Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты туристка?
– Нет, я живу здесь. Мой муж – испанец.
– О, – с пониманием и некоторым почтением произнес он. – Сколько времени ты в Испании?
– Мало, – призналась я. – Две недели.
– Две недели?! – удивленно округлил черные глаза-маслины бармен. – Ты хорошо говоришь по-испански.
– Нет, – недоверчиво засмеялась я.
– Да-да! Две недели… И ты живешь в нашем пуэбло?
– Нет. Я живу в доме… – слов мне не хватило. Как объяснить, что дом находится за пределами пуэбло? Пауза затянулась, но тут мне в голову пришло решение. Я порылась в сумке в поисках ручки, взяла бумажную салфетку и принялась рисовать:
– Это – пуэбло. Это – дорога. Это – мой дом, очень большой и старый. Понимаешь?
– Ты там живешь? – вытаращился на меня Алехандро. – В темном доме?
– Почему он темный? – удивилась, в свою очередь, я. – Там есть свет.
– Нет, – замотал головой Алехандро и, тщательно подбирая слова, постарался объяснить: – Темный – потому что страшный. Есть одна история…
Я почувствовала, что мое сердце забилось часто-часто в предвкушении какой-то тайны, которая сейчас мне откроется. Страха не было, только горячее желание узнать, что же за история связана с домом. Но Алехандро, раздразнив мое любопытство, тут же и разочаровал:
– …Но я ее не знаю. Я живу здесь мало времени.
– Но что говорят люди об этом доме? – в отчаянии взмолилась я.
– Там никто не хочет жить, – немного подумав, ответил Алехандро. – Говорят, что дом – «esta maldita».
– Что? – не поняла я последнее слово.
– Мальдита, мальдита… Это… э-э-э…
– Алехандро! – сердито окликнула моего собеседника тучная женщина в возрасте и указала на барную стойку. – Работать!
– Извини, – подскочил парень, вспомнив наконец-то о своих обязанностях.
Я понимающе развела руками и улыбнулась.
Алехандро ушел принимать заказы у новых клиентов. Признаться, я ожидала, что он вскоре освободится и вернется продолжить разговор со мной, оборванный, что называется, на самом интересном месте. Но нет, Алехандро, собрав заказы, помахал мне рукой и скрылся на кухне, а его место за барной стойкой заняла окликнувшая его женщина. Я допила кофе и расплатилась с сеньорой. Уже на улице меня осенила идея посмотреть непонятное слово, произнесенное Алехандро, в словарике моего учебника. Я остановилась и, присев для удобства на корточки, извлекла из сумки учебник и торопливо зашелестела страницами. Мальдита, мальдита… Неужели нет? А вот, есть! «Проклятый, проклятая…»
«Говорят, что этот дом – проклятый».
Возвращалась я домой в некотором смятении, не в состоянии отделаться от зловещего смысла последней фразы, сказанной барменом. Дом – проклят. В другой ситуации я бы не придала значения подобным словам, отнесла бы их к местному фольклору и тут же забыла. Но сейчас к этой фразе органично, словно гарнир к основному блюду, вписывались все те шумы и звуки, которые пугали меня. Под соусом намека на некоторую историю, произошедшую в
И только когда я уже почти пришла, мне удалось переключить мысли на другую тему, более оптимистичную и радостную. Я ожидала прихода Любови Федоровны, по которой за время болезни успела изрядно соскучиться. Мне не терпелось показать ей выполненные упражнения и похвалиться тем, что вчера и сегодня я вполне успешно попрактиковалась в языке с местными. Думая о том, что мои успехи доставят ей радость, я с улыбкой на лице открыла дверь и вошла в прихожую.
