Помоги проекту - поделись книгой:
– Это сюрприз.
– Я уже поняла.
– Ты не рада?
– Не знаю, это так неожиданно. Хотя – nil admirari – ничему не надо удивляться.
– Твоя любимая латынь? Можно я присяду?
– Конечно. Хочу казаться умнее, чем я есть. Зубрю каждую ночь пару-тройку выражений. Она, знаешь ли, как-то отрезвляет, помогает смотреть на вещи отстраненно, – Арина посмотрела на выход из зала.
– Он не вернется.
– Я так и подумала.
– Рассказывай, как поживаешь?
– Знаешь, ничего нового вроде бы не произошло. За исключением тебя.
– Ты боишься?
– Чего?
– Меня, своих чувств…
– Просто не хочу ничего начинать заново и опять страдать от боли.
– Ты думаешь, будет боль?
– Так всегда бывает.
– Малыш, я полюбила тебя и хочу быть с тобой.
– Нет.
– Да.
– Я не полюблю тебя.
– Тебе только так кажется.
– Давай выпьем! In vino veritas!
– Об этом еще Блок сказал. За тебя, Прекрасная Незнакомка! Вернее, за нас.
Пытаясь прояснить отношения, Арина с Анной дико напились, после чего Арина сама потащила Анну в гости к своей старой подруге и там буквально накинулась на нее, сама от себя не ожидая подобных действий. Безумие охватило обеих, но ночью Арина сбежала домой.
Трое суток повторялось одно и то же, и каждый раз Арина сбегала. А потом уехала на месяц в командировку. На многочисленные звонки, письма и эсэмэски она не отвечала.
Арина
Acta est fibula – пьеса сыграна, всё кончено (лат.).
Она просто поняла, что должна обязательно любить сама, а не позволять, чтобы ее любили. Ведь тогда ты садишься на шею, и становится скучно. Если кто-то подпадает под твое влияние и готов полностью подчинить себя твоим желаниям, то ты невольно становишься тираном. И тебе плохо. Потому что ничего не нужно. Нужно, чтобы кто-то держал тебя на тонких нитях, управляя марионеточными лагами, мучил и заставлял испытывать сладкую боль. Нужно добиваться, замирать, падать и взлетать, но только не быть властелином. Потому что это не то. Совсем не то. «Si vis amari, ama» – если хочешь быть любимым, люби, – говорит латинская пословица. Но любить – это тяжкий крест. Это выбор, когда обязательно что-то теряешь, а найденное может оказаться пустышкой, иллюзией. И человеком правит страх. Страх оказаться в одиночестве. Потерять семью. Она не готова к этому выбору. Еще не сейчас. Позже. Быть может…
Бог Ра, притчи и краеугольный камень
Да, я побоялась уехать к Ольге в Питер, впрочем, с ней у нас точно бы ничего не вышло: это невероятно свободолюбивый человек, который не в состоянии надолго оставаться на одном месте и с одним и тем же человеком. Анна, моя первая Анна, – это тоже отдельная тема. Я не любитель БДСМ, как она (да-да, это я опустила в рассказе), не могу и не хочу ни причинять боль другому существу, ни испытывать ее на своей шкуре, да и бороться по ночам с приходящими к ней во сне дьяволами (она не раз рассказывала мне свои сны) тоже как-то не по сердцу. Я бы смогла, знаю, – но что потом осталось бы от моего «Я», вот в чем вопрос. Что же касается Анны-2, тут тоже все просто: нельзя давать человеку над собой полную власть – это сильно развращает душу. Я слишком свободолюбива, чтобы стремиться к подобным отношениям. Свобода же подразумевает партнерство отношений. Там этого не было, как не было и в Яне, но тут вся фишка заключалась в том, что она хотела подчинить меня себе, а когда поняла, что я готова сдаться, тут же пресытилась.
Больнее и страшнее, чем с Яной, мне не было ни с кем и никогда. Я понимала, все понимала, и это самое обидное. Пусть мне хватило сил отползти в сторону, собрать себя по кусочкам, зализать раны, чудовищные шрамы все равно остались и время от времени напоминают о себе фантомной болью.
Когда я стала писать тебе эти письма, Максим, я еще не понимала каких-то вещей. Сейчас начинаю осознавать, что до сих пор больна. Частично больна и ею. Еще до приезда к тебе мы ездили на экскурсию в другой город: пусть будет город N, неважно. Тогда мне показалось, будто я наконец свободна, и, кроме раздражения, мы ничем не можем обменяться. Иллюзия дружбы тоже только обман, пищевой суррогат, проталкиваемый с огромным трудом в пересохшее горло. Но вчера мне приснился сон, где мы опять были рядом. Она была так дивно нежна, как в первые мгновения нашего знакомства: я плакала и звала ее, и, казалось, ничто в мире не способно дать мне более полноценного счастья… Она… о, она действительно чудовищна, ее невозможно изгнать из себя полностью, так, чтобы не осталось ни одной зазубринки, ни одной занозинки, ничего… Она приносила мне только боль – и в душу, и в тело. Мне больно было с ней спать, она так неистово занималась со мной сексом, что у меня шла кровь: при этом я просто умирала от желания обнять ее, прикоснуться, заснуть в одной постели… До сих пор не понимаю себя, правда.
Это было чудовищное наваждение, сравнимое, пожалуй, с приворотом злой колдуньи, с магическим действием самой убойной силы. Ее харизма поражала насмерть любого, приблизившегося на расстояние пары-тройки шагов. Я видела невероятно красивых девочек, балерин, фотомоделей, которые были готовы бросить все и идти за ней куда угодно, на край света, лишь бы она позволила. Поверь мне, я не преувеличиваю. Ни капельки. Она не была красива, только невероятно самолюбива, самоуверенна и всегда знала, чего хочет. Но, увы, именно там она и обломалась – ее возлюбленная жила в другом городе и вполне комфортно сосуществовала с мужем и ребенком, приезжая время от времени в Москву и проводя несколько ночей в постели Яны. Быть может, я язвлю. Мне было жаль ее, когда она звонила мне и жаловалась на то, что ей плохо так, словно по венам течет раскаленная лава, и невозможно дышать… Я хотела забрать всю эту чудовищную боль себе, чтобы ей стало легче, но как я могла? Мучительнее, чем было, просто не могло уже стать. Яна утверждала, будто ее девушка любит ее, а я понимала, что это не так. И если я готова была расстаться с мужем, взять дочь и прийти к ней, то что же мешало совершить Той аналогичный поступок? Яна не хотела этого видеть. Она так же была невменяема.
Ты немного знаешь меня, Максим. Ты можешь себе представить, чтобы я общалась с человеком, который постоянно матерится и разговаривает на так называемом языке «падонкафф»?.. Чтобы я прощала дикие выпады и насмешки в свой адрес? Я общалась… и прощала. Яна анатомировала мою душу, препарировала ее, раскладывала на атомы, на мельчайшие частицы… исследовала, вгрызаясь с остервенением стоматологической бормашины… Я ощущала себя обесчещенной и, как только смогла, собрала силы и ушла, удалив ее телефон, мейлы, номер аськи – всё, что хоть как-то могло позволить в какой-то момент проявить малодушие. Как ни странно, потом именно муж, реанимируя мой сотовый, чудом вывел все телефоны, которых там просто уже не должно было оказаться, и дал мне возможность позвонить Яне снова. Но к тому моменту я уже более-менее пришла в себя, хотя до сих пор напоминаю сама себе этакого Франкенштейна, которого сляпали, сшили, слепили из разных, не всегда подходящих друг другу, частей.
Написанная мною пьеса стала своеобразным катарсисом, очистившим меня от прилипшей скверны и от наших тревожащих душу сказок – сказок, которые мне писала Яна, и тех, которые писала ей я. Их было немного, и первую написала мне она: странную историю про то, как солнечный бог Ра подослал ей меня, загадочную и бесноватую, краеугольным камнем, девочкой-скрипкой явившуюся в ее жизнь. Она приманила меня сумасшедшей мечтой, именно такой, какой и можно было приманить только меня, поймать в сети, скрутить по рукам и ногам… А потом была моя первая сказка. Про нее.
Мастер Света
Когда-то давно, в иных мирах и пространствах, Мастер Света вложил своей Ученице в солнечное сплетение белую жемчужину – энергетический шар света и любви к миру. Она с благодарностью приняла этот дар и обещала нести любовь людям. Шли годы, века, менялись планеты, города, страны… Маленькая жемчужина оказалась забыта. Она по-прежнему покоилась в груди девочки-ученицы, но та спала. Девочка не замечала знаков, указывающих ей Путь, не понимала их, потому что заблудилась среди времен и миров.
Факиры пытались привлечь ее внимание огненными шарами, море показывало ей жемчужины, спрятанные в раковинах, небо зажигало свои звезды… Но девочка спала, и спала жемчужина…
Но вдруг, сквозь сон и туман, к ней пришла Она. Апельсин. Рыжий клубок счастья. Дразнящий, раздражающий, ехидный, невозможный. «Хочешь, – говорит, – я возьму тебя на ручки? И буду улыбать тебя, пока ты не выдохнешь музыку, скрипка моя?»
И девочка проснулась. И проснулась жемчужина в ее груди, ставшая вдруг такой же ослепительно-оранжевой, как и всё пространство вокруг.
