Царство ночи

Роберт Блох

Царство ночи

Глава 1

Солнце на западе умирало, кровь его запятнала закатное небо. Я мог бы стать поэтом, подумал он. Литератором. Нет! Непростительно так растрачивать свои способности. Свой талант. Жизнь писателя коротка, он перестает существовать, когда истлеют книги и истощится память читателей. Бумага вещь хрупкая, она быстро стареет и превращается в пыль; память поедают черви.

Но кто пожирает червей?

Время. Время — вот настоящий враг. Время поглощает червей, бумагу, даже солнце. Время объедает и его самого — понемногу, по кусочку, день за днем.

Каждую ночь оно тихонько гложет его, запертого в мерзкой крошечной клетке. Ее называют палатой, но это самая настоящая клетка. Тюремная камера с зарешеченными окнами, сквозь которые медленно умирающему человеку дозволено смотреть на умирающее солнце.

Они уверяют, что он здесь потому, что нуждается в помощи, а запертая дверь — охрана от других пациентов. Но кто спасет от времени? Ночь за ночью оно продолжает свое дело, не давая уснуть. А кто спасет его от самозваных «защитников»? Ключ ведь у них!

В любую минуту они могут войти и схватить его, — взять все, что осталось после того, как над ним поработало время. Высосать кровь. «Для анализов», говорят они. Неужели его считают таким дураком? Он давно понял, что оказался во власти созданий, которым нужен его жизненный сок, чтобы поддерживать свое существование. Они поменяли черные плащи на белые халаты, и пользуются шприцами, а не собственными клыками, но вампиры остаются вампирами.

Нет, хуже! Ведь они питаются не только кровью, но и мозгами! ЭКТ, электроконвульсивная терапия. Так по-научному называется электрошок. Эти безобидные слова означают, что тебя привязывают к столу и пускают разряды прямо в голову, чтобы сожрать рассудок. Они завладели его телом и поместили в клетку, выжали кровь в стеклянную трубку, а теперь хотят украсть мозги и вставить в машину.

Не вышло! Он еще способен помнить. И думать о будущем. Долгими бессонными ночами здесь, в тесной клетке, он оттачивает каждую деталь своего замысла.

Этот план — само совершенство. Настоящая поэзия, но его нельзя доверить бумаге. «Инструкции для слепых, просьба прочесть внимательно». Нельзя, чтобы они увидели план, нельзя дать им пищу для подозрений. Но он его надежно укрыл. В самом недоступном месте на свете — внутри головы.

Под череп никто не заберется, потому что его охраняет маска под названием «лицо». Оно кривляется, повинуясь их желаниям. Растягивает губы, когда шутят, хмурится при виде чего-то неприятного, принимает подобающее случаю почтительное выражение, когда появляется начальство. У лица еще есть рот, который произносит только то, что ожидают от него врачи, и даже шепотом не проболтается о плане. «Да, доктор, думаю, мне стало намного лучше. Кажется, я уже чувствую себя как раньше, до болезни».

Никого не интересует, что он испытывает на самом деле. Нужно просто говорить то, что доктора хотят услышать. Идеальный пациент: тихий, послушный, демонстрирует явные признаки улучшения. Рот знает, какие слова заставят их поверить в это.

Так он помогает плану осуществиться. Врач доволен. Сестра ни о чем не догадывается. У санитаров ни единой зацепки. Пока лицо сохраняет спокойное выражение, а рот произносит то, что нужно, никто не узнает правду: это просто части маски, за которой скрывается череп, а внутри него…

Внутри хранится все! Переверните голову и хорошенько потрясите, как солдатский вещевой мешок или дамскую сумочку. Что там? Каждый найдет для себя что-нибудь интересное.

Мистика. Гороскоп рекомендует мне не доверять астрологам.

Наука. Орнитология рассказывает о повадках цыпочек.

Беллетристика. Знакомство с порнографией грозит сомнительной связью с литературой.

Философия. Действия говорят за себя громче, чем слова из трех букв.

Он знал, что скажет на все это доктор. То же, что постоянно твердил во время их бесед. «Вы закрываетесь надуманными фразами, как щитом. Вербальные фокусы — механизм защиты. Вы играете словами, чтобы ничего не сказать».

А он чего ждал?

Представим себе, — доктор услышал от пациента, что тот размышляет о некоем Джимми Саво. И что же? Он наверняка даже не запомнил бы имя.