– Роза, ты здесь? – крикнула я на испанском, подозревая, что домработница все же опередила меня. Но ответа не получила. Вместо этого откуда-то сверху раздался короткий, резко оборванный мелодичный звон, будто кто-то открыл музыкальную шкатулку и тут же, не дав ей разыграться, захлопнул. В этот момент я как раз занесла ногу над первой ступенькой лестницы, но так и замерла с поднятой на весу ногой. Внутри будто кто-то толкнул маятничек моего сердца, до этого отсчитывающий ровный ритм, и он вдруг заходил туда-сюда с удвоенной амплитудой. Господи… «Возьми себя в руки», – приказала я себе и на цыпочках двинулась вверх по лестнице. Но не успела пройти и нескольких ступеней, как меня вновь остановила механическая музыка, на этот раз полившаяся ровно, без запинок, уверенно. Знакомая мне по бессонным ночам мелодия, на этот раз она звучала гораздо громче и ближе. Я вцепилась обеими руками в перила, чувствуя, что мое сердце-маятничек заходило с такой частотой, что вот-вот сорвется, сломается, разобьется. Стиснутая в ледяных объятиях ужаса, я не могла сделать ни шагу – ни назад, чтобы выскочить из этого ужасного дома на улицу, ни вперед, чтобы узнать источник музыки. Не знаю, сколько бы я еще так простояла на лестнице, парализованная страхом, вызванным невинной на первый взгляд мелодией, но в этот момент, словно для того, чтоб уж окончательно меня добить, послышался неторопливый цокот каблуков, будто кто-то осторожно и медленно спускался по лестнице мне навстречу. При этом мелодия стала звучать громче, она плыла ко мне. И когда передо мной на ступени в тусклом свете освещающих лестницу и днем рожков упала блеклая тень, я заорала так громко, как никогда в жизни еще не орала.
И в ответ, синхронно с моим, раздался другой, не менее испуганный женский крик, сопровождающийся грохотом упавшего тяжелого предмета и звоном запрыгавших вниз по ступенькам каких-то шестереночек, колесиков и дисков.
– Сеньор-ра! – женский визг оборвался сердитым окриком, который привел меня в чувство, подобно хорошей пощечине. Замолчав, я подняла глаза и увидела стоявшую несколькими ступенями выше Розу с грозно сдвинутыми бровями и поджатыми губами. Не дав мне опомниться, домработница что-то закричала, сопровождая свою гневную речь активной жестикуляцией. Распаляясь, она голосила все громче и громче, тогда как я, не понимающая из ее быстрой, как стрельба пулемета, речи ни слова, запоздала со своим вступлением и какое-то время слушала женщину молча, растерянно хлопая глазами и непонимающе переводя взгляд со все еще катившихся по ступеням с жалобным звоном шестеренок на какие-то деревянные дощечки, которые домработница без излишних церемоний пнула к моим ногам.
– Роза, что это?!
Я наклонилась, подняла одну из дощечек и какую-то детальку. Пусть и с опозданием, но стала вырисовываться более-менее понятная для меня картина. Роза разбила эту шкатулку… нет, пожалуй, не шкатулку, а часы, напуганная моим неожиданным криком. И теперь вешает вину за угробленные часы на меня. Черта с два! По вине этих часиков я плохо спала несколько ночей, минуту назад чуть не получила разрыв сердца от страха, услышав вновь их музыку, на этот раз в контексте слухов о «проклятости дома». Не знаю, видимо, от пережитого страха, мои мысли засуетились в сумасшедшей панике и выстроились в нелепую комбинацию, что это именно Роза с каким-то злодейским умыслом специально заводила где-то спрятанные часы, чтобы они своей музыкой будили меня по ночам.
– Роза, где ты взяла эти часы?! – закричала я в ответ в попытке перекричать разбушевавшуюся домработницу. Удивительно, она оборвала себя на полуслове и замолчала, вытаращив на меня и без того большие и выпуклые глаза. Пауза затянулась, и я, потеряв терпение, сорвалась на истеричный визг:
– Зачем ты это делала?! Зачем?! Говори, дура!
Конечно, русский, на который я невольно перешла, ей понятен не был, но интонации она прочитала безошибочно и, подбоченясь, вновь ринулась в словесную атаку. Я не отставала, выплескивая на домработницу все свои пережитые страхи, где-то в глубине души, однако, понимая, что женщина совершенно не виновна в моих страхах и просто по стечению обстоятельств попалась мне, что называется, под руку. Так же как и я – ей. Мы, просто воспользовавшись таким поводом, как разбитые часы, выплескивали друг на друга сдерживаемые ранее эмоции. Роза, невзлюбившая меня с самого начала, не могла открыто заявить о своей неприязни ко мне, сейчас ухватилась за возможность вылить на меня ушат словесных помоев, а я, тоже крича в ее адрес отнюдь не нежные слова, избавлялась от пережитого страха.
– Даша, Дашенька, что тут у вас происходит? – неожиданно в нашу горячую словесную баталию, проходящую на двух языках, вклинился удивленный и растерянный голос. Мы разом смолкли, и я, оглянувшись, увидела Любовь Федоровну с книгами в одной руке и мотоциклетным шлемом – в другой. За ее спиной маячил Антонио, который вообще-то должен был бы вернуться домой к вечеру, не раньше. Но, видимо, сегодня закончил все свои дела досрочно.
– Что слючилось, кариньо?
Мы с Розой переглянулись и одновременно заговорили, каждая жалуясь на своем языке. Что говорила, обращаясь целенаправленно к моему мужу и игнорируя учительницу, Роза, понятно мне не было. Я же выбрала своим «адвокатом» Любовь Федоровну:
– Эти часы! С музыкой! Они не давали мне по ночам спать! Будили и пугали! А Антонио говорил, что нет никакой музыки, она мне слышится. Я не знала, что и думать! Понимаете?!
– Понимаю, деточка, успокойся, успокойся.
– Антонио, видишь, не слышалась мне эта музыка, не слышалась!
– Я не понимаю, Даш-ша… – повернулся ко мне муж. – Что ты сказаль?
– Часы! Вот они! – ткнула я пальцем на обломки часового корпуса и, перехватив колючий взгляд домработницы, нервно спросила, обращаясь уже к Любови Федоровне: – Что говорит Роза? Что она говорит моему мужу?
– Роза говорит, что собиралась отнести часы вниз, чтобы вытереть с них пыль. Но когда спускалась с ними по лестнице, услышала дикий крик, от неожиданности выронила их и разбила. Она говорит, что ты, Даша, закричала первая и так громко, что сильно напугала ее.
– Еще бы я не закричала! Вхожу в дом, зову Розу, она не откликается. Думаю, что я одна, и тут слышу эту музыку… И шаги мне навстречу! Как я могла отреагировать? Как бы вы отреагировали на моем месте?! Любовь Федоровна, переведите это Розе и моему мужу!
Преподавательница послушно перевела Антонио и все еще хмурой домработнице, теперь уже жадно прислушивающейся к нашему разговору на русском.
– Даш-ша, это часы! Это только часы, кариньо! Почему ты так напугаль… напугалься, да? – всплеснул руками Антонио, едва дослушав Любовь Федоровну.
– Это не «просто часы», Антонио! Как ты не понимаешь! Музыка из этих часов звучала по ночам, пугая меня, потому что я не знала ее источника! Что я могла думать? Да что угодно! Даже поверить в «проклятость» дома, о которой говорят…
– Деточка, какая «проклятость», что ты! – засмеялась Любовь Федоровна и мягко положила ладонь мне на плечо. Антонио вопросительно посмотрел на учительницу, прося перевести ему мою фразу, и после того, как женщина ему ответила, усмехнулся:
– Кариньо, кто тебе такое сказаль?
– Неважно, – буркнула я.
– Даш-ша, ты не должен верить. Люди – попугаи, я тебе говориль вчера, ты помнишь? – проникновенно глядя мне в глаза, заговорил муж.
Роза вся обратилась в слух нервно, как животное, раздувая ноздри от того, что мы вновь говорили на непонятном ей языке.
– Кариньо, ты усталь. Ты болел, да, ты… как это сказать, трудный неделя, да? Нервиоз. Ты видишь, музыка – это часы. Это не дом, это часы, которые вот, бах, их нет. Понимаешь? Их нет, нет музыка. Пойдем в комнату, кариньо, ты должен отдыхать.
С этими словами Антонио меня обнял и попытался увести.
– Я не хочу отдыхать, я буду заниматься с Любовью Федоровной!
– Деточка, думаю, твой муж прав, ты и в самом деле сильно перенервничала, тебе лучше отдохнуть. Пропустим занятие – ничего страшного, я приду в другой раз.
– Не уходите, пожалуйста!
– Хорошо, деточка, – покладисто, будто разговаривая с тяжелобольной, согласилась Любовь Федоровна и, обращаясь к моему мужу и домработнице, что-то принялась им объяснять. У меня не было сил вслушиваться, чтобы понять. Я всецело доверилась моей учительнице. Антонио, выслушав ее, закивал, а Роза, что-то буркнув, бросила на меня быстрый взгляд и стала спускаться по лестнице.
– Пойдем, Дашенька. Мы поднимемся к тебе, ты приляжешь, Роза принесет кофе…
– Лучше чай! – отозвалась я.
– Роза, не кофе, а чай! – тут же крикнула вслед домработнице Любовь Федоровна. И вновь обратилась ко мне: – Антонио переоденется и тоже поднимется к тебе. Мы немного побудем с тобой, а потом ты будешь отдыхать. Хорошо?
Я покладисто кивнула и уже в комнате спросила у Любови Федоровны:
– А где все же эти часы находились? Почему я слышала их, а Антонио – нет?
– Роза сказала, что убирала салон и услышала мелодию из кладовки, которая находится между кабинетом и спальней. Открыла дверь и обнаружила эти часы. Хотела привести их в порядок – почистить, вытереть пыль, но разбила. Я так думаю, Дашенька, что они стояли себе в кладовке бесхозно. Может быть, были заведены, как будильник, и в определенный час будили тебя музыкой.
– А не могла их Роза заводить?
– Ну что ты, деточка! – засмеялась Любовь Федоровна. – Зачем ей это? Часы и сами могли пойти от какого-то удара, например, опрокинулись на пол.
– Похоже на правду, – вздохнула я. – Когда я будила Антонио, они уже отыгрывали свой музыкальный сет.
– Ну вот! – обрадовалась женщина. – А ты – «проклятый дом, проклятый дом». Ваш дом – замечательный! Уютный, большой, интересный! Кто тебе подобную глупость сказал?
– Так… – потупилась я. – Ходила гулять в поселок, разговорилась в кафе с одним мальчиком…
– Даша, ты опять ходиль в пуэбло? – недовольно спросил вошедший в комнату Антонио. За ним следом молчаливой тенью скользнула Роза, поставила чашку с чаем на трюмо и удалилась.
– Мы же говориль вчера, что я волнуюсь!
– Но я не могу только сидеть дома, Антонио! Я и так несколько дней провела в комнате, когда болела! Ты работаешь, а мне что остается делать?! Тем более что мне нужна практика в языке. Я хочу разговаривать с людьми!
– Но люди говорят много вещи, глюпые вещи! Ты все слушаешь, Даша, и нервни-ча-ишь, да? Я волнуюсь за тебя. Ты болель, плохо спаль раньше. Много нервиоз. Это плохо. Ты долзен отдыхать, спать, кушать, не слушать плохие новости, да? То, что говорят люди, как попугаи. Это плохо, кариньо.
– Плохо, когда я сижу только дома, Антонио! Мне нужно гулять, понимаешь?
– Но есть сад, Даша…
– Антонио, не понимаю, почему тебе не нравится то, что я хожу гулять в пуэбло? Мне нужно выходить из дома!
– Антонио, Дашенька в чем-то права, – мягко вмешалась Любовь Федоровна, и я посмотрела на нее с большой благодарностью.
– И вы тоже по-своему правы, – поспешно добавила она, заметив, что Антонио нахмурился. – Вы правы, когда говорите, что волнуетесь за нашу девочку, потому что она еще плохо знает город, страну, язык. Но лишать ее прогулок тоже нехорошо. Если вы разрешите, я могу составить ей компанию! Вот как раз я хотела попросить у Дашеньки помощи. Дело в том, что мой муж скоро поедет в Россию, где у нас живет дочка, я хотела бы передать ей подарки – купить кое-что из одежды. Дочь моя немного старше Даши, но такая же худенькая и высокая. Мне хотелось бы попросить Дашу сопровождать меня по магазинам, когда я поеду в Барселону за покупками, чтобы выбрать подарки для моей дочери.
Антонио слушал Любовь Федоровну с вниманием, старательно вслушиваясь в русские слова, но, судя по его растерянному выражению лица, многого не понял. Любовь Федоровна повторила ему по-испански, и мой муж, чуть подумав, что-то быстро ответил. Женщина усмехнулась и покачала головой:
– Нет, Антонио, все будет замечательно, не волнуйтесь.
– Хорошо, – после некоторых колебаний ответил он. И обратился ко мне: – Кариньо, ты хочешь ехать в Барселоне? Покупать? Да?
– Конечно! – в восторге ответила я. – Когда?
– Завтра, Дашенька.
– Ура! – закричала я и, не удержавшись, как ребенок, запрыгала на месте от восторга.
– Я зайду за тобой в девять утра, идет? Мы поедем на электричке.
– Это хорошо! – засмеялась я. – Мотоциклов я боюсь.
– Кариньо, я дам тебе деньги. Купишь, что ты хочешь. Подарок, – улыбнулся муж.
– Ой… – растерялась я, не зная, как реагировать. Еще несколько минут назад чувствовала себя напуганной и несчастной, а сейчас – невероятно счастливой. – Спасибо!
Он лишь улыбнулся и ласково, как котенка, потрепал меня по волосам.
– Отдыхай, Даш-ша.
– Я неуставшая, правда. И уже успокоилась. Думаю, что мы не должны пропускать занятие, как вы думаете, Любовь Федоровна?
– Как скажешь, деточка, – улыбнулась преподавательница. Антонио лишь развел руками принимая мое упрямство.
VII
До железнодорожной станции, которая находилась в другом пуэбло, расположенном у подножия горы, мы доехали на автобусе. Купили билеты и в ожидании электрички присели на металлическую, выкрашенную в пожарно-красный цвет лавочку.
– Сколько нам ехать по времени? – поинтересовалась я у Любови Федоровны.
– Чуть больше часа. Выйдем в самом центре и дальше – пешочком по улочкам и магазинчикам, – весело ответила она. Похоже, ее настроение тоже играло как по нотам в предвкушении долгой прогулки. По случаю «парадного выхода» моя спутница сменила будничные джинсы на юбку из тяжелой и, видимо, дорогой материи и приталенный жакет, а кроссовки – на элегантные «лодочки» на невысоком каблуке. Я же не изменила своему джинсово-спортивному стилю, но, увидев Любовь Федоровну в такой красивой и женственной одежде, решила купить себе что-нибудь нарядное, благо муж снабдил меня довольно крупной суммой.
Солнце благословляло нас с безупречно чистого неба, такого высокого и синего, как в южный летний день. И странно было думать, что мой самый нелюбимый месяц в году – ноябрь – может быть таким ярким, теплым, улыбчивым. Я поделилась своими мыслями с Любовью Федоровной, и она засмеялась:
– Даша, во-первых, это лишь начало ноября, потом похолодает. Во-вторых, осень в этом году выдалась аномально теплой, об этом даже по телевизору ежедневно передают.
Подошла электричка, мы вошли в полупустой вагон и заняли места: я – у окна, моя спутница – рядом со мной.
– Любовь Федоровна, а как вы оказались в Испании?
– О, это долгая история… Ну а если коротко, то уехали мы из России в начале девяностых всей семьей – я, муж и дочка, которой тогда было двадцать лет. Наша эмиграция была скорее вынужденной. Мой муж, бывший ученый, после того как перестали платить зарплату в его институте, занялся бизнесом. Поначалу себе в убыток, но постепенно все пошло в гору. И когда мы уже решили, что все пойдет как по маслу, на мужа «наехали» бандюганы. Не помню уже, из-за чего сыр-бор пошел, но мужа обязали выплатить довольно крупную сумму, которой у нас не было, и в довольно сжатый срок. Продали все, что могли, в том числе и квартиру. Она у нас хорошая была, трехкомнатная, в центре, после продажи переехали в «однушку» на окраину. Небольшая часть денег после продажи квартиры и выплаты осталась, но муж опасался за дочку – мало ли что с ней бандиты могут сделать. И принял решение вывезти нас за границу. Почему Испания? Да кто его знает… Методом тыка. Выехать в Испанию тогда было проще. Вот и вся история. Дочка закончила местный университет, но пять лет назад вернулась в Москву. Ну что ж, ее выбор. За это время многое в России поменялось. Три года назад она вышла замуж. Хочу вот передать ей, ее мужу Сереже и внуку Никитке подарочки. Кое-что купила уже, осталось Юльке – дочери – одежду подобрать.
Поделиться книгой: