердцу выдержать! В одночасье приказал долго жить.
Кир-Иосиф до конца государя не оставлял: выслать принца за безбожие требовал. Отмалчивался батюшка. Один раз прошептал: «Еще, Алеша, пробовать надо, единения с принцем искать, Аринушку не обидеть».
Только как в шестнадцать-то лет противу патриарха устоять? Ни слов нужных, ни власти. Пришлось, пришлось принца отпустить. С почетом, честь честью. Арина в Крестовую палату пришла: «Порешил ты жизнь мою, государь-братец». От горя ровно окаменела вся. Больше года слова единого не вымолвила. В терему своем заперлась. От увещеваний патриаршьих наотрез отказалась: «Помилуй, государь-братец, душеньки моей не береди». Как тут не пожалеть, в покое не оставить!
А поразмыслить, немало и доброго святейший совершил. О просвещении более всего пекся. Училище Ртищевское устроил.[6] Монахов ученых для него из Киева выписал, чтобы молодых наставлять, книги сочинять, а допреж всего переводами заниматься. Очень его собинной друг за то похвалял. Одних книг богослужебных да церковноучительных кир-Иосиф сколько напечатал! Иные по нескольку раз издавал — расходились быстро. Ошибок только, говорил, немало допускал, за переводчиками и составителями не следил: не пошла бы через них среди духовенства смута.
Наказ тоже духовенству российскому едва поставлен был, сочинил, как по правилам церковным жить, как порокам своим противустоять, богослужение верно вести. Все хорошо бы, только вслед за наказом такими налогами клир облагать стал, что многим один выход — в мир бежать, чтобы жены с детишками с голоду не пухли.
Спасибо собииному другу — глаза на беды поповские раскрыл. И на стяжательство самого кира-Иосифа тоже. Вот поди ж ты, всю жизнь, день за днем рядом быть приходится. В Кремле дворы бок о бок. Прошлым годом переходы даже сделаны от патриаршьей Столовой палаты до царской Грановитой, чтоб друг к другу царю мирскому и царю духовному удобно ходить. А все равно человека не узнать.
Собинной друг доказал: чтобы вера православная не пошатнулась, надобно мощи патриархов, чистотой духа просиявших, в Успенский собор перенести, поклонению народному представить. Кир-Иосиф на первых порах сомневался — Бог весть, о чем думал. Позже согласился: не о славе своей печься надобно — об одной церкви русской. О ней речь. Благословил.
По весне готовиться стали. Мощи Иова,[7] первого патриарха Московского и Всея Руси, из Старицкого монастыря торжественно переносить. Особливое торжество — из монастыря Соловецкого мученика Филиппа, митрополита Московского и Всея Руси. С Никоном не поспоришь: коли в Архангельском соборе лежат князья светские, лежать в соборе Успенском князьям церкви. Над их прахом и поставление государей на престол крепче будет.
Ан по дворцу толки пошли. Борис Иванович Морозов[8] первый: пристало ли церковникам во власти с государем тягаться? Не о мирской ли силе и власти тут хлопоты? В Иове многие засомневались — от Годунова зависел, царю Борису душой и телом был предан. Грехи годуновские разрешил не он ли?
Собинной друг все сомнения отверг — не мирянам о совести князя церкви толковать! Мирскому суду патриарх не подвластен. А жизнь прожил, дай Господь каждому. В Старице родился. В Старицком монастыре воспитался. Там же в юности монашество принял. Еще в 1571 году в Москву настоятелем Симонова монастыря переведен. Шутка ли, доверие государя Ивана Васильевича Грозного заслужил! В колымаге царской по монастырям езжал. А там, гляди, архимандритом Новоспасского московского монастыря стал, епископом Коломенским, архиепископом Ростовским.
