Хадж во имя дьявола

Одного из них я встретил спустя много лет в лагерях. Но тогда не он уже, а я ему оказывал покровительство. А пока мне надо было решить еще две проблемы. Первая была чисто теоретическая: я участвовал в воровстве, т. е. я стал вором. Вор — враг общества. Это я прочел в газете. Враг общества. В этом было что-то особое, романтическое. Владимир Дубровский, Карл Моор. Враги общества. А общество было лживым и наполненным какими-то подлыми и мерзкими существами, которые говорили одно, а делали другое. А отец говорил матери (я это слышал):

— У мальчика будет своя жизнь, не твоя, не моя, а его собственная. И он должен уметь стоять на ногах. Я не поощряю драки. Но он должен уметь защищать себя, свою честь, и это его право. Милиция здесь ни при чем.

Вторая проблема — куда деть деньги. Но с этим все оказалось проще — я поехал путешествовать. Меня свели с такими же, как я, хотя в основном это были беспризорные. И я поехал с ними в Азию. Я уже знал, что кругом вездесущие и всезнающие менты, но их можно и должно обмануть. Я много знал такого, о чем эти мальчишки не подозревали, впрочем, и наоборот, разве я мог знать, что гуся можно выпотрошить, обмазать глиной, закопать чуть-чуть и жарить на костре или что картошку можно испечь под ведром. Они также много знали. Например, о женщинах, и умели ругаться. А я не понимал значения большинства слов. Я вообще в этом отношении был удивительно малознающ и наивен, то есть, я понимал, что капустное поле — это не то поле, но что же это в конце концов? Я так до конца и не знал, да и не могу сказать, что сильно этим интересовался. Меня тянули путешествия, чужие города, приключения. Конечно же, меня ловили, доставляли домой. Мать, впадая в истерику, кричала, что я буду бродягой и бандитом, я, единственный в роду. А отец уже лежал в больницах, медленно умирал. И только однажды, тяжело глядя на меня белыми от какой-то скрытой боли глазами, медленно проговорил:

— Берегись. Закроются мои глаза — худо тебе будет, худо!

Вообще молодости свойственна жестокость. А что такое слезы матери? Так, что-то далекое и абстрактное… Узнаешь, когда сам станешь родителем… И еще, чтобы на время закончить эту тему, расскажу о кольчуге.

Не знаю, была ли это женская кольчуга или какая-то подростковая, но однажды я надел ее на телогрейку, сверху надел полушубок и поехал на ВИЗ, это у нас здесь, в Екатеринбурге, есть такой район — Верх-Исетский завод. Возникла драка — драки возникали в то время постоянно — и меня ударили ножом в спину, ударили подло, наотмашь, и нож, встретив кольчугу, сломался в двух местах. А мальчишка, его почему-то звали Старым, исходя визгом, бросился бежать, петляя, как заяц. Вот, собственно, история с кольчугой.

Однажды меня спросили, как же это так, приличный мальчик из приличной семьи… Я не знаю, что значит в наше проклятое Богом время приличная семья. Это кто такие? Помилуй Бог, не знаю. Ну да, отец не лакал водку, как свинья помои, не выгонял нас голых и босых из дома. Да-да, сыну старались дать образование, научили завязывать галстук, правильно подбирать рубашки, не чавкать за столом и читать книга. Что еще… Ну да, было фортепиано, знали языки. Так это же было и очень неприлично, буржуазные предрассудки, барские замашки. А приличная семья — это совсем не то.

Не хватало нам пролетарского происхождения, которым все так чванились в те времена. Разве в таких семьях родятся приличные мальчики, где читают Киплинга, а не Гайдара, А. К. Толстого, а не Маршака, Шекспира, а не Вишневского. Или, может быть, приличные — это те, которые набивали защечные мешочки, торгуя мелочью по лавкам? Но смею утверждать, что никто из моих предков не был торгашом, не знаю, были ли среди них разбойники и контрабандисты, может быть, я — единственный выродок. Но я — истинный сын своего времени. Меня и многих таких же, как я, родило время, общество, его отвратительная лживость, бездуховность и кровожадность, его нравы и порядки, его кумиры и вожди, разобщенный и искалеченный народ.

Так вот, странные слова про Глиста, сказанные дядей Ваней тогда, над мертвым Котиком, в моем воображении превращались в чудовищ: то в гигантскую траурную сколопендру, передвигающуюся отвратительными судорожными рывками, то в какого-то красного паука, то в белую, как туман, тень, от которой тянуло холодом.

…Дядя Ваня, продолжая ругаться, подозвал к себе Хлюста, здоровенного мокрогубого парня из своих, и сунул ему сотню.

— Иди на кладбище, к Митрофанычу. Скажешь, от меня, отдашь деньги и расскажешь все, как было. Скажи, похоронить надо по-человечески.

Ночью мы, крадучись, несли завернутый в черную шаль труп… Помню белое, как мел, лицо Котика в гробу и могилу, казавшуюся в темноте бездонной ямой. Именно здесь, сидя на маленькой могиле, я впервые, вне дома, пил водку, которую Матаня разливал из огромной четвертной бутыли.

Ночью мне не спалось. Сжимая рукоять острого как бритва туркменского ножа, я вглядывался в темные углы чердака, надеясь что-нибудь заметить, что-то шевелящееся и страшное. Но Глист не пришел. Он не пришел ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Он пришел на семнадцатый день после похорон Котика.

Сначала я услышал содрогание пожарной лестницы. Потом в квадрате окна на фоне звездного неба возникла абсолютно черная фигура, вроде бы человеческая. Там, где было лицо или морда, зловеще блеснули зеленые искры. Как я понял после, — очки.

Я кинулся… Нет, пополз на животе к взрослым. Дядя Ваня криво улыбнулся и разбудил своих.

Черный долго стоял неподвижно, прислушиваясь к звукам и всматриваясь в темноту, а потом плавно и совершенно бесшумно нырнул на чердак.

Самое страшное было в этой бесшумности. Он как будто не шел по хрустящему шлаку, а парил.

Черный остановился около спящих ребят, и в его руке блеснул узенький и острый, как игла, лучик света. Запахло чем-то приторно-сладким, и звякнуло что-то металлическое.

В этот момент дядя Ваня метнул нож. Я много раз видел, как бросают ножи, сам мог метнуть нож или топор, но такого броска я не видел никогда. Нож воткнулся в яремную ямку. Черный захрипел. С его головы что-то слетело, и она стала похожа на огромный белый одуванчик.

Вспыхнули фонари.

Это был альбинос среднего роста, с громадной шевелюрой белых, как вата, волос. Красные кроличьи глаза. Но в выражении глаз и лица было что-то больное и одновременно приторно-ласковое и безумное. Он еще успел прохрипеть:

— Я не могу без крови. Я…

Гиена! Да, он тоже был гиеной. Как Стальной и еще те, другие, которые попадались мне на длинном пути…

3

После этого случая Матаня отвел нас куда-то в старый город. Огромный дом с окнами внутрь поросшего зарослями двора был обнесен высоким глиняным дувалом. По углам двора высились две могучие чинары и густая зелень. Из широких зубчатых листьев делали долму — что-то очень похожее на наши голубцы. В другом углу, помолясь Аллаху или еще кому-то, резали баранов, и тогда по всему двору разносился запах шашлыков, люля, горячего уксуса, перца и особый, ни с чем не сравнимый запах плова.

Снаружи дом был обыкновенным и даже неказистым, небеленый, из сырцового кирпича, впрочем, как и все вокруг. Внутри было необычно: ковры, какие-то кованные железом сундуки — огромные и неуклюжие, горки с посудой. Все это вмещалось в семь или восемь комнат. Я знал, что можно было нырнуть в погреб и узким подземным ходом выйти в глухой овраг далеко за домом. Дом смахивал на лабиринт, там можно было встретить кого угодно. Здесь жили таинственные люди, останавливались воры, бродяги, даже беглецы из тюрем и еще Бог знает кто.

Здесь мы и приютились в то лето. Хозяйкой была моложавая русская баба лет тридцати пяти-тридцати восьми, разбитная, дерзкая на язык и на руку. Звали ее Феня. Фене помогал Мортирос, страховитый на вид армянин со шрамом через все лицо. Он был ей не то мужем, не то батраком.

Мортирос делал изумительные шашлыки. Он брал огромный глиняный горшок, укладывал на дно зеленые виноградные листья, нарезанный кружочками лук, какие-то пахучие травки, мясо, нарезанное одинаковыми кусками, потом снова травку, лук, листья, перец, пока горшок не наполнялся до краев. Затем Мортирос приносил целое ведерко специально выбранных для этого гранатов — бледно-розовых и пронзительно кислых, надрезал их крестом и выжимал, как лимоны. На следующее утро Мортирос нанизывал мясо, лук и травки на шампуры, напоминающие мушкетерские шпаги без эфесов, и укладывал их на мангал, крутя в руке деревянный ветрогон. Временами он снимал шампуры с шашлыком и совал их в барабан, полный красного армянского вина, и мясо шипело, испуская острый аромат вина. Под конец Мортирос обваливал шампуры с мясом в толченых орехах и как бы проносил их сквозь жар мангала. А дальше шампуры укладывались на огромное деревянное блюдо со всякой зеленью, и начиналось великое поглощение еды и питья.

За исключением меня, здесь пили все. Некоторые упивались до бесчувствия и тогда их оттаскивали в сторону и укладывали вдоль стен. Иногда возникали ссоры, хватались за ножи, но появлялся Мортирос, что-то говорил, и все затихало.

К концу июля из нашей компании остался я один. Впрочем, изредка появлялся дядя Ваня-Матаня со своими, и Фенька, задрав юбку, прятала пачку денег в какой-то внутренний карман. Меня она игриво называла женихом.

Мне шел тогда пятнадцатый год, и женщины меня очень сильно интересовали. В них была какая-то стыдная и сладкая тайна, влекущая, как магнит, и бросающая кровь в голову.

Однажды я видел, как в кустах, бесстыдно заголившись, дрались две пьяные бабы, и их белые тела долго мерещились мне во сне. Благодаря книгам, во мне всегда жили два женских образа. Один — лилейно-белый и неприступный, как принцесса Грез с картины Врубеля, Татьяна Ларина, Консуэло или Констанция Бонасье. И совсем другой — жаркий и бесстыдный, чем-то неуловимо тонким напоминающий пряные мортиросовские шашлыки. Так продолжалось довольно долго.

В семнадцать я влюбился в одну девушку, Ксению Куликову. У нее были толстые золотистые косы и огромные карие глаза. Она вообще была очень красива, но я видел только лицо и глаза. Я был сильно влюблен в Ксению, но она как-то не возбуждала во мне желаний владеть ее телом.

И вот однажды, когда все сидели за длинным столом, обмывая чью-то удачу, хозяйка подмигнула мне и пропела:

— Какой я подарочек тебе приготовила, женишок. Уж пора тебе и оскоромиться, а то, кто знает, жизнь у нас короткая, так и помрешь, бабьей сладости не испробовав. Все за столом загоготали.

— Катюха, невеста, — снова пропела Феня. — Подь сюда, миленькая.

В комнату вошла крепкотелая босая девка лет семнадцати, в одной черной комбинашке выше колен и под хохот всей компании уселась мне на колени, обхватив рукой за шею и ерзая задом. Я буквально оцепенел и не знал, что делать, боясь, что сердце сейчас выскочит из меня. А Фенька смеялась:

— Да ты смелей, женишок! Кот всегда мышей ловит и ест их. Ты пощупай ее, пощупай!

Кот ловит мышей. Уже с год у нас жил огромный красивый кот Барсик. Однажды соседка принесла ему живую мышь, слегка покалеченную мышеловкой. Но кот, увидев серую, взвился на шкаф, как будто ему сунули под хвост горячий уголь, и с ужасом смотрел оттуда на ползающую по полу мышь. Так и я… Заметив мою нерешительность, мне налили стакан сладкой крепкой сливянки, и вся капелла закричала: «Горько!..»

А утром я проснулся, лежа в кровати с голой Катюхой.

Этот случай вначале ввел меня в дикую гордость. Я просто перестал замечать своих сверстников. Кроме того, я решил, что получил какое-то особое право на Катюху. А та спала с кем попало и ходила по дому полуголая, что вызывало во мне жгучую ревность, только я не знал, кинуться ли мне сразу в драку или вызвать соперника на поединок, как это водилось во времена Армана дю Плесси, кардинала Ришелье?

В ту пору в дальней комнате поселился таинственный гость — уже пожилой, но крепкий мужчина, легко и богато одетый и почти не выходящий из своей комнаты. Ему оказывали особое почтение, и даже дядя Ваня, подняв глаза к потолку, говорил:

— Алямс профессор, выше Яшки Косого (Яшка Косой был героем уголовных легенд).

А еще говорили, что гость совсем не пьет вино, и у него на пальце перстень, за который можно купить пол-Ташкента. И вот однажды во дворе ко мне подошла Фенька.

— Иди-ка, милок, к дяде Мише. Вон к ему дверца.

И я пошел. Он сидел, отвалившись на валик дивана, и читал толстую книгу, прихлебывая горячий зеленый чай. Рядом на столике лежали тонкие сухие лепешки, конфеты, казинаки, вяленые фрукты и еще что-то.

Увидев меня, дядя Миша отложил книгу и показал на кресло у столика:

— Пей чай, дружок, это очень хорошо от жары.

Я никак не мог уяснить себе, почему в жару нужно пить горячий чай, но мне в самом деле сразу стало легче.

— Ты читал Рабле? — спросил он, заметив, что я заинтересовался книгой.

Я кивнул:

— «Гаргантюа и Пантагрюэль»? Да…

Потом мы долго говорили — вроде бы о книгах. Но, вместе с тем, через два часа он знал обо мне все, даже о Катюхе…

Он умел очаровывать и околдовывать, этот человек. Я не чувствовал его возраста, хотя он мог запросто быть моим дедом и, вместе с тем, он мог внушить особое уважение к себе.

Я долго был с ним вместе, но никогда не обращался к нему на «ты», да и никто другой, разве только дядя Ваня-Матаня. А Фенька, пренебрегающая вообще любым этикетом, заходя к нему в комнату, надевала туфли и фартук.

— Он не наш брат, он барин…

Несмотря на достаточно мирный вид и седой бобрик волос, в нем было что-то скрытое и опасное. Это проявлялось в особой повелительной интонации всегда тихого, но очень отчетливого голоса. В медленных вкрадчивых движениях, и в каком-то немыслимом всеведении и всезнании. Спустя много лет мне рассказывали, что дядя Миша владел гипнозом и еще чем-то древним и темным.

Он мог делать с людьми, что хотел. Так вот, я не знаю насчет гипноза или еще чего-то, но то, что вокруг него всегда существовал некий барьер или, как сейчас говорят, поле, заставляющий любого, кто бы он ни был, соблюдать дистанцию, это бесспорно. Что касается его лица, оно запоминалось навсегда, но не из-за каких-то особых примет, а благодаря очень сложному выражению, порой как бы проступающему сквозь бесстрастную неподвижную маску. Говорил он очень правильным и грамотным русским языком, я не слышал от него жаргонных выражений или каких-нибудь замысловатых слов, которыми так любила бросаться «лагерная кобылка». Одевался он очень богато, сдержанно и подтянуто. К нему лучше всего подходило известное английское определение «Хорошо одет тот, на ком незаметна одежда». И еще обращали на себя внимание руки, с длинными и тонкими пальцами очень красивой формы… Но я видел его в деле, эти руки обладали силой, ловкостью и удивительной точностью… Заметив мой интерес к перстню на среднем пальце его правой руки, он спокойно снял его и, вытащив мощную лупу, протянул мне… Внутри кольца вилась надпись на неведомом мне языке.

— Это санскрит, — пояснил дядя Миша, — надпись определяет очень сложную философскую формулу.

Я поднял голову и взглянул ему в глаза. Дядя Миша усмехнулся и, как бы поняв мой вопрос, надел перстень на палец, отрицательно покачал головой.

— Это родовой перстень… Но тут длинная история…

Золотая змея в бриллиантовой короне, инкрустированная изумрудами, несколько раз обвивала палец, и ее хвост входил в ее же открытую пасть.

По его совету — скорее приказу — я переоделся, став незаметным и вполне благополучным. Сопровождал его везде и всюду, слушая, как он совершенно свободно говорит с таджиками, узбеками и даже с арабами. Везде его принимали как халифа из арабских сказок, но он был очень сдержан, никогда не торопился, не спешил, не повышал голос.

Однажды какой-то русский старик с огромной желтовато-седой бородой, говоря с дядей Мишей, усмехнулся и, кивнув на меня, спросил:

— Что, Михайлыч, наследников ищешь?

— Уже нашел, — спокойно ответил тот. — Он и будет моим преемником, когда господь Бог меня призовет.

Так дядя Миша стал моим фактическим крестным отцом.

Мир его праху. Он умер страшной насильственной смертью спустя семь лет после нашей с ним встречи.

Однажды, когда через много-много лет после всего я рассказывал о себе и этом человеке, меня спросили: «Но как же так, советский мальчик из хорошей семьи и вдруг избрал себе такого вождя и такую жизнь».

Уверяю вас — в лагерях было очень много мальчиков и почти все они были советскими, иностранных мальчиков было немного. Что касается семей, то в основном все они были пролетарскими… У них тоже были свои вожди (те, которые их предали) и свои идеи… О них, об этих идеях, я и рассказываю во всей этой книге.

Я так никогда и не понял, почему он выбрал именно меня. Кто я был? Мальчишка, натолканный романтикой, ничего, фактически, не умеющий… Может быть, в нем заговорило неудовлетворенное отцовство? Или он сам себе что-то хотел доказать? А может, все дело в том, что остальные пятеро из нашей компании были значительно старше меня и совсем другие люди?

Нет, я не хочу сказать, что я был лучше, выше их. Они очень многое умели и знали, но мне не о чем было с ними говорить, у них были свои интересы. Если для меня дядя Миша был таинственным героем, то они его просто боялись.

Помню, где-то в гостинице сорвался Саня-маленький (его так прозвали за более чем двухметровый рост и непомерную физическую силу). В самый критический момент, когда коридорная уже хотела вызвать милицию, из номера вышел дядя Миша. Он не кричал, не ругался, не тащил Саню в номер, как это делали все мы, он тихо, почти шепотом сказал:

— Иди спать!..

И Саню как будто выключили. Через десять минут он уже спал сном праведника.

Когда-то от своей матери я услышал такую историю. В Москве, в Большом театре идет «Псковитянка». Немая сцена — Шаляпин в образе Ивана Грозного въезжает в поверженный Псков. Псковитяне падают на колени… И люди в зале тоже попадали… Такова сила внушения и перевоплощения. Я не знаю, в кого в тот час перевоплотился мой патрон, но он был страшен… И этот его шепот, и холод, который буквально исходил из него, и беспощадные пристальные глаза. И по тому, как мгновенно затих и подчинился огромный, как медведь, Саня, и понял, что наш «Папа», несмотря на его внешнее благодушие и бесстрастие, был очень скор на расправу.

Мотыльки летят на огонь. Вроде бы глупо… Но рассуждать об этом еще глупее.

Я так и не узнал загадку этого человека, имеющего непререкаемый авторитет в преступном мире.

Спустя несколько дней после его расстрела нам передали записку из трех слов: «До свидания, господа».

Кто-то из старших сказал, что дядя Миша — сын белого полковника, из дворян, который воевал с красными до конца, а потом ушел не то в Париж, не то в Стамбул.

Да, он не только знал философов, читал Гумилева, но еще и мог вскрыть любой сейф.

«На войне как на войне», так он сам говорил. Что касается отца — белого полковника, так разве кто-нибудь выбирал себе отца?

Были, конечно, и такие, которые отказывались от отцов и даже придумывали себе нарочитые сверхидейные фамилии, но ведь были и такие, которые Родину предавали и, захлебываясь от усердия, служили немцам. Мне скажут — это, мол, разные вещи… Нет, одинаковые! Это — конъюнктурщики, флюгера, и более ничего!

А мне не нравятся русские, которые служат немцам. Но если он прирожденный холуй, и восторженно воспринимает «русиш швайн», тогда все правильно, вопросов нет. Предать отца, потому что он дворянин и кичиться потомственным холопством и безродностью, — это и есть предательство и измена.

А еще я не люблю пустоглазых, «мне абы гроши, да харчи хороши», «на что мне все эти думки и всякая история».

Холую история не нужна. Он хочет заведовать пивным ларьком или лавкой по приему стеклотары, но когда нахапает, будет разыгрывать из себя большого барина. Смотрю я на такую рожу и думаю: исключить бы его из Указа об отмене крепостного права и плетью по хамскому рылу!

Ну, конечно же, мы были опасны… Но эти пустоглазые и безразличные опаснее нас, настолько же опаснее, насколько СПИД опаснее гриппа.

Расправа была тоже разная. Нас, без малого, заживо хоронили, а их садили в их родную среду, хочешь хорошо сидеть, быстро выйти — сотрудничай, поступай в СВП, исправляйся на загорбке у другого и еще торгуй, чем можешь, делай деньги. Ну а торговать пустоглазые любят.

Меня как-то спросили: что же, цацкаться с бандитами, лобызаться с ворами?

Нет, если назвался груздем, полезай в кузов, а что посеял, то и пожал.

Но суд-то направлен на исправление и на возвращение в общество другого человека. А чем исправлять? Рабским трудом, унижением и муками?

Но вспомните… Раб больше всего ненавидит свою работу, он ненавидит труд. Его труд нужен не ему, а кому-то…

Труд — не самоцель, а средство. Человек должен знать, для чего, зачем он трудится, зачем ему это надо, ему лично.

Вот, скажем, старатели на Колыме — это трижды каторга. А как работают! И нет никаких агитаторов, никаких пропагандистов, нет ни конвоя, ни управления.

В чем же дело? Есть цель — квартиры, дачи, машины, ласковое, теплое море и много еще чего-то. Независимость, одним словом, а это и есть свобода. А уж эту самую свободу — каждый по своему уму и по росту своей души применит…

Ну, скажут мне, как приниженно: дачи, машины. А как же высокие идеи?

Высокие идеи не исключают маленьких идей, поскольку человек, как утверждают марксисты, не тень отца Гамлета, а существо материальное.