Знак земли: Собрание стихотворений

Гуси летят на север. Я слышу свист крыльев. Белые-белые ночи заснуть не дают. Гуси летят на север. То солнцем, то снежной пылью Тундра гусей встречает. Ручьи поют. Гуси летят на север. В глухую ночь на пригорок Я и моя бессонница вместе взошли. Слышен далекий гогот, весенние разговоры Птиц, разбудивших зимний уют земли. Верно, весна над озером льды оттерла, Травы оттаяли, чтобы принять косяк? Утро трубит в рога в длинных птичьих горлах, Снегом гусиных крыл занесло ивняк. Гуси летят на север. И кровь к глазам приливает. Слезы? Восторг? Но ведь это всего лишь май! Гуси летят на север. И снова во мне живая Жажда лететь путями весенних стай. Ноздри мои раздулись. Я слышу, как пахнет пьяно – Жизнью непобедимой – весна, трава. Белая ночь на исходе. Жутко, прекрасно, странно Жить на земле, проснувшейся едва-едва. 1937

САД ВО ВРЕМЯ ГРОЗЫ

Лишь издали возникнет свист И разорвет ядро, Сначала затрепещет лист, Привставши на ребро. Как будто дерево спешит Узнать, как рыболов, Откуда ветер, что шуршит Среди его суков. И только ветер массой всей Потоком хлынет в сад, Взъерошась, сборищем ершей Деревья в нем висят. Отхлынет грозовой поток, Замечутся листки – И на дорожку, на песок, Свистя, летят жучки. Трехсантиметровый дракон, Зародыш мотылька, Висит, паденьем оглушен, На лапке стебелька. А дерево, как щедрый дед, Трясет, как из мешка – Чего-чего в нем только нет – Чижей, червей, сверчка! Но зашумит девятый вал Грозы. И туча в сад Вдруг рухнет, будто наповал Сразил ее заряд. Деревья глухо зашипят. Померкнет летний час. Стволы шатнутся, заскрипят, Волнуясь, горячась. В порывах ливня, в облаках – Как бы взрывая хлябь – Стволы в мозолях, в трухляках, Пять тысяч страшных лап Сорвутся с места всей стеной. И, корчась, каждый ствол Как бы прощается с землей, Где сок тянул и цвел. Грачи, как черные платки, Закружатся в дыму. Орут грачи, трещат суки Вразброд, по одному. И, наконец, столетний дуб, Как сердце из ствола, Вдруг совку выпустит из губ Огромного дупла. Она заухает, как черт, Сквозь ливень, гром и скрип. Она завертится, как черт, Среди бегущих лип. Гроза как бы весёлкой бьет, И сад опарой взбух. Он из квашни как тесто прет, Он буйствует за двух! Живые дрожжи бродят в нем, Он весь, он весь пропах Грибною плесенью, хвощом, Корою в трухляках. 1938

В ТАКУЮ НОЧЬ

Я буду тих. Я не скажу ни слова В ночном лесу. Я знаю, что с небес Вдруг засияет, полыхнет пунцовой Рогатою звездою, глянет в лес Лучащееся трепетное диво – Сквозь буйные, сквозь лиственные гривы. И грянет час. И вот вокруг меня Деревья, в бликах дикого огня, Закружатся. Река взлетит на воздух. Зверье покинет норы, птицы – гнезда, Завоет выпь, займутся глухари, Лосось, взъярясь, ударит на быри. Всклубится воздух пляшущею мошкой, Жуками, бабочками, стрекозой. Цветки на длинных кривоватых ножках Вдруг – взапуски, как будто бы грозой Гонимые. Волк ляскнет за кустами. Лужок кишит ужами и кротами. И вот тогда-то, – только по ноге Уж проползет и ласково свернется У сапога, как будто бы в куге Среди болот, лишь тусклой позолотцей Сияет узкий трехугольный лоб, – Я вспомню всё, что вспомниться могло б. Я вспомню страх лесного населенья, Что пряталось, что уходило в глубь Лесных кварталов, чуть заслышит пенье Иль даже звук, срывающийся с губ Охотника. Я вспомню дупла, норы, Весь их пугливый осторожный норов. И вспомнив всё, я протяну ладонь К звезде пунцовой, чтобы опустилась, Как бабочка, чтобы ее огонь Зажать в руке, как дар, как знак, как милость Счастливой жизни. Ведь теперь навек Мы связаны: и зверь и человек. Еще в его повадках – ощущенье Прошедшего. Еще его спина Чуть выгнута. До умоисступленья Он борется с собою. Седина, Как щетка, приподнялась на загорбке. Он весь еще чужой, ночной и робкий. Украдкой он приблизится ко мне. И страха нет. И ткнулся мокрым носом В мои колени. Лежа на спине, Младенчески, щенком-молокососом, Вдруг победив свою лесную сыть, Старается притворно укусить. Сопят ежи в своих колючих шапках, Куница вниз по дереву спешит; И лягушонок на утиных лапках Среди травы доверчиво шуршит. И, окруженный мирным населеньем, Я чувствую укрывшихся оленей. Они вон там на взлобке, на юру, Стригут ушами. И теленок в пятнах, Весь в белом крапе, трется об кору Шершавой елки. Просто и понятно Мать, опахнув теплом и молоком, Слегка коснется пальцев языком. И я пойму: стоит такая ночь, Когда никак нельзя без дружелюбья! Час гонит страх и суеверье прочь. Зверь покидает лазы, норы, глуби Своих родных приветливых лесов. Зверь верит мне. Зверь верить нам готов. 1939