Держал ли его руку Борис Годунов по первоначалу, нет ли, только сам государь Федор Иоаннович положил лишить сана митрополита Московского Дионисия и рукоположить на то место Иова. Верно одно — должен был поддержать царский шурин государя, чтобы решился Федор Иоаннович первый раз патриарха избрать без благословения патриархов восточных. Собственного! Всея Руси! День-то какой для церкви православной — 23 января года 1589-го! И досталась та честь Иову.
Воле царской Иов никогда не перечил. Одну заботу знал — православие по всем землям утверждать. Тут тебе земли и грузинские, и карельские, и сибирские, и казанские. Правда, не во всем государю своему потакал. Хотел Борис Годунов университет, по образцу иноземных, открыть — воспретил. Не уговорил святейшего царь Борис. Может, времени на уговоры не хватило — смута пошла. Самозванец патриарха сана лишил, да как! Богослужение в Успенском соборе шло. В храм люди с оружием ворвались, на святейшего с руганью да побоями напали. Ризы сорвали. Насильно в черную рясу простую обволокли да в Старицкий монастырь отвезли. Еще раз только царю Василию Шуйскому[9] запонадобился, в Москву, разрешить клятвопреступление народа русского, что законному царю Борису изменил.
Радостно, поди, у страдальца на душе было, да радость недолгая оказалась. Шуйский обратно в Старицу отправил. Еле до монастыря добраться успел и Богу душу отдал. Еще одну память оставил. Сочинениями церковными, подобно киру-Иосифу, не занимался, а «Повесть о честном житии благоверного и благородного царя Федора Иоанновича» написал. Там и для царя Бориса место нашел, добрых слов не пожалел.
Уже на перенесении мощей Иова многие в кире-Иосифе засомневались: телом ослаб, разум вроде мутиться стал. Не жилец! Только тогда в мыслях мелькнуло: кабы на патриарший престол да собинного друга… Захотят ли церковники? Не возмутятся ли? Совета держать не с кем. Многим, ой, многим собинной друг не по нутру пришелся: строг не в меру, потачки никому не дает. Так и толковали: о церкви более, чем о государе печется, а все, мол, от гордыни. Боялись, не иначе. Завидовали дружбе царской — и это было. С кем государь чуть что письмами обменивался? Не дьяку диктовал, а для секретности собственной рукой писывал. Кому ж во дворце не обидно!
Во дворце, известно, одними обидами дышишь. Слова правды нипочем не услыхать. Все исхитриться, угодить норовят, никому, акромя себя самого да сродственников своих, ходу не дать. Собинной друг иной. Ничего скрывать не станет. Иной раз едва не сгрубит, а все как есть выложит. Надежность в нем есть. Слову своему хозяин. Потому и по сердцу пришелся, когда на поклон во дворец явился.
Игумен Кожеезерского монастыря. На Онеге. Одни, сказывают, там леса да болотные топи. Порядок такой — коли в Москву приехал, молодому государю поклониться.[11] И впрямь молодому: полугода не прошло, как на царство венчался, и самому-то от роду едва семнадцать набежало.
Сразу порешил: быть игумену Никону архимандритом монастыря Новоспасского, Там отеческие гробы. Туда и приезжать часто можно. Беседы вести.
Жизнь игумена вся как на ладони. Крестьянский сын из Нижегородских краев. В детстве сколько от лихой мачехи зла хлебнул, а все равно грамоте выучился, книжную премудрость одолевать в Макарьев-Желтоводский монастырь бежал. Отец сыскал, хитростью выманил. Только все равно Никита, как в миру его звали, священничество принял, женился, троих детей прижил, а в монастырь вернулся.
В одночасье Бог деток прибрал, сам признавался, с сердцем не справился. Жену постричься уговорил и сам постригся. Тяжело прощались… Тридцати лет от роду на Белое море ушел, да с настоятелем не ужился, не согласился с лукавством, как тот с милостынными деньгами управлялся. Один в скиту жить стал. Холод. Голод. Как на дворе потеплеет, гнус заедает. Оттуда его монахи игуменом и выбрали. Уговорили.
Он и в Новоспасском монастыре не переменился. Беседы с государем ученые вел, Священное Писание толковал, но ни разу не пропустил, чтобы за униженных да обиженных не попросить. Знал ведь, что может государю досадить, — не боялся. Куда! Раз от раза все больше прошений собирал. О каждом, как о личной милости, просил. Горд-горд, а тут и в землю поклониться мог.
Сначала повелено ему было каждую пятницу во дворец для собеседования приезжать. Дальше — больше: и вовсе приемом всех челобитных государю на неправый суд заниматься. Ничего не скажешь, многим помог, бесчинствам многих судей предел положил. А уж тут, хочешь — не хочешь, с любовью народной и ненависть дворцовая поднялась. Наушничанью да доносам конца не видать.
Сказал собинному другу о престоле патриаршьем — теперь-то освободился, теперь-то все равно занимать придется. Строго так посмотрел: как Собор жеребья положит, так тому и быть. Не положит! И гадать нечего — не положит. Тут и власть царскую употребить в самый раз. Вскинулся: не хочу царской милости, хочу правды! Правды? Будто неизвестно: на Руси она у каждого своя, какая кому удобней. Кабы в открытую голоса подавали, да еще при царе, тут бы воле царской противиться не стали. А с жеребьями, известно, каждый волю свою творить станет. Не справишься!
О митрополите Филиппе[12] собинной друг давно толковать стал. Мало мощи святителя в столицу перенести, надо и прощения у него просить за невинное претерпение и смерть насильственную от Ивана Васильевича Грозного. И не иерархам церковным прощаться у святителя, а самому государю: за предков своих венценосных, раз венчан на царство их скипетром и державой.
Оно и верно — о Колычеве Федоре Степановиче, как в миру митрополита звали, разговор особый. Семья древняя. Род знатнейший. Сам государю Василию III Ивановичу служил верой и правдой, а вдовой его княгине Елене, как правительницей стала, не угодил. Колычевы Андрея Старицкого[13] поддержали противу государыни, за то головами и поплатились. Федору Степановичу, едва не единственному, на Соловках спастись удалось, безвестно постричься. А как игумена не стало, монахи ему хозяйство монастырское доверить решили.
Хорош был Федор Степанович в миру, того лучше брат Филипп в монастыре. До всего руки в хозяйстве монастырском доходили, все в руках спорилось. Промыслы всякие строить начал. Машины, шутка ли сказать, придумывать. Солеварницы по всему Белому морю поставил. Железному промыслу начало положил. Крестьян монастырских обогатил.
Царь Иван Васильевич на игумена глаз положил, чтобы быть ему митрополитом Московским. Игумен воспротивился: тогда только согласие даст, когда государь от опричнины откажется. Дерзость неслыханная, а Филипп не отступился, гнева царского не испугался. Я, мол, Божий слуга: чему быть, того не миновать. Каждый на своем стоял, пока Собор их к примирению не привел. Царь опричнину свою поуймет, а коли нет, игумен прилюдно разоблачать да бичевать его станет. Шел 1566 год. И на что бы царю такой договор?
Друг собинной растолковал: никакому властителю совесть спуска не дает. Чем больше грешишь, правила церковные преступаешь, тем больше совести бояться будешь. Так и вышло. Грозный униматься и не подумал, а митрополит Филипп противу государя с упреками да угрозами выступать стал. Сначала с глазу на глаз с царем, а там и прилюдно — в Успенском соборе! Друг собинной день тот вспоминал — перед Благовещением.
Обо всем митрополит сказал — и о кровопролитиях, и о беззакониях, и о Божьем суде, и о грехах смертных, от расплаты за которые никакая власть земная уберечь не может. С того дня и пошло. Митрополит ничего спускать не стал ни государю, ни опричникам. При прихожанах разоблачал, из храма изгонял, а царю сказал, что сан с себя сложить в каждый час готов, потому что служит Престолу Небесному — а не земному. Всего два года с наречения прошло!
Поделиться книгой: