Драконы

Хэнк оказался длинным костлявым мужиком в больших очках. Из-за очков и глаза его казались большими, но они стали еще больше, когда он увидел маму.

— Это все из-за нелюдей, — сказала она. — Ты ведь знаешь, они вечно болтают. Это они все подстроили, чтобы меня уволить.

Он вроде как ошалел:

— По-моему, вряд ли это кто-то…

— Это правда, это все нелюди подстроили! Правда-правда! Разве они к тебе не подбираются? Неужели ты не поможешь мне, Хэнк?

— Да я не про это говорю. — Судя по голосу, он явно перепугался.

Мне вдруг пришло в голову, что они вовсе не ходили вместе обедать, а просто она загоняла его здесь в угол и несла всю эту белиберду.

Теперь-то мне кажется, именно из-за увольнения у нее и поехала крыша. Раньше она тоже была с причудами, не вполне все дома, но теперь, после увольнения, остался один сплошной Собек.

Она устроила у нас дома что-то вроде святилища для него: накупила пластмассовых крокодильчиков и обклеила их вдоль спины искусственными самоцветами, а хвосты раскрасила позолотой. Как-то ночью я заглянула в ее книжки и обнаружила там этого Собека. Оказалось, это бог в образе крокодила, которому поклонялись в Египте. В общем, древний миф.

— Я видела его, — утверждала она, — в сточной канаве.

— Мам, это крокодилий бог, — сказала я. — А в сточных канавах живут аллигаторы. И вообще это все выдумки, городской фольклор.

Она стала обводить глаза черным на манер египетских жриц. Мне она в таком виде напоминала престарелую фанатку гот-рока.

— Амайя, ты должна ему молиться. Он пытается бороться со злом в нашем мире, но силы может черпать только в наших молитвах.

— Ладно, — сказала я.

Раз уж ее так повело, надо как-то приспосабливаться.

Ну я и приспосабливалась, например когда она на две недели забрала меня из школы, потому что боялась оставаться одна. А то заявила, что одна из моих подружек, Лидия, на самом деле — из этих самых нелюдей. Когда Лидия появлялась у нас, мама взвизгивала и принималась бормотать заклинания. По мне, все это чушь собачья, но я приспособилась и больше Лидию не приглашала. Впрочем, я вообще не очень-то люблю всяких гостей.

Мы и без маминой работы жили вполне сносно. Папа, истинный технарь, которого всякие вымыслы раздражали до ужаса, каждый месяц аккуратно выплачивал алименты и пособие на ребенка — достаточно, чтобы хватало на квартплату, коммунальные расходы и питание, если соблюдать хоть какую-то экономию. В общем, мама могла бы передохнуть и прийти в себя.

— Я пошла работать, когда была моложе тебя, — говорила мама. — Уж отпуск-то я заслужила.

Наверное, она была права. Может, она изжила бы все это, как изжила кучу всяких других навязчивых идей. Вроде той, что в ней воплотилась другая женщина, которую отец прикончил в одной из предыдущих жизней: убежденная в этом, она устраивала ему скандалы и кричала по телефону: «Убийца!» — пока моя мачеха не отключила телефон, как мне потом рассказывали.

Но, торча все время дома, она сошлась с Мирандой и ее дружком Паоло. Миранда приходилась племянницей коменданту дома, так что они жили в одной из квартир бесплатно. Паоло раньше выгуливал собак для жильцов, но одна из этих собак сбежала, и у него с хозяевами возникли какие-то неприятности, я не поняла, какого рода. По-моему, на него подали в суд, но, что они надеялись при этом получить, я понятия не имею. Во всяком случае большую часть времени Миранда с Паоло проводили, сидя на крыльце и куря дешевые сигареты без фильтра. Иногда Миранде удавалось выклянчить немного денег у кого-нибудь из родственников.

Они поверили в Собека.

Миранда решила, что Собек изменит ее судьбу и покажет всем ее братьям и сестрам, всем, кто называл ее бездельницей, что она на самом деле совсем другая. Особенная. Предназначенная для великих свершений, хотя им этого и не понять.

Для Паоло Собек стал чем-то вроде бога-воина, уничтожающего врагов по просьбе своих адептов. Послушать Паоло, так у него было полно врагов, требующих безусловного уничтожения. Он даже предложил другое прозвище для Собека: вместо Собек Творец называть его Собек Разрушитель, хотя это прозвище не прижилось.

В какой-то момент мама решила, что Паоло — это Хэнк, то есть одно из воплощений Хэнка. Вряд ли Миранде это очень понравилось.

Но больше всего они любили разговоры про нелюдей. Нелюди выглядят совсем как люди, но внутри они трухлявые. Они захватили власть над всем миром. Все неприятности в жизни из-за нелюдей. Мама, Миранда и Паоло просто обожали обсуждать, кто из знакомых людей на самом деле — нелюди. Очень увлекательное занятие.

Паоло и Миранда вначале стали называть наш многоквартирный дом Арсиноем, по имени города, к которому Собек был особенно привязан, но потом забыли сложное имя и перешли к названию Крокодилополь. Я тоже называла его так, потому что звучало смешно.

Понимаете, я не знала, что вот так все и начинается. В школе об этом не предупреждают, а по телевизору я смотрю самые что ни на есть неправильные передачи. Даже тот факт, что я постоянно была на нервах из-за того, как они себя ведут и как легко мама раздражается, не заставил меня задуматься.

Мама вместе с Мирандой и Паоло наводнили весь дом блестящими разукрашенными фигурками аллигаторов, однако ничего не менялось, и они принялись искать самого Собека. Для начала они отправились к тому месту, где, по словам мамы, она видела его сквозь решетку. В люк пролезть оказалось невозможно, и они стали бросать ломтики бекона сквозь решетку в темный подвал.

Потом Паоло удалось как-то раздобыть инструмент, чтобы сдвинуть решетку люка, и они то и дело спускались туда и бродили по сырому туннелю, исполненные религиозного рвения. Чаще всего они возвращались грязные и унылые, но пару раз, по их словам, им удавалось заметить то ли хвост, то ли еще что.

Мама всегда замечала его первой, и вскоре он начал с ней разговаривать. Даже приходить к ней. Прокрадываться в спальню, когда она спала. Требовать, чтобы Миранда и Паоло доказали свою преданность ему.

По утрам по всему телу у нее проступали длинные темные ссадины, похожие на следы когтей. Священные отметины верховной жрицы.

Не знаю, как она это делала. Зато знаю почему, даже если она сама об этом не догадывалась. Она боялась утратить последователей культа. Думаю, что рано или поздно они должны были перейти на более высокую ступень поклонения и принести Собеку жертву в обмен на какие-нибудь блага. Вот именно — жертву. То есть меня.

Оснований было множество. Начать с того, что я была под рукой. Меня надо было кормить — а это деньги. К тому же я над ними насмехалась. Когда ко мне приходила моя лучшая подруга Шана, мы заглядывали в их записи и хохотали так, что чуть в штаны не писали. Они записывали туда молитвы вроде: «О Собек, чьим потом питается Нил, обрати этот лотерейный билет, пропитанный нашим потом, в наличные деньги, дабы мы могли отблагодарить тебя должным поклонением».

По-моему, их беспокоило и то, что я способна понять, что все эти молитвенные ритуалы были как-то связаны с сексом. Они закрывались в гостиной для их совершения, а потом выходили оттуда — все потные, взъерошенные и полураздетые. Конечно, Паоло и Миранда после этого смущались при виде меня. В общем, я им не очень нравилась. К тому же, имея в доме ребенка, мама как-то не вполне годилась на роль ясновидящей.

Но окончательным поводом послужило то, о чем мне особенно неприятно писать, хоть это и правда. Они выбрали меня, потому что я оказалась такой тупицей, что поверила им и спустилась в канализационный люк.

Я, конечно, побаивалась их иногда, когда они особенно чудили. Но, видимо, недостаточно сильно побаивалась. Вообще-то, мне казалось, что если я буду в этом участвовать, то, может, они придут в себя. Мама явно ускользала куда-то в иное пространство, и я не знала, как ее удержать, а потому решила просто выждать. Они велели мне молиться Собеку, и я молилась. Они говорили, что скоро все изменится и грядет вознаграждение, и я кивала. В общем, тоска зеленая.

— В этот раз придется тебе спуститься туда вместе с матерью, — сказал Паоло, сдвинув крышку люка. — Я посторожу на всякий случай, вдруг копы появятся.

— Темно-то как.

Стоя у люка, я разглядела только блики на поверхности воды в глубине колодца.

Раньше, когда они спускались в люк, я обычно стояла на стреме. Я стояла на углу переулка, глядя то на отражение уличных фонарей в темной воде, то на проезжавшие машины. Иногда, глядя на воду в глубине колодца, я отвлекалась и думала о другом: о школе, о подружках, о том, как я когда-нибудь поступлю в колледж, а потом в политехнический вуз, — а глаза при этом как бы жили своей жизнью и подшучивали надо мной. Как-то раз мне привиделся хвост, волочившийся по воде. В другой раз вроде бы сверкнули золотисто-желтые глаза размером с теннисные мячи. Я чуть было не окликнула маму, но, пока я разевала рот, видение, чем бы оно ни было вызвано, исчезло.

Как бы то ни было, лезть вниз мне совсем не хотелось.

— Все в порядке, — сказала я Паоло. — Я вполне могу постоять на стреме. Мне не скучно.

Мать рассмеялась и поцеловала меня в лоб:

— Ты права. Скучают только зануды. — Это была одна из ее любимых поговорок.

Паоло схватился за живот:

— У меня что-то с желудком, Амайя. На этот раз лучше тебе пойти с матерью и Мирандой. Может, тебе повезет больше, чем нам. У тебя глаза помоложе.

— Нет уж, — сказала я. — Это дело ваше. Я просто помогаю.

— Ты просто быстренько глянешь, а потом можешь сразу подняться, если тебе совсем не понравится, — сказала мама. — Можешь даже с лестницы не сходить.

Я вздохнула с облегчением — и согласилась. Я очень осторожно встала на четвереньки и опустила ногу в кроссовке до первой ступеньки. Металлическая перекладина оказалась очень скользкой, и я сначала колебалась, но потом все же полезла вниз. Пахло гнилью и тухлым жиром.

— Знаешь, почему мы не можем его увидеть, Амайя? — сказала мама. Позолоченные браслеты звякнули у нее на запястьях. — Для этого нужна девственница.

Миранда наклонилась и откинула волосы у меня с лица:

— Ты ведь у нас девственница, а?

Я отшатнулась от нее, опустившись на несколько ступенек.

— Давай без пошлостей, — сказала я.

Брякнула крышка люка, и наступила полная тьма. Я так завизжала, что даже в горле засвербило.

— Ш-ш-ш, — окликнула меня мама через решетку. — Подожди, пока глаза привыкнут к темноте.

Я поморгала, но, открыв глаза, увидела только слабые блики на мокрых стенах колодца. Я до боли в руках вцепилась в перекладину.

— Откройте! — завопила я изо всех сил. — Мне тут не нравится. Я хочу наверх.

— Ты просто осмотрись, — сказала Миранда. — Видишь что-нибудь? Он там?

Я принялась лихорадочно соображать. Они небось разозлятся, если я спущусь и ничего не увижу. Они собираются держать меня здесь, пока я что-нибудь да разгляжу. Так что чем раньше, тем лучше, правда? Но ведь если я сразу же скажу, что увидела его, они мне не поверят.

— Я вообще ничего не вижу, — сказала я. — Может, вы откроете крышку, тогда я смогу хоть что-то разглядеть.

— Мы не знаем, любит ли Собек свет. — Голос у Паоло был какой-то странный, напряженный.

— Да ведь Собек, по-вашему, бог. Думаете, он боится солнечного света?

— Может, это и не Собек, — сказала Миранда. — Судя по маминым видениям, это может быть один из его священных крокодилов. Он пока еще растет.

— Солнышко, мы тебя там пока оставим, — сказала мама. Голос у нее был заботливый, совсем как у любящей мамочки. Только вот она вовсе не была любящей мамочкой. — Мы вернемся завтра утром, и ты нам расскажешь, что ты там увидела. Тебе предстоит встретиться с богом, детка. Тебе очень повезло.

Я похолодела от ужаса. Я кричала, умоляла, угрожала, но ответа не было, и я наконец сообразила, что меня бросили здесь совсем одну. Они смылись, и оставалось только надеяться, что они действительно придут завтра утром.

Руки у меня до того устали, что я уже и держаться не могла за ступеньку. Я неуверенно спустила ногу вниз и дрожащей рукой ухватилась за следующую перекладину. И тут я оступилась и повисла, но, конечно же, не смогла удержаться ослабевшими руками.

Я свалилась с лестницы в какие-то вонючие помои. Я едва не задохнулась. Я сильно ударилась коленками и ободрала руки до крови.

В темноте что-то шевелилось, словно стучало когтями по стенкам колодца. Вода покрылась рябью.

Собек Пожиратель. Теперь мне было вовсе не до смеха.

Я с трудом поднялась на ноги и, спотыкаясь, кинулась бежать с вытянутыми вперед руками. Я бежала, а сердце стучало, как шаги преследователя, пока я не добралась до поворота и не остановилась, чтобы сообразить, куда двигаться дальше. Я прислонилась к липкой стене и поняла, что поступаю ужасно глупо.

Никаких аллигаторов здесь нет. Разве что крысы. Или целая армия тараканов.

Я потрясла головой и прижала пальцы к глазам. Затем я объявила вслух — очень громко, что никакого крокодильего бога не существует.

— Никаких Собеков не бывает, — сказала я. — Это все равно что Санта-Клаус. Или бука.

Я замолчала, выжидая, не разразит ли меня кто на месте за богохульство, но ничего не случилось. Я перевела дыхание.

Надо было выбраться на сухое место или хотя бы на менее омерзительное, чтобы переждать ночь. Время было узнать нельзя, потому что у моих часов не было подсветки, но наступит же утро, в конце концов. Тогда мама меня выпустит, и уж я ни за что на свете больше не стану им доверять.

С этими мыслями я пошла дальше, загребая ногами и стараясь разглядеть, повышается или понижается уровень воды; по пути я ощупывала стену, чтобы не пропустить какую-нибудь впадину, отверстие или уступ. Все будет в порядке, если я найду, где пристроиться на ночь. Пускай я замерзну, исцарапаюсь и перепачкаюсь в грязи с ног до головы, но все будет в порядке.

И тут мне пришли на память слова мамы и Миранды, перед тем как они загнали меня в эту дыру. Весь этот бред насчет девственницы. Я вспомнила, что единственное, для чего нужны девственницы во всяких таких обрядах, — это для жертвоприношения.

Сердце заколотилось, словно я все еще бегу, и так сильно, что я машинально прижала руку к груди, как будто хотела не дать ему вырваться наружу.

Маменька-то может и вовсе не вернуться за мной. Наверное, она бросила меня здесь умирать.

Чем больше я размышляла над этим, тем больше приходила в ужас, потому что, даже если она вернется, она все равно не выпустит меня отсюда.

Я знала, что мама, при всех ее причудах, вполне способна рассуждать здраво. И по здравом рассуждении она сообразит, что, заперев малолетнюю дочь в канализационном люке на ночь, она обеспечила себе крупные неприятности и единственное, что может ее выручить, — это сделать так, чтобы я вообще не появилась и никому ничего не могла рассказать.

И я поняла, что завтра утром, если она вообще придет, она спросит, говорил ли со мной Собек. Лучше всего вообще не отвечать. Если я скажу, что видела Собека, она пошлет меня назад к нему с новым поручением. Если скажу, что не видела, она скажет, что придется мне еще посидеть в сточном колодце.

Никогда мне отсюда не выбраться.

Эта мысль прилипла ко мне, как зловонная жижа к моей одежде. Я пыталась избавиться от нее, убеждая себя, что есть и другие выходы, но, по мере того как я углублялась в мрачный туннель, веры в это оставалось все меньше. Ноги ломило от усталости, потому что приходилось преодолевать сопротивление воды. Каждый шаг давался мне уже с трудом. Кроссовки промокли и отяжелели от налипшей на них грязи, носки тоже пропитались мерзкой жижей.

Я прошла, казалось, уже несколько миль.

Наконец мои пальцы нащупали край большого отверстия примерно посредине стены. Внутри трубы, похоже, было сухо. Если мне удастся вскарабкаться туда, можно хотя бы передохнуть.

Трижды пыталась я подпрыгнуть и навалиться животом на край трубы, чтобы потом подтянуться туда. На второй попытке я упала, стукнувшись подбородком о металлический край, и плюхнулась задом в воду. Еще миг — и я не выдержу и заплачу.

С третьей попытки мне удалось приземлиться на живот уже внутри трубы. Эхо от удара о металл сопровождалось скребущим звуком когтей. Это крысы, сказала я самой себе. Я все равно устала так, что мне уже было все равно. Все равно, что промокла и покрылась вонючей грязью. Наконец-то можно было не двигаться. Прислонившись головой к изгибу трубы, я закрыла глаза.

Я собиралась всего лишь передохнуть, но на самом деле, несмотря на обстановку, заснула. Должно быть, выдохлась до предела.

Спала я беспокойно. Во сне я увидела мальчика, который обычно сидит рядом со мной на уроках английского и очень мне нравится. Он стоял наверху, над решеткой люка, и смотрел на меня. Я покраснела, но все равно выглядела довольно хорошенькой. Вылитая Спящая красавица.

Он плюнул на меня.

Я отдернула голову и стукнулась щекой о стенку трубы. И проснулась, ощутив мерзкую вонь. Я была все там же.

Меня трясло, хотя на самом деле внизу было едва ли не жарко.

«У тебя лихорадка», — сказала я себе. Уж не заболела ли я на самом деле? Трудно было сосредоточиться. Мысли путались: то я представляла себя в собственной постели, то мне казалось, что из тьмы туннеля на меня наползает какая-то громадная когтистая тварь.

Я услышала шипение.

В ужасе я вскочила и попыталась забиться поглубже в трубу. Кроссовки скребли по металлу.

— Собек? — прошептала я.

Машинально мои губы сложились для дурацкой высокопарной молитвы.

Моего плеча коснулось что-то теплое, словно там, под чешуйчатой кожей, тлели угли. Длинный язык лизнул волосы. У аллигаторов не такие языки. И у крокодилов тоже.