ЛЕСНИК

Отнерестилась щука в бочагах. Лесник лежит в болотных сапогах В некрашеном гробу, как будто в лодке. Он бородат, с широким лысым лбом. Он подпоясан мягким пояском Поверх сарпинковой косоворотки. Ему, наверно, восемьдесят лет – А впрочем, это был веселый дед, Неутомимый, крепкого закала. Он, кажется, и вырос здесь в дубах. Лесное солнце на его губах С младенческого возраста играло. С годами крепло странное родство. Лес, как наставник, пестовал его. Он был лесным пропитан до отказа. Лес, будто воздух, просочился в кровь. Лес зеленил глаза, ерошил бровь, Подсказывал ему слова и фразы. Он весь, как есть, признался леснику: Он наклонял его к боровику, Показывал ему, как вьются гнезда. Все дупла, норы, лазы, тайники Ежи, лисицы, зайцы, барсуки Ему открыли рано или поздно. Он научился ночью, как сова, Когда железной делалась листва, Ширять в кварталах возле черных речек И выть по-волчьи, чтобы материк, Откликнувшись, зашастал напрямик На грубый вой, на зов нечеловечий. Шли весны, зимы. Зарождался лист, В курчавых травах поднимался свист Злых комаров, назойливого гнуса. Лист умирал, чернел, перегорал, Леса, как солью, иней осыпал – И с гоготом на юг тянулись гуси. Сначала – яйца, а потом птенцы – А к осени то самки, то самцы Приветливые гнезда покидали. Волчица на болоте в камышах Волчат кормила. В прудовых ковшах Мальки линей, как молнии, мелькали. Дубы взрослели, ширились, росли. Мужала молодь. Теплый пар земли Дыханьем жизни наполнял лощины. А на тропинках – косточки, крыло, Останки птицы. Белое весло Лопатки волчьей. Труп сухой осины. Зверье умеет скрытно умереть, Чтобы никто не видел. Жизнь и смерть В лесу – как неразлучные подруги. Из мертвых листьев прет побег живой. Всё скрыто жизнью, как густой травой, Зеленой сеткой из ростков упругих. И лес ему лишь жизнь преподносил, Горячую, исполненную сил И буйного брожения, и соков. И мне всегда казалось, что лесник – Не человек, не просто лишь старик, А, словно лес, не знает наших сроков. И вдруг – конец! Но как поверить мне, Что он погиб так просто, в полынье, Что он был после найден рыбаками? В избе смолою пахнет. Над столом Блестит ружье начищенным стволом И спусковой скобою, и курками. Лягавый пес, пятнистый, в завитках, Умно глядит, как будто ждет в сенцах, Когда ж хозяин кликнет на прогулку. Вдова-старуха, вся черным-черна, Усевшись, в полушалке, у окна Ревет навзрыд и причитает гулко. Не верится, что завтра на плечах Сородичей, с оркестром, в кумачах, Он поплывет на сельское кладбище, Где гомозятся первые грачи, Где бледно-желтым пламенем свечи Пылает куст, где первый зяблик свищет. Так это смерть? Еще позавчера Мы с ним вдвоем сидели у костра. Лес вспыхивал. Стволы стояли в лужах. Копилась ночь в оврагах и ярах. Весна теплом дышала на буграх Среди безлистых сучьев неуклюжих. Старик сидел, пригорбясь, весь в огне, Весь в отсветах. И он казался мне Дремучим, странным сердцем этой ночи. Казалось мне: он может, знает всё. Лишь подмигнет – и скрытное зверье Появится из-за кустов и кочек. Лишь подмигнет – и двинутся стволы, Лишь улыбнется – и не станет мглы: Ночь зашипит, заплещет глухарями. Захочет он – и тут же на виду Глухарь, как шишку, дикую звезду Сорвет в глубоком небе над ярами. И к нам в костер опустится звезда, Застонет филин, зашумит вода, Забрешет лес, завоет волк в чащобах. И вдруг – конец! И завтра желтый ком Сырой земли, как будто кулаком, Ударит по дощатой крышке гроба. Прощай, мой друг! Пускай в сырых горстях Лесной могилы твой сгниет костяк, Пускай ты станешь почвой, черноземом! Земля не принимает смерти, нет! Ты пустишь корни, ты увидишь свет Среди берез и молодых черемух. Как юный дуб ты будешь снова жить, Листвой шуршать и с летним днем дружить В своем особенном древесном счастьи. Земля не принимает смерти, нет! Погибнет дуб – возникнет бересклет, Чтоб времени и жизни не кончаться! Июль 1939

НА ЛУЖАЙКЕ ПРИ СВЕТЕ МЕСЯЦА

Фарфоровый месяц Пылает на елке. Вскарабкалась жаба На мокрый лопух. Деревья смешали Листву и иголки, Одетые в тонкий Сияющий пух. Здесь елки, здесь сосны, Березы, осины Замкнули лужайку В тугое кольцо. Здесь дуб поднимает Под гром соловьиный Огромное, В смушках зеленых, Лицо. Он крепко стоит На ноге деревянной, Обутой в сапог Из цветистой коры. В чулках полосатых У вод оловянных Березы вдыхают Речные пары. Босою ногою, В наростах и шрамах, Сосна упирается В плюшевый мох И вот шевелит Под землею корнями. Их скрючило, Каждый разбух и промок. Лужайка сбегает К дымящейся речке. Весь берег в широких Зеленых ножах. Камыш поднимает Высокие свечки. И вспучилась тина, Как хлеб на дрожжах. И смотрит из тины Носатое рыло, Зубастая щука, Столетняя тварь. Ей видно, как филин, Самец пестрокрылый, Над нею затеплил Свой взгляд, как янтарь. Деревья склоняются Нежно друг к другу. Все ветви смешались. Все ветви сплелись. Вот ветер подул. Вот качнулись упруго. Вот сдвинулись с места. И вот – понеслись. Мотается филин На шаткой сосне, Подпрыгнула щука От удивленья. Катается месяц В зеленой волне Листвы и иголок, Как мяч от паденья. Деревья несутся. Лишь скрип, трескотня Стоят на лужайке. Расквакалась жаба. На дудке зеленой, Звеня и маня, Гремит соловей, Чтобы ночь не спала бы. Качаются ветви, По воздуху хлещут. Дубовые Громко Стучат сапоги. Хотел было Высунуть морду Подлещик, Да камнем на дно, Где не видно ни зги. Меня ж не пугают Ни щука, Ни филин, Ни пляска деревьев! К лужайке пристав, Я вытащил лодку Из огненных лилий, Из сетки речных Перепутанных трав. Я в дружбе давнишней С лужайкой, С березой. Всем сердцем я дружен С полночной рекой, Стою на лужайке – И месяц, чуть розов, Приветственно пляшет Над правой рукой. 1938

ВЕТЕР В ЛУГАХ

Вот к свету поднялся на тоненькой лапке, На длинной кривящейся ножке, Цветок в фиолетовой плисовой шапке, Осыпанной огненной крошкой. Он к солнцу тянулся, на цыпочки встав. И тысячи жизней зеленых, Весь мир, населенный несметицей трав, Тянулся к лучам отдаленным, Несметными лапками шевеля, – Весь луг, вся как есть луговая земля. Тут утренний вечер сквозь узкую скважину Сложенных колечком мальчишеских губ Вдруг дунул в луга, в их веселую глубь – По шапкам, по плису головок разряженных. И взапуски к солнцу пустилась трава. И дуги бегущих цветков Сшибали друг друга. И, как рукава, Мотались перья листков. Со склона течет и взбегает на склон, Шумит населенье лугов. А солнце вскарабкалось выше на клен, Подпрыгнуло до облаков. И подало знак, чтобы ветер затих. И утро в лугах распустилось, Где травы, качаясь на лапках кривых, Его принимали, как милость. 1938

II

МОРСКОЙ ВЕТЕР

Море жужжит, с разбега Прыгнув на ребра скал, И, покрываясь снегом, Катит обратный вал. Весь он одет в стеклярус, В тонкий зеркальный дым. Море колышет парус За меловым, кривым, Мечущимся в растворах Неба и черных вод, Чаячьих крыл узором. Вот и другая чайка С первой рядком плывет, Будто бы пены сгусток, Будто душа воды. Вот их собралась стайка, И в меловых, седых Крыльях с какой-то грустью Дышит волна морская. На берегу старуха, Сгорбленная, седая. Ветру спина покорна, – Линия та же в ней, Что в этих волнах черных, В крыльях летящих птиц. Шамкает что-то глухо, Руки длинней ветвей. Гнется от ветра вся, Будто лоза морская. Кажется, наземь, ниц Вдруг упадет от норда. Ветер летит, рося Пылью сырой по гордым Темным ее щекам, Волны кладет к ногам. В скалах, на первый взгляд, Жизни – как не бывало. Как в столбняке, стоят Каменные увалы. И над дыханьем вод, И над полетом чаек Лишь подпирают свод Каменными плечами. Впрочем, вглядись – и вот: Травы текут по склонам, Елка вершину гнет; Каменный поворот Круглым и наклоненным Скатом бежит к воде. Значит, и здесь всё то же Дышит, как и везде, Чувством одним, похожим На колыханье вод, Птичьи седые крылья… Море обходит вброд Гальку, сосет, плюет В камень зеленой пылью… Девушки вышли – что? – В шубках своих оленьих. Может быть, черный шторм Чувствуется поморкой? Может быть, в исступленьи Скоро взлетит волна? Кутаясь, смотрит зорко, Ветер раздул шубейки. Всюду вода одна, И ручейки, как змейки, Вьются у башмаков. В криках гагар, нырков, Чаек окрест темнеет. Лишь деревянный крест Остановился, взлез Вверх на глядень гранитный. Да огоньки теплеют Древнего становища, Что бородатый, скрытный Вырубил старовер. Чаячьи крылья свищут, Море взлетает вверх. Девушки вышли – что? Вышла старуха – что? Скоро, наверно, шторм Грянет своей басовой Толстой грудной струной. Жены, невесты, вдовы Кверху ползут толпой Между нагорных гнезд, Чтоб посмотреть на море. Ветер вздувает юбки, Ветер срывает шубки, Плещет рыбацким горем. Мир потемнел. Исчез Парус. В ушах одышка Пляшущих вод. Как лес, Мрачно, в зубцах чернильных, Перемещаясь, дышит Море. Там, вдалеке, В ширях тысячемильных, Братья, мужья, отцы Борются с дикой пляской Неба и водных круч. С болью, с надеждой, с лаской, Между гагар и туч, Там, высоко на скалах, Девушки и старуха Ждут их, родных, усталых. В избах тепло и сухо… Вот я среди поморок, Среди потемневших лиц, Среди бесноватых птиц, Встал, как охотник, зорок. Ветер сбивает шапку, Ветер берет в охапку. С ветром борюсь и вижу Каменный берег рыжий, Кипень шальной воды… Что ж, я дождусь звезды! Что ж, я тогда услышу Сердце морской страны, Вольное сердцебиенье Чаек, людей, волны! Руки сцепивши, пенье Женщины завели. Ветер относит, тушит Их голоса вдали. Море жужжит всё глуше… Жду, чтобы ночь звездой Ахнула над головой. 1937

АВГУСТ

Потеплели огурцы В их зеленой пирамиде. Суетятся продавцы, Покупателя завидев. Зачерпнув отменный плод, Как врачи, стучат в цветистый Бородавчатый живот: Тот ли самый? Не зернист ли? И когда от огурцов, Посреди колес горбатых, От веселья продавцов, Голосистых, языкатых, Мелковатою трусцой Отплывает покупатель, Налетает на него Петушиный, здоровенный, Пламенный и вдохновенный, Праздничный, как торжество, Гам колхозного базара. Пунцовеют щеки свеклы, Все в крови подземных соков. Вьется кверху корешок, Как китайская косица, А мячи пунцовых щек Кроет черная землица. В золотой орде телег, Посреди коней, оглобель И гогочущих гусей, Белоперых будто снег, Слышен крик кровавозобых Индюшат и визг свиней. Сегодня ты готов, борщок Из первой свеклы, из капусты, Где жирный золотой глазок Сияет, где ветвится кустик Укропа! Мирный огород, Собравшийся в тарелке этой, Тобою выращен, народ, Под шапкой солнечного лета! Спасибо вам, благодарю Тех, что пололи, поливали, Будили песнями зарю И солнце с песней провожали! 1938

ПОКОЙНИЦА

В саду за чаем как-то в знойный день Старушка-тетка, не окончив фразы И поглядев на пыльную сирень, Склонилась набок, повалила вазу, Рассыпала печенье, поползла Куда-то вниз, под стол, к лохматой шавке. Не помогли ни фельдшер, ни игла, Ни камфара, ни грелки, ни пиявки. Почти что не касаясь половиц, Поблескивавших полосою жгучей, Монашки с чинным выраженьем лиц, Однако походившие на щучек, Откуда-то приплыли, чтоб убрать Покойницу. И разбитная Фекла Зачем-то стала в зальце протирать Полы и замутившиеся стекла. Читать псалтырь явился сын дьячка, Семинарист в цветной косоворотке. С достоинством, немного свысока Всех оглядев, он выпил рюмку водки. И все в дому истошным шепотком Заговорили; только из гостиной Глухой басок, как отдаленный гром, Зарокотал с гнусавостью козлиной. Мне было восемь или девять лет, И я о смерти слышал очень мало. Церковный запах ладана и свет Дрожащих свечек – всё меня пугало. А табакерка с розовым цветком И тетушкин ореховый очешник, Забытые на столике ночном В ее существовании неспешном, Меня вогнали в ужас, потрясли. Я рано лег. Я не простился с теткой. Я спал недолго. С кашлем, с хрипом шли Часы над головою. Вдруг короткий Удар отдался в рамах. И гроза Накрыла дом. Все спали. Дом как вымер. Но я проснулся и, открыв глаза, Следил за всполохами грозовыми. Прислушавшись, я различил и бас Семинариста. И в одной сорочке Решил проститься с теткою сейчас – Немедленно – сейчас же, без отсрочки. Я распахнул гостиную. В тепле (Там пахло воском, ладаном) старушка Среди свечей лежала на столе. Я видел нос, привыкнувший к понюшкам, Казавшийся прозрачным. Все черты Обуглились. Лицо казалось острым. И длинный стол в свечах средь темноты Всплывал, сиял, как освещенный остров. И в сизых кольцах слипшихся волос Семинарист, вспотевший в душном зальце, Вдруг пробасил: «Уж если довелось Вам заглянуть, то я б не отказался Проветриться. Я скоро возвращусь, Лишь покурю. Мне нужен миг единый!» И вдруг ушел. А я, мальчишка, трус, Один остался в сумрачной гостиной. Я бормотал Давидовы псалмы, Храбрился, притворялся, что не трушу, А за стеной, среди садовой тьмы, Гроза рыдала в яблонях и грушах. В порывах ветра форточки тряслись И обдавали свежестью и палом. Трещали свечи. Язычки вились, Мотались, танцевали как попало. Казалось, этот деревянный дом Вдруг окунули в черное бучило. Вода клокочет, ходит за окном, Как в бочке хмель, как сусло, как бродило. И грянуло. И полетел псалтырь Со столика. И загудело в рамах, Когда над крышей расколола мир Ночной грозы чудовищная гамма. И распахнуло окна. И, в упор Дохнув на свечи черной мокрой пылью, Ворвалась ночь. И страх, и всякий вздор Дрожащего мальчишку обступили. Вся сказочная нечисть из углов Вдруг поползла, как в гоголевском «Вие». Покойница из светлых рукавов Вдруг выпростала руки восковые. Взыграл ли ветер, кофту шевельнув, – Покойница, казалось, оживала. Задравши нос, кривящийся, как клюв, Порозовела, палец приподняла… Не помню, закричал я или нет, Очнулся я опять в своей постели. Струила лампа мирный теплый свет. Вокруг меня домашние сидели. Гроза утихла. Смутный шум ветвей – Вот всё, что от ночной грозы осталось. Мне было стыдно трусости своей: Она внушала искреннюю жалость… С тех давних пор прошло немало дней, Я научился смерти не бояться. Я жизнь люблю. Она всего ценней. Я связан с нею нерушимым братством. Но я узнал, что в смерти тайны нет, Что смерть и жизнь – естественны и только. И я – за разум, я – за белый свет, И я за то, чтоб жить с разумным толком! Коль смерть придет, коль надо умереть, – Так мужественно, скромно, без истерик. Во имя жизни принимаю смерть, Во имя жизни покидаю берег. Июль 1939 Ока

1825

Санкт-Петербург. Еще чернеют рамы Высоких виселиц. Еще тела Теплы. Их сторожит жандарм упрямый. И будто б до рассвета, до бела, Покинувши казненных декабристов, Я медленно на розвальнях влекусь Сквозь тишину по переулкам мглистым, Испытывая ужас, боль и грусть. А в деревянных мезонинах Слегка рокочут клавесины, Девицы скуку льют с лица, Играют в карты, скукой мучась, И вдруг в истерике, в падучей Кто брата вспомнит, кто отца. Вельможа в беличьем халате, На всё, на всё махнув рукой, Забившись в глушь родных пенатов, Пьет водку с мятною травой. Небритый, рыхлый, лиловатый, Следит, не выспавшись, спьяна, За девкой голой, простоватой, Что вихрю пляски отдана. Платок мелькает, будто птица, В руках плясуньи крепостной. Сияют свечи. Пляска длится. Он пьет, на всё махнув рукой. И я, как Пущин, до Сибири, Заехал к Пушкину в село. Окольцевало, обвело Сугробами старинный дом. За всех, кто гибнет в этом мире, Мы пьем, мы чокаемся, пьем. Свеча оплыла. Пахнет салом. Рыдает вьюга за окном. Дрожит старинный ветхий дом. Мы пьем, а мир, весь мир, застлало Жандармским голубым сукном. 1937

В ДЕРЕВЯННОМ ГОРОДКЕ

В деревянном городке, Под коньками-флюгерками, Что на крышах, ввысоке, Скачут, дружат с ветерками, – В деревянном городке С белым голубем в руке, На балконе, над садовым Морем яблонь, груш и слив, Рос я, как юнец здоровый, Неуклюж и молчалив. В деревянном городке Я менялся голубями С однолетками-друзьями. И, бывало, на коньке Турман сядет, белокрылый, – Мы хлопочем что есть силы, Машем длинными шестами, Бьем в ладоши и кричим. Он сидит вверху над нами, Белокрыл и недвижим. В деревянном городке Сливы спели, груши зрели. Сладкий привкус карамели Целый день на языке. А на улицах старушки – С длинной шпилькой на макушке. Поросенок и теленок Разлеглись на мураве. Слышно, как пищит галчонок В светлой липовой листве. В деревянном городке – Запах яблонь, запах липы, Целый день дверные скрипы, Пестрый зяблик на сучке. И малиновка, и славка – Над садовою канавкой. Над рекою гул и гам, Плеск и крики, плеск и крики. Хлещет солнце по ногам, Бьет дыханием клубники. В деревянном городке Мы, друзья и однолетки, Распахнули как-то клетки И пешочком, налегке, С узелками и мечтами – Тропкой, большаком, мостами – В направленьи на Москву – Над цветами, над кустами, С узелками и мечтами, Зашагали сквозь траву. Деревянный городок, Детство милое, простое, Где впервые, как жучок, Ползал техник Днепростроя; Где водитель кораблей Туркал кротких голубей; Где по крышам лазал летчик, И жужжала сетка пчел; Где лобастый мальчик – зодчий На песке чертеж нашел! За тебя, мой городок, Деревянный городок, Пью с героями-друзьями, Будто снова – с голубями, Будто бы на флюгерок Турман сел и бьет крылами! Ну, еще, еще глоток За тебя, мой городок! 1937

СМЕРТЬ

За окошком – ливень, черный пал, Вздувшиеся русла майских рек. Под горой цветистых одеял Умирал небритый человек. Посреди окладов и божниц, Серафимов и архистратигов, Смуглых, будто обожженных лиц, Он был желт, как лист старинной книги. Он метался, звал, не понимал, А в груди бурлило клокотанье. Он, не видя, руки поднимал В жадном, отвратительном желанье. Будто по дороге столбовой К старому раскольничьему черту Он хотел лететь со всей избой, С сундуком, с заветною кисой, Потучневшей от рублей затертых, С холмогоркой, с парой крутобедрых Вороных неезженых коньков, С толстой девкою, несущей ведра, С тройкой огнечерных петухов, – С этим миром, стоившим немало Унижений, подлости и слез… А над ним, над пестрым одеялом, Старший сын к половикам прирос. И старик едва, чуть уловимо Всё шептал: «ключи… ключи… ключи…» А над головою серафимы Поднимали острые мечи. Меч упал. Старик с открытым ртом, Уронив пылающую свечку, Смолк. Но в смерть ворвался гоготком Жирный гусь, томившийся под печкой. Он на всю избу загоготал, Будто ждал, чтоб умер человек… За окошком – ливень, черный пал, Вздувшиеся русла майских рек. 1938

МЕЛЬНИЦА

Широколобый мальчик над водой, Над пенистой дорожкою седой, Бегущей из-под мельничных колес В горошинах, дробинках мелких слез. Он слышит гул рокочущей воды, Хрустящий круглый говор жерновов – Всю эту песню мельничной страды, Звучанье летних мельничных трудов. Над мельницей огромная лоза – Зеленый шар, насаженный на ствол, Бросает тень, как туча, как гроза, На полреки, засыпав пруд листвой. И, поглядев на девочку с ведром, Что за водою только что пришла, Он к сваям вниз спускается зверком – В тенистую прохладу из тепла. Простудою несет от колеса. И водоросль, как рыжая коса, Прилипнув к сваям, мечется в струе, В пузыристой стеклянной чешуе. А девочка ушла. И он – один – Над толкотнею струй, над зеленцой Мелькающих, как вспышки, рыбьих спин Среди столбов, пропитанных гнильцой. Часы проходят. Всё слышнее гул, Скрип колеса, падение воды. Он с головой ушел. Он затонул В просторном гуле мельничной страды. И этот гул, наполнивший его, Сквозь полусон звучит, как торжество, Как зрелый летний день, как жизнь сама, Что от цветов и солнца без ума. И он взволнован голосом любви. Он руки загорелые свои Протягивает вверх – к лозе, к ветвям, И вниз – к воде, к язям и голавлям… И не отсюда ли в ответ на зов Воды, деревьев, ласковых листков, Принявший мир, как близкое родство, Он дал зарок бороться за него? И не она ли, мельница, где свет Всё прошивал узорами, как нить, Заставила его в семнадцать лет Надеть шинель и робость победить? 1938

СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

ОГОНЕК

Светлей, теплей студеная река. Село зарю встречает петухами. Стеклянный огонек росистого цветка В моих глазах горит, не потухая. Его держала женская рука Над этой посветлевшею рекою. Стеклянный огонек росистого цветка Еще цветет ушедшей теплотою. И теплоту цветка на много лет Я сохраню среди стихотворений… Мне – хорошо… Спасибо за привет, Стеклянный огонек, весенний!

ВЕТЕР (Морская песня)

Звезды путаются в сетях – В паутине тугих снастей; Волны рубятся на бортах, И дрожат огни фонарей. Месяц катится колесом – И в воде стремглав потонул… Ветер бьет ледяным кнутом. В море – мгла и ночной разгул. Лоцман вдруг побелел лицом: «Парус сорван. Гони, гони!..» Я тебе возвратил кольцо И проклял молодые дни. Гибнут пусть в ледяной воде, Зашипев, как крутой огонь. Мне – на дно! Я любой беде, Словно другу, даю ладонь. Взор – во взор, грудью – в грудь. Вперед! Только бездна стучит о дно. Закрутился круговорот; Ночь от ветра кипит вином. Только глаз – холодней и злей. Перед бурей не отступись! Я теряю своих друзей, А теперь потеряю жизнь. Но до смерти, быть может, час? Что ж ты в думы глядишь мои! Я еще не совсем погас Без твоей неживой любви. Да. Я понял, как ты мертва: Оторвался от губ твоих, Позабыл про твои слова, А теперь вспоминаю их. И напрасно. До смерти – миг. У матроса – душа да нож. Не впервые я боль постиг, Часто видел и грусть и ложь. Неужели же только ты Мне осталась – сиять луной, В море мглистое с высоты Опрокинулась надо мной? Позабуду. Зубами в кровь Искусаю свой жесткий рот. Есть другая еще любовь: Море, ветер, водоворот. Что потеряно? Не грусти! Горизонт, да блестящий след, Да зеркальная ночь в пути, Да жемчужный сырой рассвет. Теплый бархат морской воды, Остролистые пальмы, зной; И пушистый узор звезды В черном небе, над головой. Я, матрос, – крутогрудый черт, – Пью в таверне прозрачный эль… Многих девушек людный порт Приведет на мою постель. Под шмелиную песнь гитар С ней иду серебром песка… Рот коралловый. Зелень. Жар. Золотая, как зной, рука. И не знает, – и как ей знать: Так юна и свежа она, – Что сегодня я пьян опять, Как с тобою. Не от вина. Да – сегодня… Но – нет! Но – нет! Я тебя не забыл совсем… Корабля длинный, узкий след Заливает густая темь. В бурный день корабль отошел… Ветер путается в снастях, Волны рубятся на бортах, В желтой пене зарылся мол… Эй! Напрасно не взял я нож. Ты была бы мертва, как лед. Но от судьбы своей не уйдешь, О, проклятый и лживый год! Мгла и свист. Мачты в ночь и хлябь Обрываются, бьют в борта, Громыхают… И на корабль Опрокинулась высота. В ней свою любовь утоплю… Ледяной изумруд волны Разгулялся по кораблю. Колесо рулевое – прочь! Лоцман, брошенный ветром в ночь, Не увидит своей жены.

ПРУД

Янтарный зной. И стрекозиный Стеклянный трепет возле ив. Переливается залив Цветущей радугами тиной. Лесной и травянистый пруд Цветет осокой, тростниками; В нем кружевными облаками Деревья, падая, плывут. Здесь, по тенистым берегам Ползут к воде нагие корни Узлами змей, цветных и черных, И неподвижных по годам. Сребристо-серый, узкий, светлый, На длинных ножках паучок Бежит от рыбы наутек, В воде описывая петли. Под расклубившимся кустом, В воде нагретой, густо-медной Цветок фарфоровый и бледный Застыл над красным карасем. Час неподвижный и стоячий. Вода и солнце. Знойный круг. И ты теплеешь, милый друг, В сердцебиениях горячих. Ты полюбила навсегда Меня любовью настоящей В ленивый день, в июль палящий, У травянистого пруда.

ЧАСЫ

Лучами стрелок чертит циферблат Свой плоский диск, недвижимый и прочный, Где по краям поверхности молочной Кругами числа темные стоят. Пусть ночь неуловимая молчит В созвездиях холодных и туманных, В ней тайны нет, коль за стеной стеклянной Колеблющийся маятник стучит. Да. Ритм часов разгадан и расчислен, А темноту смогли мы превозмочь – И маятник отгадывает ночь, И стрелки движутся к недвижным числам. Не солнечные пращуров поэмы Мы ныне чтим. Нет. В ящик и стекло Мы заключили гордое число И к жизни прилагаем теоремы. Мы ловим время. Мы – ловцы минут. Мы властвуем над временем и знаем, Зачем живем, родимся, умираем, И для чего мгновения текут. В бессонный час над нашей головою Стучат часы, уходит легкий миг – По капле жизнь струится, как родник, За вымеренной стрелкой часовою. Давно ушел тот первый рыболов, Что время знал по звездному теченью. Не видя звезд, мы поняли мгновенье И смутное дыхание часов.

ДОЖДЬ

Смутило солнечный уют, Зашелестело. И проворно Прозрачно-блещущие зерна С листвы и хвои вниз текут. Льют перламутровой слезою И, серебрясь в тени, как ртуть, Спешат, торопятся сверкнуть Под розоватой бирюзою. Не счесть стеклянных ярких бус! Они везде: в ветвях и листьях, И по узлам суков змеистых Бегут в усатый жесткий куст. Под шепот свежий и задорный Вдруг закачавшейся листвы Из бледно-золотой травы Гриб поднимает зонтик черный. И над огнями костяник В сосновых смоляных ресницах Черноголовая синица Бросает мелкий острый крик. Блеск металлически-зеркальный Дрожит на зелени… Светло. Июль. Душистое тепло. И солнце в капельках хрустальных.

* * *

Подуло с чердака, Пересчитало ветки; Над домиком соседки Свалило облака. Углом загнуло скатерть, Ударилось в стекло; Рудбекии снесло На брошенное платье. В акациях врасплох, Дрожа, трясет стручками И – сыплет над сучками Сверкающий горох. Погода заодно С стеклянною травою; И бабочкой цветною Листок летит в окно…

* * *

От солнца, бьющего в муслин – По занавескам, – от лучей, Зажегших окна и графин, Проснуться радостно сумей! Тебе в постели горячо. Коса запутала в силок Зарозовевшее плечо, Перебежав наискосок. На занавеске – тень куста. Жасмином в форточку несет. Какая лень и теплота! Тебе всего двадцатый год. В твоих глазах лучистый час Наполнил золотом зрачки, А кровь бежит, разгорячась, В твои прозрачные виски. Каким языческим теплом, Какой счастливой полнотой Ты налилась за полотном Твоей сорочки кружевной! С каким внимательным лицом, Жизнь безотчетно полюбя, Дыша жасминовой пыльцой, Ты молча слушаешь себя! И как тебя еще не сжег Палящий шум в твоей крови! Ты в девятнадцать лет – цветок, Которым дышат соловьи.

ПЕРВЫЙ МОРОЗ

Раскурился, прошелся по лужам и кладкам Дров, разлегся в ветвях над крыльцом, На репьях и дворе, где замерзшая кадка В солнце кажется нам леденцом. Первый снег и мороз. День светлее и чище, Чем вчера. Неожиданно, вдруг Он синицей в открытую форточку свищет И качает серебряный сук. Тишина воскрешает забытое детство. Пусть в углах на душе еще хлам, Нынче радость светлей от такого соседства И метлою грозится углам.

ПОСЛЕ ЛИВНЯ

Сквозь ставни, в щели – елкой, Сиренью и малиной – Несчитанный, без толку Льет запах за гардины. В ночной и смутной спальне, Когда замолкнул ливень, Углы и умывальник Темней и молчаливей. Не спится. Невозможно Заснуть, когда чернильный Сад в щель неосторожно Дохнет зеркальной пылью, Когда свистит по вьюшкам, Когда в свинцовом свете Бежит через подушки Росистый острый ветер.

ОСЕНЬ

Здесь дни, что в граненом ручье потонули, Как листья из глины с нищих веток. Что дашь ты взамен, если дремлет улей И пчелы на спячку ушли из лета? Что дашь ты взамен, о сестра колосьев? Тугими снопами поломан воздух. Но буковых листьев не жаль колесам, Кленовые – в красных зубцах – как звезды. Зачем Георгики, как Виргилий, Ты вновь сочиняешь на жнивьях русых? Репьи кузнечиков похоронили Зеленострунных и остроусых. Уж заяц слинявший перебегает Дорожку, весь в искрах бересклета, И голавли идут берегами В стеклянных столбах водяного света. И в сердце стучится весть потери, Как почтальон листком телеграммы, И сердце все открывает двери И настежь распахивает рамы. Эй, листья, сюда! В сквозняке оконном Оглядывать книги, упасть в ладони, Осыпаться в клетках паркета кленом, Лечь мертвыми крыльями на подоконник! Август 1929 Ока

БАБУШКА

Ты стареешь Рублевской иконой, Край серебряных яблонь и снега, Край старушек и низких балконов, Теплых домиков и почтальонов, Разъезжающих в тряских телегах. Там, в просторе уездного дома – Никого. Только бабушка бродит. Так же выстланы сени соломой, Тот же липовый запах знакомый, Так же бабушка к утрене ходит. С черным зонтиком – даже в погоду. Зонтик. Тальма. Стеклярус наколки. Хоть за семьдесят, – крепкого роду: Только суше, темней год от году, Только пальцы не держат иголки. Мир – старушкам! Мы с гордым презреньем Не глядим на старинные вещи. В наши годы других поколений, В наши годы борьбы и сомнений Жадны мы до любви человечьей. 1929

* * *

Что на свете выше Светлых чердаков? А. Блок Мы живем не по плану. Не так, Как хотелось. Мы гибнем в ошибках... Я такой же глупец и чудак: Мне по-прежнему дорог чердак И твоя молодая улыбка. Ты всё так же легка и светла, И полна откровений мгновенных. Я не знаю, как ты пронесла Столько света и столько тепла Сквозь сумятицу лет незабвенных. Ищешь ты человека в любом, Как и прежде, забыв про обличье. Как тогда, баррикадным огнем Не смущаясь, за каждым углом Ты забытых и раненых ищешь. Только хватит ли воли твоей? Грея каждого светлым участьем, В шуме быстрых и уличных дней Ты забыла о жизни своей И на улицу вынесла счастье. И – в ошибках своих глубока, Без креста оставаясь сестрою, – Ты, как прежде, светла и легка Даже ночью, в огнях чердака, Где живешь и сгораешь со мною. 1929

КРЯКУШИ