…А Мастер Света довольно улыбнулся и закрыл глаза. Теперь всё было в порядке.
Сказки… сказки… сказки… Мечта о сказке застит глаза на реальность, в которой живут далеко не столь красиво. В любви как на войне: получают раны, «несовместимые с жизнью», когда вываливаются внутренности, вышибают мозги, стреляют в спину, когда ты бежишь, бежишь из последних сил и открывается уже не второе, а третье дыхание, и ты знаешь, что если не успеешь добежать, то не выживешь в этой кровавой адской суматохе, где каждый сам за себя, и в итоге может не остаться ни победителей, ни побежденных… А в перерыве между боями ты вместо писем пишешь сказки, пытаясь осознать ту фантастическую грань между бытием и небытием, на которой существуешь в этот растянувшийся бесконечно миг. Вторая моя сказка была не такой радужной, когда я уже начала осознавать, что с тебя из любопытства просто медленно снимают шкуру, как ребенок, который отрывает у бабочки крылья, чтобы глянуть, как будет корчиться и извиваться тот маленький червячок в бессильной попытке подняться к небу, не понимая, что больше никогда-никогда не ощутит того безграничного чувства свободы и полета, которое было ему раньше по силам.
Луковка
Жила-была на свете маленькая луковка. Она была умная и быстро поняла, что в этой жизни надо наращивать на кожу слои, чтобы не ранить свое нежное тельце. Слой за слоем наращивала она кожицу, кутаясь в чешуйки, как в одежду, и скрывала свою сущность за ними, коричневыми, неприглядными с виду, но ломкими и хрупкими – как оказалось.
Потом пришел человек, снял всю одежку с луковки и заплакал. И луковка тоже заплакала, терпкими, едкими слезами. Ей было неуютно такой белой и обнаженной, такой беспомощной – ведь ранить ее теперь стало так просто.
…А потом ее порубили на луковый суп.
Вот так. А потом на луковый суп. Не в этом ли сермяжная правда жизни? Люди ищут иногда ответ на этот вопрос, а вот что они в итоге находят… Я до сих пор не могу разобраться в том, кто же такая Яна. При всех ее негативных чертах характера, о которых ты наслышана, в ней невероятно много добра, хотя она и говорит достаточно часто, рисуясь перед окружающими: «Вот такое я говно – и такое я давно». Она помогает людям. Ездит и отвозит в хосписы и в специальные центры для бомжей деньги, старые куртки, свитера, сапоги, одеяла, покупает памперсы и лекарства. И это отнюдь не поза, а естественный человеческий порыв, вроде бы несовместимый с другими ее действиями. Ты понимаешь, что просто не можешь осознать этого человека, вычислить, наклеить ярлык, поставить в своем сознании на определенную полочку и повесить одну из табличек: «Любовь», «Совершенство», «Яд», «Говно», «Чудовище» и так далее. Хотя последнее все же ближе к истине. Она присылала мне читать старые письма, которые ее бывшая подруга когда-то писала своей знакомой, пытаясь так же, как и я, избыть боль любви к Яне. Не помню, каким образом они к ней попали, да это и несущественно.
Я до сих пор ломаю голову: послала она мне их, потому что пожалела, попыталась показать, что она собой представляет и какую боль несет людям, или потому, что захотела в очередной раз покрасоваться. Я почему-то думаю, что все же первое. Я всегда стараюсь думать о людях лучше, ведь если изначально представлять себе, что все они «говно» и «чудовища», тогда зачем, спрашивается, жить и приводить в этот мир детей? Когда все так изначально мрачно и беспросветно. Хотя в какой-то момент мне и ощущалось именно так, и я написала свою третью сказку.
Любовь к людям
Может быть, кто-то однажды увидел, как с неба упала яркая звезда… Кто-то определенно это видел. И эта звезда звалась «Любовь к людям». Естественно, она была женщиной, Афродитой. Никто из тех, кто встречался с ней, не догадывался о ее происхождении, и знала ли об этом она – тоже остается загадкой. Может быть, да, а может быть, и нет. Неизвестно.
Любовь ходила по миру и заглядывала людям в глаза, но люди равнодушно отворачивались – им не нужна была любовь. Они знали слова «страсть», «вожделение», «предательство», «обман» – простые и понятные слова, а любовь… Да что это такое, в конце концов? Сколько можно мотать людям нервы, искушая их сказкой о том, чего в природе не существует? А? Что вы молчите? Вот-вот, не знаете… И я о том же… А потом ее просто сожгли на костре… Нет – распяли на кресте… Утопили в реке… Короче, что-то такое с ней сделали нехорошее, после чего ее не стало.
Может быть, это и к лучшему, нечего людям мозги всякой чушью забивать, вот.
