Хадж во имя дьявола

Потом, спустя время, я понял: если бы я посмотрел, они бы тоже увидели меня. Не знаю, почему, но я в этом уверен: если бы посмотрел — увидели бы они…

Уже зимой, в Магадане, я проходил мимо дверей самого популярного в городе барака-ресторана «Север», и меня окликнули:

— Зайди, Султан зовет!

Длинный узкий зал был набит людьми. Бывшие в командировках офицеры, моряки, освободившиеся, пропивающие проездные деньги (все равно ехать некуда) старатели и еще бог знает кто. А какие были блюда! Много шоколада и спирта. Кто-то в углу тренькал на рояле, и голосом Шульженко пел электрофон. Иногда сюда приходил и пел свои песни вечный колымчанин Вадим Козин. Он был небольшого роста, рыжеватый, с залысинами, а голос имел звучный и сильный. Иногда гремел оркестр, и тогда известкованные балки барака вздрагивали от мощных трубных звуков.

Султан-Гирей сидел в углу у окна. Он, видно, заметил меня через подслеповатое окошко и послал кого-то из своих.

— Садись, выпьем.

— Ты же знаешь, Султан, я не пью.

— Я тоже, — скупо усмехнулся Султан. — Но сегодня случай особенный. — И, подняв стопку, он посмотрел сквозь нее на свет люстры. — Выпьем за упокой души Николы Стального и иже с ним… Эпидемия, скоротечная чесотка, зачесались насмерть.

Много лет спустя я был в зоопарке, в обыкновенном зоопарке, куда ходят с детьми. Я долго стоял у клеток с кошками, разглядывая ловкие, сильные тела и яркие огненные глаза. За львами и тиграми следовали пумы, ягуары, леопарды, а еще дальше — странное взъерошенное существо, похожее и на свинью, и на собаку, — гиена. У нее были полубезумные, мутные глаза с особым, ни с чем несравнимым выражением. И тогда я снова вспомнил Стального и его лицо — такое, какое я видел там, на сопке, в половину бинокля. Но я вспомнил не только его.

У каждого паломника своя Мекка.

2

Я вспомнил большой четырехэтажный дом в Ташкенте. Дом был пуст, окна и двери распахнуты, а стекла, в большинстве, выбиты. В доме ни души, только мы.

Ночью поднимались по шаткой пожарной лестнице на огромный усыпанный шлаком чердак.

В солнечном освещении, в стойкой и яркой зелени окраски, с белым выпуклым орнаментом, разбросанным по всему фасаду, дом казался очень веселым и красивым, а распахнутые окна даже придавали ему некую бесшабашность, как бывает, если сдвинуть набекрень шляпу или выпустить чуб. Но это днем. Ночью же дом был страшен… Окна жутко зияли черной пустотой, а обломки стекол искрились зеленоватыми сполохами. И еще наводил ужас скрип открывающихся и закрывающихся рам — ими играл ветер.

Нас было шестеро путешественников, старшему — четырнадцать, мне — почти столько же, а остальные — двенадцати-тринадцати лет. Сначала был и седьмой — малорослый смуглый татарчонок с очень красивым и печальным лицом. Ему было лет пятнадцать. Однажды на базаре его избили, и он умер спустя двое суток в больнице. Но об этом позже.

На чердаке мы спали потому, что там было много выходов, и можно было быстро исчезнуть, когда происходили облавы, но это случалось редко — слишком много было здесь бродяг, и милиции хватало работы без нас.

Рядом с нами, в соседнем отсеке, поселилась компания воров во главе с сухоньким беззубым старичком со смешной кличкой дядя Ваня-Матаня. На вид хилый и сморщенный, он имел странные глаза. Нет, они не были похожи на глаза гиены, в них была какая-то твердость и уверенность. Казалось, что этот человек знал и умел все. Он мог, например, запросто, не задерживая шага, войти во двор, где на цепи хрипел от злобы огромный волкодав, как будто это был какой-нибудь кролик, которого надо взять за уши. И вдруг волкодав замолкал, поджимал хвост и, скуля, как щенок, тыкался носом в ноги, пока дядя Ваня снимал с него цепь и чуть не волоком тащил к калитке, чтоб выпустить на улицу.

Однажды я спросил его об этом. ОН усмехнулся, а сидящие рядом парни загоготали.

— Я, конечно, вор, сынок… Плохая у меня профессия, но душа у меня твердая. — Он вытащил из стоящего рядом кулька длинную макаронину и продолжил: — Вот видишь, твердая, пока кипятком не обварят, а потом становится похожей на дождевого червя. А вот если это, — он поднял с пола старый заржавленный гвоздь, — его хоть кипятком шпарь, хоть вари, он все равно твердый. Собака это все хорошо чует. — Потом, немножко помолчав, добавил: — А воровать все же не надо, иначе — пропадешь.

— Вы же не пропали, — возразил я.

— А откуда ты знаешь, что не пропал? Руки-ноги есть, думаешь, что цел? Нет, миленький… Но этого ты пока не поймешь, это и мужики матерые не понимают, а я, хотя и понимаю, но уже поздно.

Днем мы, как молодые волчата, рыскали по садам, бахчам, базарам. Главным из них был Алай-базар, средоточие всех чудес. Горы фруктов и сладостей, дыни, арбузы, виноград, персики, стопки пышных и румяных лепешек, горки морковной соломки для плова и колечки нарезанного лука, горки перца, каких-то зерен приправ, пряностей. В стороне продавали густошерстных, с тяжелыми курдюками баранов, верблюдов, птицу, быков и лошадей. А еще были ножи: с закругленными лезвиями и тонкими рукоятками — узбекские; конические, с обложенными серебром рукоятями — туркменские, кривые — бухарские и многое, многое другое…

В толпе ходили вечно пьяные старички-писари, которые могли написать заявление, письмо, прочитать неграмотному, что нужно…

А рядом, в чайхане, шли бои перепелок — бидана. Маленькие свирепые петушки бились насмерть. На них спорили, заключали пари. Здесь можно было купить оружие: наган, маузер, застрявшие еще с гражданской; документы, договориться о чем угодно.

А еще дальше — там, где торговали старыми подковами, замками, ключами и другим неожиданным барахлом, были в ходу терьяк и анаша. В любой из многочисленных подпольных чайхан можно было заказать все, что угодно. Посвященных ждала увешанная кошмами глухая комната без окон, с закрытыми наглухо дверями. Там в шандалах курили шарики с анашой или китайские трубочки с опиумом. Позже я побывал в таких комнатах из чистого любопытства. Ко мне ничего не приставало: ни русско-европейское блаженство, вытекающее из горлышек бездонных бутылок, ни азиатское — обволакивающее дымом курилен.

Я хотел рассказать, что случилось с Аликом Танеевым — тем, седьмым. Его поймали на базаре, когда он стащил с прилавка тюбетейку, а в ней — семь рублей шестьдесят две копейки. Его начали бить… Особо старался краснорожий бородатый молоканин, торговавший медом. Он топтался огромными сапогами на тонких грязных ручонках, ломая кости. Воришку бы убили на месте, но в это время как из-под земли возник милиционер в форме и со свистком.

Форма и свисток для людей Азии страшнее появления самого Иблиса, главы дьяволов, и если еще карандаш и бумага…

— Семь рублей шестьдесят две копейки, — записал милиционер в протокол, а толпа тряслась от страха: взял на карандаш!

Милиционер взглянул на краснорожего:

— А у тебя, милок, сапоги в крови. Членовредительство, а может, и попытка к убийству. Он-то еще ребенок, ему дадут, скажем, год, а тебе восемь — за истязание.

Молоканин попятился:

— Дык, он…

Но милиционер, не слушая, потащил визжащего как свинья торгаша в отделение.

Милиционера знал весь базар. Это был знаменитый Полтора Ивана. Огромный, как слон, и с виду грозный, он был довольно добродушным и очень многого не замечал. Но если дело касалось самосуда или наркотиков, он становился свирепым и беспощадным. Матаня, услышав о нем, одобрительно сказал:

— Полуторка — чеснок, лапу не берет. — А потом, помолчав, еще раз повторил: — Чеснок.[2]

Алик умер на исходе вторых суток, так и не приходя в сознание. С тех пор во мне сохранилась неистребимая ненависть к торгашам. Торгаш — барыга, сволочь, душа из него вон! Так нас осталось шестеро.

У одного — Пети из-под Воронежа — не было ни отца, ни матери. Их раскулачили и сослали, а у сестры было своих трое. Петя был тщедушный и пушистый как одуванчик. На груди у него висела складная иконка-тройничок. Под вечер он раскрывал ее и, глядя серьезными голубыми глазами, долго молился. Он любил поговорить о Боге, об ангелах, знал наизусть множество молитв, постоянно околачивался во дворе русской церкви, а то смиренно просил милостыню.

У второго, Гришки, мать вышла замуж за пожарника, и отчим стал изводить пасынка, попрекая его каждым куском хлеба.

Был еще Талик, самый старший из нас. Он лазил по карманам и был очень скрытным и молчаливым. Еще Сева из Киева и Котик, самый младший из нас и действительно чем-то похожий на толстенького котенка.

… В то утро я проснулся очень рано, оглядел залитый солнцем чердак и толкнул лежащего рядом Котика. Но он не шевельнулся и даже не запищал, как обыкновенно. Я снова толкнул его и тут же вскочил на ноги.

Котик, какой-то белый и вялый, лежал на спине с открытыми мертвыми глазами. Дядя Ваня молча подошел к нему и присел на корточки, осматривая все вокруг. Потом, что-то буркнув, повернул голову мертвого Котика в сторону. На белой детской шее синела странная ранка.

Дядя Ваня откуда-то из-под головы Котика вытащил кусок ваты и долго нюхал ее, раздувая ноздри.

Страшно ругаясь, он вскочил на ноги и бросил подошедшим парням:

— Глист снова появился, помните, я рассказывал?

У меня было сильно развито воображение, оно-то и заставляло меня бегать из родительского дома и путешествовать в поисках приключений. Очень рано, в шесть лет, я начал читать и читал, что называется, взапой. Я настолько входил в текст и смысл книги, что перемешался туда, в то время, когда жили и действовали герои моих книг, становясь одним из них. Процесс чтения вводил меня в состояние медитации, когда внешний мир не существовал. Впрочем, в доме любили книгу все. Отца я видел редко. Он был занят своими делами. Где-то чего-то строил, командовал огромными стройками. И лишь иногда, когда вдруг ночью я слышал из его кабинета звуки рояля, — я понимал, что приехал отец… Это он, о чем-то размышляя, сидел у огромного рояля, как-то механически, но вместе с тем и очень ловко перебирал черно-белые клавиши старого инструмента. Отец вообще был очень странным и таинственным человеком, даже внешне, с его истерзанным шрамами телом, с рубленым шрамом, пересекающим лицо со лба наискось через веко левого глаза, отчего этот глаз не закрывался, даже когда он спал. Он умел смешить многочисленных гостей, оставаясь очень серьезным и даже печальным. Но я никогда не видел его пьяным, не было такого, чтобы он сорвался, повысил голос, и тем более ругался…

С отцом связано еще одно обстоятельство, сыгравшее немалую роль в моей судьбе. Я никогда не пил ничего алкогольного. И не потому, что сдерживал себя, не давая себе расслабиться, а потому что алкоголь как бы лишал меня собственной воли. А дело было так… Я не помню уже в связи с чем, не то это были чьи-то именины, не то еще что-то, в доме собралось много гостей. Человек, наверное, двадцать, не менее. Я как сейчас помню по-медвежьи огромного Пелянцева, Кирпикова с его извечной офицерской выправкой. (Их обоих расстреляли где-то в 38-м году, как и многих других.)

Я сидел во главе стола справа от отца — чинный и торжественный, ибо с раннего детства во мне воспитывали уважение к старшим и умение вести себя за столом. И вдруг я увидел, что всем налили водку в тонкие объемистые рюмки, а стоящая против меня рюмка осталась пуста, о чем я немедля осведомил отца. Он вполне серьезно ответил, что водка горька и неприятна на вкус и что взрослые просто выдумали себе не очень умную привычку пить водку, и он мне не рекомендует ее пить. Но я все же настаивал. Дело в том, что со мной всегда говорили как со взрослым, и для меня не было запретов только на том основании, что я еще мал, не дорос, соплив и т. д. Отец спокойно взял графин и, несмотря на вопросительные взгляды присутствующих и большие глаза матери, налил мне полную рюмку водки. Потом я вместе со всеми поднял свою рюмку, пригубил… и с отвращением поставил на место, поглядывая на то, как морщились люди, проглотив водку. С тех пор это сомнительное и сугубо взрослое удовольствие меня не интересовало. И я даже как-то снисходительно наблюдал за людьми, если они пили.

Конечно, позже я пил водку и разные вина. Но малейшее опьянение сразу же отторгало меня от продолжения…

Однако я далеко ушел от темы, впрочем, надо сказать еще о матери. Что я знал о ней? Что она кончила Смольный институт. Что после революции еще институт Слова, ныне Литературный. Что она свободно владела семью языками, была очень гордой и вспыльчивой женщиной… Но авторитет отца и для нее был также непререкаем. Я никогда не видел и не слышал, чтобы они ссорились, хотя их характеры были очень непохожи, и отец был старше матери на 25 лет. Еще я помню, как однажды в лесу он учил ее стрелять из маузера…

…Итак, книги. Это не только источник информации, как это сейчас говорят, но также источник размышлений и сомнений. Считают, что очень сильна первая любовь. Но и первые сомнения тоже.

Я помню большую оранжевую книгу — силуэты разных зверей, животных, на черном с золотом орнаменте — Маугли. А я представлял, что повторил необычайную судьбу этого мальчика, которого воспитывали волки. Я чувствовал запах пушистой волчьей шубы, слышал разговоры моих собратьев — волчат, присутствовал на заседаниях волчьего парламента. Сочувствовал Вожаку стаи Акеле, а моя черная гладкая кошка казалась мне могучей Багирой. А люди… походили на бандерлогов.

И вдруг в «Пионерской правде» я прочел, что волков надо совершенно безжалостно и систематически истреблять, так как они являются врагами советского животноводства. За волка-самца выплачивается столько-то, за волчицу больше и еще за волчат. Как же так? Советское животноводство — это что-то абстрактное. Мир в то время вообще был наполнен какими-то непонятными словами: наркомтяж, наркомпрос. Я спросил об этом у отца. Он усмехнулся и повез меня в какой-то совхоз. Ну, конечно же, мне нравились маленькие ягнята и телята. Но они были хуже, чем мои волчата, умные и смелые… В жизни было много несоответствий.

Я произвел фурор, спросив на уроке истории, почему расстрелян маленький цесаревич Алексей, и тут же привел везде висящую цитату, что дети де за отцов не отвечают. Но на деле оказалось, что отвечают. У нас работала домработница Нюра, приехавшая из деревни. Я помню, что вечерами мать занималась с ней и к чему-то готовила ее. А потом, когда Нюра хотела поступить в университет, ей ответили, что вузы и втузы для детей рабочих и крестьян, а для детей кулаков — шахты и рудники. Я это помню. А потом возникло дело Павлика Морозова. Он жил здесь же, у нас на Урале. Князь Самвел Мамиконян убил на поединке своего отца, который изменой привел врагов в Армению. Тарас Бульба убил сына-изменника. А здесь тоже предательство. Для меня было все это очень далеко: всякие продразверстки, налоги, зерно. Но я не мог представить, что вдруг я пойду и донесу на отца, чтобы потом — как это я читал в какой-то книге о гражданской войне — он лежал босой, без сапог, расстрелянный где-то у забора. А в школе говорили, что каждый из нас, если что-то узнает, услышит в доме, должен сообщить в пионерскую организацию. Отец не был в школе, в школе была мать, которую вызвали после моего вопроса о цесаревиче. Но говорил со мной отец. Он молча положил на стол карманные часы, открыл их механизм и спросил:

— Ты можешь мне объяснить, как они работают?

Я посмотрел на бесчисленные шестеренки, пружинки и пожал плечами.

— Сейчас не можешь, но если будешь изучать, то со временем сможешь. История в тысячи и миллионы раз сложнее этих часов. Если ты хочешь знать, почему люди поступают каким-то образом, изучай все с начала. Вот Античная история — Рим, Европа. Вот и наша Россия. Изучай. И не задавай никому постороннему вопросы. Сейчас такое время, что спрашиваешь ты, а отвечать буду я. Скажут, что это я научил тебя задавать эти вопросы.

Не говори ни с кем и никогда о политике, это очень опасно: мы с матерью погибнем, и ты останешься один. Ты многое не можешь понять, потому что не знаешь, не все можешь узнать из книг. Спрашивай только сам себя или меня, но никого другого. Ты еще очень молоденький.

Он так и сказал: не маленький, а молоденький.

И я, конечно, замкнулся. А на пионерских сборах появились стриженые тети, которые объяснили, что у всех царских детей были в подчинении казачьи полки, которые бы перевешали всех по их приказу. И поэтому де, чтобы спасти всех от казачьих нагаек и виселицы, так пришлось поступить. Я молчал. Я читал историю казачьего войска. Она тоже была противоречива.

Я задал матери вопрос о Боге. Мать ответила, что Бог, конечно же, есть. Без него ничего быть не может. Но это очень и очень сложный вопрос, и это должен сам для себя решать каждый человек, ни у кого не спрашивая и, главное, ни с кем об этом не говоря. И я пробовал читать многотомную историю религии. А в школе открыто говорили, что Бог — это поповская выдумка и мошенничество…

Но не мог 12—14-летний мальчишка, как Кощей над златом, чахнуть над многотомными сочинениями философов, историков и теософов. Не меньше книг манила улица.

Я бы не сказал, что я был очень коммуникабелен, скорее нет, у меня не было друзей, то есть не то что совсем… В школе я был свой, потому что участвовал во всех мальчишеских бесчинствах и безобразиях, в драки со мной не вступали, прозвав меня психом, потому что после первого же полученного удара я впадал в слепое бешенство и мог бить чем попало и куда попало. И кроме того мне очень нравилось холодное оружие. У меня хранился острый как бритва небольшой кинжальчик, который я обнаружил на дне одного из сундуков у нас в квартире. Много лет спустя я узнал, что это был настоящий дамасский кинжал. Главное крещение пришло с улицы.

Однажды мать отправила меня в театр, в оперу. В то время еще сохранилось правило, что в театр надо идти соответственно одетым, и я помню, как тщательно одевались отец и мать, собираясь в театр. И я был тоже наряжен, отутюжен, и на шее был завязан какой-то бант. Из театра я возвращался один около семи часов вечера. И вдруг недалеко от дома меня остановила целая ватага таких же, как я, по возрасту пацанов. И один тут же, потянув за конец банта, зажал им мой нос.

Этого было достаточно, чтобы я сразу же впал в дикую ярость, начав молотить обидчика обеими руками, ногами, головой. На меня кинулась вся куча. Но тут какая-то неведомая сила расшвыряла нас в разные стороны.

— Так не честно: десять на одного.

Над нами стояли два парня лет по 17, в косоворотках, скрытых под темными френчами, и блестящих высоких сапогах.

— Кто с ним хочет подраться, выходи один на один. Парни присели на бревно… А я остался один в середине круга.

Навстречу мне вышел высокий конопатый мальчишка с торчащими вихрами выцветших волос и толкнул меня в грудь. Он был явно сильнее меня и имел опыт в драках.

Если бы не слепое неистовство, которое появлялось у меня после первого же удара по лицу, я бы получил сполна. Он хотел побить меня позорно и больно, расквасить рожу, пустить краску из носа. А мне хотелось убить его, разорвать на куски, и будь что будет.

И это решило исход сражения. Я, рискуя врезаться лбом в стену дома, ударил его головой в подбородок и обоими кулаками в горло, и он осел. Тогда я сбил его ногой на дорогу и выхватил нож. Нет, я не собирался его зарезать. Я хотел приставить кинжал к горлу, как это делал рыцарь Айвенго, и потребовать сдачи. Но чьи-то руки вмиг вывернули у меня кинжал.

— Ну и волчонок, — проговорил один из парней, рассматривая мой кинжальчик. А потом обвел глазами поредевшую толпу:

— Ну что, кто еще хочет?

— Дай кинжал, — повернулся я к парню.

Парень озадаченно посмотрел на меня, потом на своего товарища и сунул мне кинжал в руки.

— Отчаянный ты, однако. Ну а если бы менты тебя с ножом застали?

— Ну и пусть, — промямлил я, пряча кинжал.

— Смотри не ходи с ним, эти тебя заложат, — проговорил второй, до этого только посматривающий парень.

Я повернулся:

— Продадут? Тогда я их по одному… Парни переглянулись.

— Ты вообще-то откуда? Где живешь?

Мы были в 100 метрах от моего дома. Я показал и пошел домой.

Мать увидела меня всего разодранного, в крови и грязи, пришла в ужас и позвала отца. Он внимательно выслушал меня и повел плечами:

— Все верно. Он дал сдачи.

— Но ведь его могли убить, — причитала мать.

Отец усмехнулся:

— Но его не убили, не искалечили, и вообще — он победил. Разве лицо это то место, о которое должен кто-то чесать кулаки?

Спустя месяц я проходил мимо пивной, и меня кто-то позвал. Я, ранее никогда не заходивший в пивную, зашел. За столом прямо против входа сидели два моих новых знакомых. Те самые парни. На этот раз они были легко одеты — в тапочках, в куртках — и пили пиво. Они кого-то ждали. И наконец один из них — его звали Гошей — сказал:

— Петух не пришел. Давай возьмем пацана, смелый пацан.

— Послушай, пойдем с нами на дело, — откликнулся второй.

Мне это сильно польстило: двое взрослых парней, у одного даже усы, пригласили меня на дело. Какая разница, что это за дело. Главное, что дело. Я кивнул.

А дело было такое. У одного дома мы остановились. Парни переглянулись, потом один из них подставил мне сложенные в замок руки.

— Давай — и снимешь там внутри крюк на дверях.

С этими словами меня подняли к форточке. Я, ни о чем долго не думая, да и некогда было думать, пролез в форточку и, держась за ручку окна, спустился против статуи в рыцарских доспехах.

— Быстрей, — донесся голос с улицы.

И я кинулся к дверям. Двери держал кованый крюк, входивший в толстую петлю, торчащую из стены. Когда я с немалым трудом скинул крючок, снаружи потянули за ручку, и обе половины открылись. Один из парней сразу кинулся внутрь музея. (Да, это был музей.) А второй очень аккуратно закрыл двери и набросил крюк. Я так и не узнал, что они взяли там и зачем приходили, и взял только кольчужную рубашку, и мы скрылись.

А еще спустя дней десять я снова их встретил, и один из них, подмигнув, сунул мне в карман пачку денег:

— Это твоя доля, пацан.