Джимми Саво. Комик, выступал на сцене давным давно. Коротышка, прославившийся пантомимами, за которые его сравнивали с Чаплином. Вроде той сценки, что показывали поздно вечером по телевизору. Джимми Саво исполняет свою знаменитую интерпретацию старой песни «Река, не приближайся к моему порогу».

Все это пришлось бы растолковать доктору. А потом объяснить, почему тщедушный комик заставил думать о серийных убийцах, имена которых стали частью истории.

Да, они настоящие знаменитости. Люди понятия не имеют, кто был президентом Франции полвека назад, но до сих пор вспоминают имя Ландру. Никого не волнует, что Жиль де Рэ воевал бок о бок с Жанной Д’ Арк, зато все знают, что он — тот самый злодей, Синяя Борода. До сих пор гадают, кто скрывался за прозвищем Клевландский мясник. Не так давно газеты подавали как сенсацию очередную теорию о Джеке Потрошителе; утверждали, что он принадлежал к высшей знати Британии.

Ну конечно, принадлежал! В мире, населенном потенциальными жертвами, убийцы составляют подлинную аристократию. Уроки истории: настоящий герой дарует смерть. Не ягненок, а лев стал царем зверей. Для тебя Джимми Саво пел совсем другую песню: «Потрошитель, не приближайся к моей шлюшке».

Ты ведь не скажешь все это доктору. Нет, только не ему, непрошенному целителю, самозабвенному пророку любви к людям. Конечно, мы тоже обожаем их, никто не станет спорить. Но большинство забывает, что «каждый, кто мужчиной был, любимых убивал». Трус — бомбой сверху, тот, кто смел — кинжалом наповал!

Так что слушай внимательно, ты, Доктор. И вы все, короли, императоры, президенты, адмиралы, генералы, главнокомандующие. Внимайте словам несказанным:

«Не убий приказа ради; ради тех, кто направляет руку твою, одевает в форму и дает оружие. Ибо это Фарс и лжеубийство.

Не убий того ради, что случилось между тобой и матерью, отцом, сестрой, братом либо женой твоей. Ибо это Фрейд, и тоже ложь.

Но убей, ибо ты смел. А тот, кто смел, хранит верность своему естеству.

Человеку свойственно стремиться к свободе и ненавидеть оковы. Восставать против несправедливости и лицемерия. Я буду убивать во имя человечества, — ради всех нас, несправедливо и подло запертых в домах призрения, тюрьмах, госпиталях, желтых домах. Я буду убивать во имя тех, кого казнили за мужество, открыто бросивших вызов обществу. Тех, на кого наклеили ярлыки „неполноценных“ и „опасных“. Во имя найденыша, заживо похороненного в приюте, и миллионов умирающих в одиночестве, брошенных в богадельни только за то, что осмелились состариться.

Я верю в принципы демократии. Один человек — один голос. Я голосую против вас, и вам придется учесть мой бюллетень, занести в свои протоколы. Меня узнают и будут помнить. Серийные убийцы становятся знаменитыми.

Просто хвастливые речи? Но ведь я не сказал ни слова. Даже те, кому отведена важная роль в осуществлении плана, не подозревают о его существовании, или о том, что их невольное участие поможет привести в исполнение мой замысел».

«Привести в исполнение…» Какие верные и нужные слова!

Слова отслужили свое.

Наступает ночь. Теперь слова претворятся в дело.

Он не отрываясь смотрел, как корчится в агонии солнце и думал о тех, кто тоже скоро умрет.

Очень скоро.

Глава 2

Наскоро перекусив, Карен возвращалась на работу.

Улицы окутал ядовитый туман. Глаза слезились, но она не жаловалась: над деловой частью Лос-Анжелеса всегда нависает смог. Ну, почти всегда. Ясным днем можно без проблем добраться до своего глазного врача.

Офис Карен располагался в небоскребе, принадлежавшем фирме, которая занимается ссудным бизнесом. Кажется, тысячи таких новеньких зданий выросли по всему городу за последние несколько лет. Если они, не дай Бог, когда-нибудь рухнут наподобие карточного домика, результаты будут такими же, как от нового землетрясения.

Карен относилась к подобным проблемам с тем же спокойным безразличием, что и к смогу: не ее забота. Да и офис принадлежал не ей. Табличка на двери апартаментов, расположенных на десятом этаже, гласила: «Рекламное агентство Сазерленда».

Она открыла дверь, прошла приемную, кивнув девушке, примостившейся за перегородкой. Как и все, кого нанимали для подобной работы, Пегги выбрали за внешность. Красотка с куриными мозгами, выставленная на всеобщее обозрение в стеклянной витрине.

Пегги приветствовала ее улыбкой, предназначенной для сотрудников второго сорта, и нажала на кнопку. На двери без таблички в правом дальнем углу комнаты сухо щелкнул замок. Карен повернула ручку.

Она очутилась в другом мире, который про себя называла «Парк развлечений Сазер-Ленд». Длинный коридор, по которому она сейчас торопливо шагала, казался столбовой дорогой, ведущей в загадочное королевство, скрытое от посторонних глаз.

За широкой двойной обшитой дубом дверью располагался тронный зал всесильного повелителя, его королевского величества Картера Сазерленда Третьего. Одна из странных особенностей интерьера — отсутствие рабочего стола: в царстве большого бизнеса офис без этого презренного атрибута обычного служащего символизировал особое могущество. Современный повелитель нуждался лишь в изящном и роскошном обрамлении для своего бара, интеркома и диктофона. Диктатор — вот истинная роль Сазерленда. Конечно, нынешние короли редко задерживались в своем тронном зале, так что одной из главных тайн «Рекламного агентства Сазерленда и к.» было то, что самый большой кабинет почти всегда пустовал. За четыре года работы Карен видела шефа лишь дважды, а после того, как, полгода назад, во время катания на яхте у него случился сердечный приступ, он не появился ни разу. С тех пор доходы агентства выросли на двадцать процентов, но наверное, это простое совпадение…

Карен прошла мимо обшитых дубом дверей, за которыми располагались помещения, уступавшие по размерам только «тронному залу». Пять кабинетов для пяти ответственных сотрудников, вторых лиц в агентстве. Там, правда, стояли столы, но их, из уважения к должности хозяев, не стали обременять ничем, кроме телефонов. Кипы бумаг скапливались на менее внушительных столах их личных секретарш. Как и шеф, ответственные сотрудники редко появлялись на работе, но секретарши всегда могли связаться с ними, если того требовала работа, или ответить на звонок супруги.

Дальше простирались владения ответственного за работу с прессой, художественного директора и главы отдела текстов, включавшие просторное помещение, где проходили рабочие совещания и встречи. Их кабинеты были самыми маленькими, но здесь всегда кипела работа. Двери редко оставались закрытыми — постоянно появлялись и исчезали работники типографии, художники, торговые представители, простые служащие отделов, курьеры, чтобы передать либо получить очередное указание. Довольно часто деловые обсуждения перемещались и в холл, проход загораживали, но Карен давно научилась преодолевать такие препятствия.

Она завернула за угол, заспешила по узкому коридору, по обе стороны которого рассыпались крохотные кельи без дверей с одним окном, в которых едва умещались шкаф с документами, два стула и стол либо чертежная доска, в зависимости от профессии хозяина комнаты. Довольно убого, но здешние обитатели, — художники-оформители и составители текстов, — вовсе не служили «лицом» агентства. Они всего-навсего создавали то, что поддерживало его на плаву.

Дойдя до конца коридора, Карен вошла в свою комнату-клетку, убрала в стол сумочку, отодвинула подальше телефон и опустилась на стул, внимательно рассматривая подписанный автором и уже утвержденный черно-белый набросок рекламы, которая должна занять целую страницу в журналах мод, перечисленных в приложенной к рисунку записке. Она проглядела замечания и предложенные варианты, перевела взгляд на эскиз и постаралась представить себе, как должна выглядеть законченная работа.

На переднем плане, гордо скрестив руки на обнаженной груди, стоит парень. Растрепанная грива закрывает лоб, вызывающий пристальный взгляд, лихой прищур и тяжелые, словно опухшие веки — намек на то, что юноша «под кайфом». Плотно облегающие тело узкие штаны в полоску, кажется, вот-вот порвутся в паху — еще один легкий намек…

Позади вытянулась девица — худющая, как теперь принято, — костлявые руки на узких бедрах. Длинные прямые волосы свисают как пучки ниток, обрамляя неестественно высокие скулы; узкий разрез рта. Юная ведьмочка, жертва хронического недоедания или собственных амбиций — звездочка из фильма Энди Уорхола.

Между этой парочкой — байк. Не мотоцикл, на них ездят только свиньи-копы, крутые ребята катаются на байках.

Карен отметила про себя этот важный нюанс: полиция плохая, крутые ребята — хорошие. Если придется как-то упомянуть машину, такие моменты нельзя не учитывать. С другой стороны, они рекламируют не мотоциклы, а полосатые штаны, так что лучше отвлечься от всего остального. Она стала просматривать варианты, вычеркивая их один за другим. Хиппово, клево — в прошлом году без набора подобных словечек было не обойтись, но сегодня их никто уже не употребляет. Сегодня юные сибариты видят себя сливками общества, они энергичны, агрессивны. Они говорят об одежде «крутой прикид», их вид должен выражать уверенность в себе, постоянную готовность… Карен потянулась за карандашом и торопливо записала свой вариант: «Всегда готов: прикид для тех, кто крут». Нет никакого смысла описывать товар. Кому нужны просто полосатые штаны? Важно правильно выглядеть. Что это значит? «Вставить всем», «сделать их». Такие распространенные сегодня выражения, казалось, описывают будни публичного дома.

Но в конце-концов, ей-то что? Рекламное агентство и в самом деле обыкновенный бордель, где каждый стремиться подстроиться под изменчивые вкусы юнцов. А она здесь — самая обычная шлюха. Через год модные словечки наверняка станут другими, но ее положение останется неизменным. Если, конечно, она не вырвется отсюда, не займется каким-нибудь честным ремеслом — скажем, проституцией. Ну а пока этого не произошло, нужно на что-то жить самой, нужно поддерживать Брюса, так что лучше не отвлекаться и побыстрее закончить работу.

Раздался звонок. Карен взяла трубку.

«Это ты, любовь моя?»

Голос и манеру общения ее шефа ни с кем не спутаешь.

«Да, мистер Хаскейн».

«Только что звонил Гирнбах. После обеда они собираются обсудить эскиз, к тому времени нужно подготовить текст».

«Я сейчас над ним работаю. Дайте мне еще минут двадцать».

«Отлично! Где будет свидание, у тебя или у меня?»

«Я его принесу к вам, как только закончу».

«Жду с нетерпением. Я пока охлажу шампанское и согрею ложе любви».

Карен оставила последнюю реплику без ответа. Бедняга Хаскейн, ему нельзя не посочувствовать. Толстенький лысоватый коротышка средних лет, обреченный злой судьбой жить в эпоху «конфликта поколений». Сластолюбец, для которого запретны сладости.

И ему наверняка особенно тяжело здесь, где его окружают глянцевые картинки, не позволяющие ни на минуту отвлечься от мысли о недоступных наслаждениях. Картинки вместо реальности. Как он, должно быть, завидует ответственным сотрудникам агентства, их постоянным разъездам по всему миру в поисках экзотического фона для своей рекламы, их финансовым отчетам о недельной командировке в Канны, где требовалось сфотографировать голую модель, — точную копии девицы, изображенной на этом эскизе, — держащую лампочку. Так сложилось разделение труда в их бизнесе: Хаскейн потел над словом, они наслаждались делом. Вот откуда агрессивно-напористый тон общения с сотрудницами.

Интересно, что произойдет, если она когда-нибудь поймает его на слове? Беднягу наверное хватит удар на полдороге к мотелю, где обычно происходят такие свидания. А может, наоборот, он покажет себя с неожиданной стороны…

Но, что гораздо хуже, она сама вполне способна на неожиданные поступки. В конце-концов, когда она в последний раз проходила через приятный ритуал с охлажденным шампанским? Откуда такая уверенность в себе? У нее точно те же проблемы, что у шефа, к которому она относится с такой самонадеянной снисходительностью. Все время продавать секс, и ни разу не купить; все время устраивать чужие свадьбы, но ни разу свою собственную. Правда, когда-то она тоже была невестой. Мисс Карен превратилась в миссис Раймонд. Только вот… Как ее здесь называют за глаза? «Карен, формально замужем».

Пошли они все к черту! Вместе с Эдом Хаскейном и его дурацкими приглашениями «на сеновал». Она сама, наверное, ничем не отличается от него: не старая и не уродина, просто закомплексованная жертва обветшалых моральных норм, которые ей вдолбили в детстве.

Карен потрясла головой и запретила себе праздные мысли. Повернулась к столу, заправила три чистых листа бумаги и копирку в портативную пишущую машинку. Следующие двадцать минут она полностью посвятила ухмыляющемуся полуголому парню и его растрепанной подружке, изо всех сил борясь с желанием поменять заголовок своего сочинения на более подходящий: «Я — Тарзан, ты — Джейн».

Электрическая машинка тихонько жужжала, Карен вполголоса произносила отдельные предложения вслух; наконец, бумагу украсил сногсшибательный образчик прозы, в котором воздавалось должное несравненным достоинствам полосатых штанов, содержащий полный набор правильных фраз, составленных наикрутейшим образом.

Карен выдернула листы из машинки, бросила третий экземпляр в ящик стола, прикрепила остальные к эскизу. Торопливо встала, чтобы выйти из комнаты, и тут снова зазвонил телефон.

Она вернулась к столу, подняла трубку.

«Миссис Карен Раймонд?»

«Да, я слушаю».

«Извините, одну минутку».

Подошел кто-то другой, она выслушала все, что он сообщил, сказала «да», и снова «да, конечно», а потом «большое спасибо». Она говорила спокойно, ее голос ни разу не сорвался.

Но когда их наконец разъединили, едва не уронила трубку, так тряслась рука.

Путь по длинному коридору к комнате шефа казался мучительно трудным, словно она плыла под водой, а когда наконец подошла к двери кабинета, с трудом повернула ручку, потому что дрожь так и не унялась.

И все же она вошла в комнату, сумела промямлить несколько стандартных фраз, чтобы как-то поддержать разговор о тексте рекламы.

Голос шефа словно доносился издалека, черты его полного лица расплывались и казались уродливо искаженными, словно у жирной рыбы, лениво плескавшейся за толстым стеклом аквариума. Кажется, текст ему понравился, он распорядился его перепечатать, чтобы показать клиенту сегодня вечером. Он спрашивал, не хочет ли она остаться, поприсутствовать на совещании на всякий случай, вдруг там предложат какие-то изменения?

Карен тонула, в третий раз ее затягивало на самое дно, но в последнее мгновение она сумела вырваться, и судорожно втянула в себя воздух.

Хаскейн нахмурился: «Да что с тобой такое?»

«Если можно, я пропущу встречу. Я хочу сегодня уйти пораньше».

«Что, голова разболелась?»

«Да». Карен задыхалась.

«О’кей. Думаю, там никаких проблем не возникнет. Беги скорей».

«Спасибо». Карен благодарно улыбнулась, и поспешила уйти.

Если бы можно было сказать правду, поделиться с ним!

Но ей совсем не хотелось увидеть выражение лица шефа, когда он услышит: «Простите, мне нужно как можно быстрее добраться до Топанга Каньон. Только что звонили из психиатрической лечебницы: наверное, мужа сегодня выпишут».

Глава 3

Если верить ныне покойному Эдгару Кейсу, часть суши, известную как Южная Калифорния, скоро поглотит океан.

Карен никогда не принимала всерьез это мрачное предсказание, точно так же, как не думала о других угрозах, — смоге, землетрясении, — но теперь она не была уверена ни в чем. Она мчалась по Голливудской автостраде и ей казалось, что пророчество уже сбылось, потому что все снова погрузилось под воду. Справа, покачиваясь, проплывали высокие холмы, слева нависала мерцающая громада небоскреба, а дорога впереди сливалась в неясное бледное пятно, окруженное черным ореолом.

Только скорость, с которой машина неслась вперед, доказывала, что ее все еще окружает не толща воды, а воздух. Карен сделала несколько быстрых вдохов, пытаясь рассеять туман, окутавший голову. В таком состоянии лучше свернуть на обочину или по крайней мере съехать с шоссе. Да, но ей надо спешить. Если Брюса сегодня все-таки выпустят, дорога каждая секунда.

Если Брюса выпустят…

Дорога впереди разветвлялась, и Карен свернула направо, добравшись до автострады. К середине дня движение становилось интенсивнее, мимо проезжало все больше машин, и она заставила себя сосредоточиться. Мир вокруг вновь обрел четкие очертания, но рассудок все еще окутывала пелена, Мысли о прошлом не давали покоя ни на минуту. Словно кто-то быстро прокручивал перед глазами всю жизнь, эпизод за эпизодом.

Эпизод за эпизодом… Что ей вспоминать? Жила-была девочка. Мама и папа водили ее в Диснейленд. Но мама и папа умерли, а девочка вдруг стала высокой длинноногой блондинкой, которая жила в университетском общежитии и училась на факультете журналистики. Карен попыталась воскресить в памяти студенческий городок, но рассудок снова захлестнули волны, скрыв воспоминания юности.

Потом появился Брюс. Он неторопливо подошел, и они, взявшись за руки, медленно двинулись вперед, с трудом преодолевая напор воды, затопившей ее мозг. Изо рта то и дело вырывались маленькие веселые пузырьки смеха, потом их губы на несколько мгновений слились в поцелуе, — всего на несколько мгновений… И вот она снова одна, работает в агентстве и на сей раз старается слиться с окружающей средой, потому что главное — не гнать волну, а дальше…