После так называемого освобождения я словно онемела. Перестала ощущать вкус, запах, различать цвета. Не помню, чтобы мне чего-нибудь конкретно хотелось. На сердце, как и в природе, был холод, вечная мерзлота, моя персональная Антарктида. Был ли солнечный и морозный день, когда снег переливается на солнце голубовато-желтыми искрами, такой обманчиво-белый и пушистый, манящий своей уютностью и красотой, так что тянет лечь в него, зарыться, как в одеяло, или просто, на худой конец, раскинуться и сделать руками и ногами «ангела», а потом стряхивать радужные снежинки с меха куртки; или это был мрачный и слякотный, плачущий ледяными слезами вечер, когда в твои сапоги захлюпывает вода, а снаружи остаются белые разводы от соли, которую старательно рассыпают дворники в оранжевых жилетах, непреложных еще со времен социалистического прошлого, – неважно, какой был день, важно, что она оставалась во мне, в каждой клеточке моего тела, в каждом атоме души, в моей ауре, и это было хуже всего. Говорят, что пленники часто влюбляются в своих мучителей, этому есть даже какие-то умные психологические объяснения, термины, позволяющие проникнуть в суть подобного поведения и выявить закономерности. Но что с того? О, разумеется, было яснее ясного: мне надо лечиться… лечить душу… Но как? Как избавиться от любви? Как смириться с тем, что тебя никогда не полюбит единственно нужный?..
Тогда меня частично спасла Кот. Так я ее назвала, несмотря на ее аллергию на кошек, котов и других мяучащих созданий. Мы познакомились в Интернете, в «ЖЖ». И несколько раз собирались где-нибудь посидеть, еще до того как я повстречалась с Яной, но все почему-то не складывалось. А потом она пригласила меня на балет. Нас потянуло друг к другу физически буквально с первой секунды. Это как разряд тока. Или – сверхчастоты, сводящие с ума на биологическом уровне. Она положила руку мне на плечо и… всё…
Дальше объяснять бессмысленно. Я хотела ее, как не хотела никого и никогда в жизни. Она ощущала то же самое. При всем при этом она сразу достаточно цинично меня предупредила, что, мол, страсть страстью, а серьезные отношения серьезными отношениями, и вот это последнее в ее планы никак не входит. Меня это устраивало. Ты представляешь? МЕНЯ ЭТО УСТРАИВАЛО! Я, не желавшая в своей жизни никакого цинизма, стала радоваться тому, что наконец-то все несерьезно, и бездумный животный секс – лучшее лекарство для измученной сущности. Да так, наверное, и было. Кот водила меня по ресторанам и кино, всюду платила за меня сама, открывала передо мной двери, подавала пальто, грела мне холодные пальцы в руках или натягивала на них свои варежки, и это было приятно. Я купалась в ее отношении, в ее заботе, столь давно забытой мною как что-то нереальное и неосуществимое. Жаль, что это продолжалось недолго.
На одной из вечеринок Кот заинтересовалась моей знакомой певичкой Павлиной. Я сразу поняла, что интерес этот не простой, интуиция у меня в тот раз сработала безукоризненно. Сама Кот поняла это гораздо позже. Я не стала ей препятствовать, наоборот, сделала все, что могла, чтобы свести их вместе и несколько раз вполне прозрачно намекала певичке, что не имею на Кота особых видов, а сплю с ней потому, что мне тяжело и одиноко после расставания с Яной. Павлина ломалась полгода, после чего крепость пала прямо в подставленные руки уже начавшего разочаровываться в достижимости цели Кота. Конечно, мне было неприятно. Мы все в этом мире собственники. Кроме того, я отдавала себе отчет, что цинично-сексуальных отношений с Котом у нас не вышло, я привязалась к ней, к ее красоте и силе, к ее сексуальности, честности, заботе, умению быть достойной всегда и во всем. Если бы не Яна! Как знать, что в итоге могло бы получиться! Но что было – то было, и что случилось – то случилось. Что теперь гадать на кофейной гуще и говорить себе: если бы да кабы…
Я продолжала писать пьесы, неожиданно для себя получив достаточно крупный заказ от известного театра. Это и еще моя новая работа в издательстве не давали возможности думать, терзаться, мучиться событиями прошлого. Я забивала свой график так, что валилась спать на несколько недолгих часов в постель с такой нечеловеческой усталостью, что мыслей в моей голове просто не оставалось. Дома тоже творился сущий кошмар.
Мой заброшенный ребенок, нуждавшийся в материнской ласке, звереющий от моего поведения муж, запущенная квартира, на уборку которой не хватало времени и сил… Все это время меня еще поддерживали духовные практики и медитации, которыми я занималась даже по ночам. Мой Учитель был мне кроме наставника еще и психологом, помогавшим разобраться в себе, в отношении к миру и людям, в целях, которые я хочу и могу поставить.
Я научилась создавать «намерение» (интересующиеся вполне могут проштудировать Кастанеду или Зеланда, чтобы понять, что это за зверь и с чем его едят) и достигать поставленных целей. Среди целей не было ни Яны, ни Кота – потому как нельзя заставить человека полюбить тебя, если в нем этого чувства не существует и не зарождается самого по себе. Ни разу в моей больной голове не мелькало даже и мысли приворожить, или проклясть, или сотворить еще какое-либо магическое действо по отношению к этим особам. ЭТО НЕ МОЕ. Если я, такая, какая я есть, не интересую, значит, не судьба, и это не твой человек. Прими это как данность и иди дальше. По своему пути. Се ля ви. Мой дежурный скулеж о несчастности и усталости прерывался Мастером достаточно жестко, что на тот момент было единственно правильным и не давало мне шанса утонуть в жалости к самой себе.
Вокруг же творилось что-то странное. Окружающие мужчины стали липнуть ко мне стаями (или стадами), что иногда выглядело уж совсем комично или даже неприлично, учитывая, что возраст их доходил лет этак до восьмидесяти. Я же, ожесточившись и укрепившись в мысли о том, что слабенькой побыть мне не удастся, пусть даже и очень хочется, ощутила в себе силу возросшей мужской энергии, от которой открещивалась долгие годы. Захотелось попробовать себя в мужской роли. Понятно, что все это была только игра, но… почему бы и нет? Я флиртовала с девочками, приглашала их на танец и… уходила, когда они готовы были пойти со мной. Потом судьба решила, что шуток еще недостаточно, и решила выкинуть еще одно коленце – подсунула мне девочку с полным обратным отзеркаливанием ситуации «Я и Яна», только в обратном соотношении. Теперь роль Яны приходилось играть мне.
Рита – умная, симпатичная, талантливая, вызывала во мне поначалу только одно желание – общаться, тогда как у нее просто снесло крышу. Я пыталась объяснить ей, что между нами НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СОВСЕМ НИЧЕГО, но она мне не верила, не хотела верить, наивно думая, что отогреет меня своей любовью и ВСЕ НАЛАДИТСЯ. Я отвела ее к моему Мастеру, и Рита стала у него заниматься. Во-первых, потому что там была я и это один из способов быть ко мне ближе, во-вторых, потому что ее измученной душе тоже был необходим подобный островок покоя, за который можно зацепиться, выбраться на сушу и прийти в себя. Печальный комизм и трагизм ситуации одновременно позволили мне посмотреть на себя со стороны, понять, что ощущала тогда Яна, и простить ее. Я тогда, оказывается, тоже была чудовищна! Нельзя смотреть на человека с такой удушающей любовью, это сродни укутыванию пуховым одеялом в африканскую жару! И предмету твоего обожания просто реально хочется сбежать от тебя куда подальше, обозвать последними словами, чтобы наконец отстала и не смотрела на него преданными собачьими глазами, не позволяла топтать тебя и бить сапогами по мягкому животу и печени, тогда как ты, черт побери, готова на все, лишь бы доказать свою идиотскую БЕЗУСЛОВНУЮ верность. Теперь я понимаю, откуда берется дедовщина в армии. Слабость – это искушение для чуть менее слабого, чем ты, но все же слабого человека; по-настоящему сильный никогда не станет измываться, ведь он настолько мощен, что может быть великодушным. Великодушие и слабость сменялись во мне одно за другим. Я понимала, что не хочу как Яна, что даже жалею и уважаю Риту за силу ее чувства. С другой стороны – она была невозможна. Всучивала мне свои сумки, постоянно пыталась взять меня под ручку, как-то мелко и не по делу суетилась, пыталась целовать меня в губы, закрывая глаза и томно вздыхая, или состраивала блаженно-кокетливую улыбку, вызывающую дикое желание наотмашь дать по губам или отвесить полноценную пощечину… Иногда мне просто хотелось изломать ее, как куклу, выпить ее чувство любви, насладиться им, как наслаждается вампир выпитой кровью, и это звериное начало во мне пугало и отталкивало от Риты еще сильнее, ведь искушение стать для нее вечным демоном приятно игралось в моем самолюбии, и картинки некоего духовного БДСМ, садомазохистских увлечений казались восхитительно-порочными и отнюдь не отталкивающими, по крайней мере… иногда. Я удержалась от искушения, терпеливо или не очень общаясь с Ритой и не позволяя себе переступить через ту грань, когда я сама окончательно стану сволочью, оборотнем и чудовищем.
Гораздо позже Рита обвинила меня в том, что я была недостойна ее чувства, что она меня выдумала, потому что очень нуждалась в чем-то добром и светлом, тогда как у нее дома также творился свой ад. Девушка, с которой она тогда жила, Рая, пила запоями, бросила работу и изводила Риту ночными разговорами и истериками. Часто воровала у Риты из кошелька последние заработанные с трудом гроши. Раечкин брат, юноша лет восемнадцати, грозился покончить с собой, устраивал попытки суицида, бился в конвульсиях с выходящей изо рта пеной и также нигде не работал. Бедная Рита засиживалась на работе до полуночи, чтобы поменьше находиться рядом с «любимой», а потом в ночи ехала, по дороге покупая Раечке водку, чтобы та не убежала в ночь в поисках приключений на свою задницу, а тихо-мирно заснула в алкогольном анабиозе дома.
И в таком духовном раздрае Рита повстречала меня, наверное для того, чтобы приобрести в анамнезе больничной карты еще один пункт, не менее болезненный, чем предыдущий. В конечном итоге она вполне успешно ото всего выздоровела: рассталась с Раечкой, вернувшейся под крыло к маме, и излечилась от чувств ко мне (пациент скорее жив, чем мертв, испуганно радовалась я, не веря своему «счастью»). Правда, не совсем, поскольку долго еще в разговорах и личной переписке философствовала о том, что меня вообще нельзя любить (была ли Рита права? Не знаю!): «Понимаешь, ты как рысь на отвесной скале. Тебе постоянно нужно иметь свою, желательно недостижимую цель и рваться к ней изо всех сил… изо всех когтей, если угодно… Ты по-другому не можешь. В тебе сидит инстинкт охотницы: как только жертва оказывается у тебя в лапах, тебе тут же становится скучно – волнует тебя, моншер, увы-увы, лишь «дичь бегущая». Тогда, той нереальной зимой, эти «розовые сопли» с моей стороны вовсе не были любовью: просто дурь и идиотизм… Я сильно ошиблась, идеализируя не того человека, и теперь понимаю, что была слишком хороша для тебя».
Честно говоря, эти высказывания Риты заставляли меня тихо ошалевать. Помню, что всегда была с ней честна, не манила ее сказками, не обещала любви и золотых гор, наоборот, признавалась ей, что она не мой человек. Не мой, опять не мой! Слабости человеческие… Я махнула рукой. Пусть, если ей так легче. Зачем что-то доказывать? Конечно, гораздо удобнее считать, что тебе попалась очередная совершенно недостойная тебя кандидатура (читайте «сучка»), располосовавшая твою нежную, как цветок, душу, чем понять, что ты и сама вела себя, скажем так, далеко не идеально. Главное, что я это осознала. А вот замечания о моем инстинкте охотницы заставили меня призадуматься. Неужели и правда… я такая? Неужели мне на самом деле не нужно простое человеческое счастье? Неужели я стремлюсь лишь «гнать дичь»? О, как хотелось верить, что это не так и что я просто еще не нашла пока свою «половинку», с которой можно дышать в такт!.. «Вполне возможно, – скажет в стенку год спустя все та же Рита, – такого персонажа не существует в природе», – и, вставив сигарету в мундштук, жадно, будто в последний раз, затянется.
Обнуление
Меня издавна привлекала фраза «Весь мир театр, и люди в нем актеры». Это объясняло многое. Объясняло и поведение, и какие-то непонятные взаимоотношения между особями в нынешней странной цивилизации. Играют все! От мала до велика, каждый в свои игры. Иногда играют плохо и бездарно, соответственно и живут так же, иногда талантливо или даже гениально, срывая аплодисменты и «добывая различные блага и повышая свой социальный статус» (какая, однако, мерзкая фраза получилась у автора. Фу! Но куда деваться…). Но это всё понарошку, и можно остановиться и сыграть заново, найти иную роль, нацепить новую маску, придумать оригинальный спектакль, перейти в другой театр…
Вы смотрите на лица людей, едущих в метро? На выражения их лиц, позы? Вы никогда не замечаете, что в метро все обнуляются? Как правило, их глаза пусты, мышцы расслаблены, они проводят время в пути, время, которое можно не играть. Как марионетки, сваленные в сундук до нового представления. И пусть кто-то нервно теребит сумку, кто-то читает книгу или разговаривает по мобильнику, а иной просто спит – они все обнулены до бесконечности, до искомого зеро, когда остается только оболочка, все внутреннее, духовное – там, вне подземелья, на поверхности. Мы все в какой-то мере «дети подземелья», существа, измученные бытом, страхом, страстями. В метро нас оживляет либо страх, либо брезгливость.
Вот стоит сумка, большая, полосатая, кондовая, купленная на рынке за двадцатку и забитая непонятно чем. Вдруг там взрывчатка? Глаза лихорадочно пытаются вычислить владельца, но лица ничего не выражают – ничегошеньки! – и у тебя закрадывается мыслишка: «Может быть, выйти и подождать следующего поезда?» Но остаешься сидеть, хотя вокруг тебя висят на поручнях, стараясь отдавить счастливчику ноги, такие же усталые путники. Пожертвовать вон той губастой тетке своим тепленьким местечком? Да ни за что! Она так злобно на тебя посматривает, словно ты должна ей миллион и забыла отдать, а крашенные пергидролью, похожие на клоки сахарной ваты волосы топорщатся на ее яйцевидной голове, как старое растрепанное мочало.
Черт! Как плохо сидеть на месте рядом с открывающимися дверями! Надо всегда уходить в середину или забиваться в самый уголок. Справа от тебя поручни, отделяющие места для сидения от выхода. Какой-то мужик впечатал в проем этих самых железных поручней свой зад, и ты слышишь, как через ткань джинсов воняют его не стиранные, наверное, неделю трусы. Запах фекалий, мочи и спермы все же сильнее, тогда ты срываешься с места и переходишь на стоячее положение, а тетка, сделав героическое усилие, ввинчивает свою тушу в искомое пространство, победно взыркивая на неудачницу. Судя по всему, ее-то никакие запахи не смущают в силу привычности к таковым, а также потому, что, облитая дешевыми духами, она напрочь отсекла свои обонятельные рецепторы.
«Люди добрые, поможите, чем сможете. Дай бог вам здоровья и вашим детям. Сами мы не местные…» – раздается привычно-знакомая тягуче-виноватая фальшивая фраза. Кто-то иногда все же подает, большинство никак не реагирует, испаряя последние остатки души из вагона поезда. Хорошо одетые девицы, нагло жующие пацанята, инвалиды на колясках пытаются пробудить милосердие. Хм… неужели кто-то еще на это ведется? Ведутся. Ведутся, потому что иногда задумываются о спасении души, особенно если совершат в тот день что-то непотребное, ведутся, потому что бог его знает, этого Бога, – вдруг он все же есть и эта маленькая милостынька перед Высшим судом перевесит чашу твоих весов в другую, более желанную сторону, чтобы не вариться в кипящем адском котле, а пребывать в «райских кущах и эмпиреях», слушая пение птиц и другую «небесную музыку сфер». Никто же не застрахован! Раньше вон индульгенции давали, отпущение грехов, а ты до церкви когда еще доберешься? Неведомо. Да и сил нет, нет совсем…
Ну вот… Остановились в тоннеле…
«Граждане пассажиры, соблюдайте спокойствие, поезд скоро отправится» – ну вот, знала же, что надо отсюда выходить! Однозначно – взрывчатка!.. Ща как рванет! Хорошо, если твой вагон не затронет и потом – после! – ты будешь пробираться по искореженному кроваво-металлическому месиву из железа и разорванных тел, чтобы дойти по шпалам до ближайшей станции. Никогда не забуду кадры, которые видела по телевизору. Взрыв на Гурьянова, взрывы в подземном переходе на «Пушкинской» и в метро между станциями «Автозаводская» и «Павелецкая». Я видела, как вытаскивали распотрошенные тела, как выходили и выползали из перехода изувеченные люди, кто – крича и плача, кто – молча, прикрываясь окровавленными руками с оторванными пальцами. Это невозможно забыть, как невозможно и описать, и наши потомки вряд ли смогут осознать тот ужас, который охватывал людей от полной беспомощности и обреченности. Когда я смотрела на кадры, показывающие взрыв башен-близнецов в Нью-Йорке, то, к своему стыду, ощутила полное равнодушие. Во мне не нашлось сострадания! Мне было все равно! И это оказалось так страшно и стыдно, что я ужаснулась. Есть лимит страданий и ужаса, и если превысить его – наступает безразличие. Это все ирреально. Это не твой мир. Ты здесь случайно. Где-то там, за небольшой неказистой дверью, наверняка прячется твоя параллельная вселенная, надо просто отыскать вход, а там… там… ты будешь счастлив и перестанешь играть, сможешь расслабиться и просто начать жить.
Где вы видели счастье? Где вы видели любовь? Ее можно ощутить на вкус, цвет, запах, вы пробовали ее взвесить? Взвесьте мне тридцать граммов любви на тридцать сребреников, пожалуйста! Куплю-продам-заложу в ломбард потасканное счастье красного цвета, автопробег сто пятьдесят тысяч километров. К нему абсолютно бесплатно парктроник и новый магнитофон фирмы «Sony». Кожаные сиденья!
Скажи, Максим, тебе тоже страшно?
Знак бесконечности
Когда мы еще были в твоем приморском городе, то нам пришлось подниматься по высокой и длинной каменной лестнице, ведущей от набережной в город. Ты сказала: «Лучше всего, чтобы не уставать, идти не по прямой, а зигзагом, от одного края до другого, постепенно поднимаясь наверх». Вот так же, зигзагами, петляя, как зайцы в лесу, мы скачем от события до события, от одной любви к другой, постепенно поднимаясь наверх, к небу, к своему мнимому (ли) бессмертию.
Я вспоминаю еще одну лестницу, не столь парадную. В юности, блуждая с другом по булгаковским переулкам, мы случайно зашли в подъезд с черного входа, на лестницу, которой никто не пользовался очень и очень давно. Запахи там, конечно, стояли отвратные, местами громоздился разнообразный мусор, от ржавых сетчатых продавленных пружинных кроватей до уродливых консервных банок, оставленных бомжами, забредавшими в забытое всеми пространство, наверняка созданное еще Воландом, любившим подобные эксперименты. Эта лестница – тайные закоулки человеческой души, прячущей в себе ненужное, неприглядное, использованное и убогое, выброшенное за ненадобностью в беззвучную немоту черной лестницы. Увидев ее хоть раз, вряд ли когда позабудешь, и в каждом, каждом новом знакомом будешь искать этот потайной ход, который ведет именно туда, чтобы подсмотреть, какой мусор сложил там сей индивид.
В этом году я побывала на незабываемой экскурсии в Питере, экскурсии по «Преступлению и наказанию» Достоевского, и прошла путем, которым ходил студент Раскольников, когда шел убивать пресловутую старушку. Поднялась я и по той самой знаменитой лестнице в доме старухи-процентщицы, узкой, неказистой и пыльной. Страшно, господа, страшно жить в этом доме. Есть в нем что-то болезненное, несовместимое с нормальной человеческой жизнью. Эманации совершённого (или совершенного) зла, уродливые духи витают там, осыпаясь тебе на голову серовато-черной штукатуркой, маскируя волосы под раннюю седину.
Мой бракоразводный процесс затянулся в силу наших с тобой, Максим, отношений в стиле Санд – Мюссе и моей невозможности быть с тобой БЕЗУСЛОВНО. Ты, ставшая моей отдушиной в этом безумном-безумном-безумном мире, захотела всего и сразу, совершенно в моем стиле. Но я не могла тебе этого дать. В ответ на мое письмо ты написала, что я не дала тебе «проявить ответственность и перестать чувствовать себя ребенком» и поэтому ты «решила больше не бороться за меня и нашу любовь», признавая, что, действительно, «все было исчерпано еще до… до наших отношений, – с другими». В конце приписка: «Надеюсь, мы останемся добрыми друзьями». Браво, Максим! Как сказала бы Риточка: «Какая пошлость!» – и невесело усмехнулась… Она, кстати, прислала мне так называемую фразу дня: фразу Бернарда Шоу, ставшую для нее в тот момент, наверное, особенно значимой: «Любовь – это грубое преувеличение различия между одним человеком и всеми остальными». А может, так и есть?.. Может, все мы просто-напросто грубо преувеличиваем?..
Я стала задумываться: неужели и правда любви не существует? Что, если люди на самом деле не умеют испытывать этого чувства? Есть природа – она красива, божественна, совершенна. Есть человек – он жалок, убог и уродлив. Природа жалеет сотворенные ею создания, человек убивает себе подобных. Что от меня прежней осталось-то? От той «тургеневской барышни», которая была в начале пути? Только имя. Поменялись клетки моего тела, сознание, изменился характер.
Ко мне в кровать приходит дочка. Прижимается, сонная и теплая, пахнущая незабываемым детским запахом чистоты и счастья, обнимает меня за шею и довольно сопит во сне, улыбаясь. Льдинка на сердце потихоньку тает. Я знаю, она любит меня безусловно, наивно и чисто: так, как могут любить только дети, и я тоже, тоже люблю ее безусловно… той самой любовью, которую, быть может, не смогу подарить больше ни одному существу на этой земле…
Правда, иногда мне закрадываются в голову мысли и об иной любви, любви равных людей, рука об руку идущих по тропе (жизни ли, древнего ли города Танаиса – к живительному роднику, какой-то иной, еще неизведанной тропе…). Тогда глубокой ночью я тихо плачу в подушку, так, чтобы никто не услышал, потому что мне невыразимо стыдно за ту детскую наивность и иллюзии, искушающие меня мечтать, в надежде замкнуть знак бесконечности любви не только на чьем-то совершенном теле, но и в душах обоих людей, ведь восьмерка состоит из двух замкнутых на себе и друг на друге сфер.
Поделиться книгой: