Глава 5 Созвали пленум. Дивный пленум, когда в последний свой парад шёл волгоградский аппарат… Член переглядывался с членом: неужто вправду всех подряд проводят жилистым коленом?.. И оказалось: да. Подряд. Снуют активные подростки, многострадальный политпрос с утра плакатами оброс, и член бюро на перекрёстке стоит, безмолвный, как барбос. И, как положено трибуну, ступает тяжко на трибуну Калашников. Его глаза сокрыты мрачными бровями. Он жуток. Он бурлит кровями. Он весь — как Божия гроза. Глава 6(отменена)
Глава 7(и она тоже)
Глава 8 «Уж я ли вас не орошал? Каких гектаров понастроил! А если был порою строгим, то ведь в остроги не сажал! А вы! Ахти, какой позор! Меня? Как Стенька персиянку?.. Короче, кончен разговор. Я ухожу на персоналку. А вы, продавшие обком, целуйтесь с вашим «Огоньком»!» …О телевизора нутро! Смотри: вчера ещё нетленны, бледнеют сморщенные члены осиротевшего бюро. Глава 9 Ага? Достали? Припекло?.. Но для истории отметим, что пленум всё же проняло: в испуге левое крыло глядит на правое крыло — и как-то зябко тем и этим. И мыслит всяк, мурло склоня, прямому выданный эфиру: «Занёс же вражий дух меня на распроклятую квартиру! А если кто, впадая в раж, начнёт высчитывать метраж?..» Глава 10 Очнулись. Начали спрягать, то дёгтем мазать, то елеем. Что-что, а это мы умеем — телегу в лошадь запрягать. И, обирая с рыльцев пух, тряся заслугами и каясь, критиковали, отрекались… И где-то внятно пел петух. Эпилог Итак, ребята, «Огоньком» обком отправлен целиком вослед за бренною бюрою, не вызвав жалости ни в ком… Вернёмся к нашему герою. Прости, Ильич! Твои черты уже тускнеют понемногу, но не суди нас слишком строго — ведь мы такие же, как ты. Мы разеваем рот упруго, любой из нас красноречив, и с хрустом кушаем друг друга, не посолив, не поперчив. И ты, читатель, извини, что я, как бабочка, порхая, недовознёс, недоохаял, недоосмыслил эти дни, раздёргал митинг, скомкал пленум, с героя недоснял штаны… Но я, ей-богу, не был членом и видел всё со стороны. Февраль 1990 Я — твой племянник, Родина!
Русскоязычные песенки
Прогулочка
Вот оплот сепаратизма — детский сад. Перекрытия лохмотьями висят. Как в копеечку легли десятки мин — хорошо с пристрелкой было у румын. Я бреду через Бендеры наугад под внимательными взглядами солдат, а над нами, как изваянная злость, заводской трубы обглоданная кость. Нет в округе неисклёванной стены, а окошки-то уже застеклены. Страшновато и нелепо вместе с тем — будто стёкла оказались крепче стен. Тут и там асфальт расплёскан, тут и там. А за мною сумасшедший по пятам. — Ты! Турист! — кричит. — Гляди, куда забрёл! Где ж ты был, когда бомбили нас, орёл?.. Но послушай, да ведь я ж не виноват, что ни разу не попал в подобный ад, не свихнулся и не выгорел дотла, — просто очередь до Волги не дошла. По Бендерам, по Бендерам — в никуда, в предстоящие, пропащие года… По Бендерам, где грядущее страны тупо смотрит из проломленной стены. 1992 Зарубежная
Были гулкие куранты и гранёные стаканы, ссоры в транспорте до визгу и купюры цвета беж. Эмигранты, эмигранты собирали чемоданы, выправляли где-то визу и мотали за рубеж. Ну а мы шагали в ногу, не шурша, не возникая, что кругом дороговизна и оклад — сто пятьдесят… Удивительно, ей-богу, но какая-никакая у меня была Отчизна года три тому назад. КГБ да Первомаи, Конституция — что дышло, убежавшим — укоризна и водяра из горла́… До сих пор не понимаю, как же этакое вышло: я остался, а Отчизна чемоданы собрала. Уложила и смоталась в подмосковные затоны, в среднерусский конопляник, где щекочет соловей… Мне на Родину осталось посмотреть через кордоны — я теперь её племянник, выбыл я из сыновей. Отреклась, как эмигрантка, и раскаянье не гложет: мол, ребята, не взыщите, а не будет хода вспять… Но потом, когда, поганка, продадут тебя за грошик, ты же скажешь: «Защитите!..» — и придётся защищать. 1992 Зарубежная-2
Иные — те свалили в иную благодать. А мы-то что? Свои мы. Куда нам убегать? Остались, невзирая что страшен отчий дом. А Родина взяла и свалила за кордон. Россия! Эмигрантка! Взгляни из-за бугра, как разворотом танка ровняют хутора. И это не твои ли простёрты на песке, за то что говорили на русском языке? Так будь, своих рассеяв, чужими предана! Изменница. Расея. Пропащая страна. 1992 Минорная
Послушай, нас с тобой не пощадят, когда начнут стрелять на площадях. Не уцелеть нам при любом раскладе. Дошлют патрон — и зла не ощутят. Послушай, нам себя не уберечь. Как это будет? Вот о том и речь: вокруг тебя прохожие залягут — а ты не догадаешься залечь. Минуя улиц опустевший стык, ты будешь бормотать последний стих, наивно веря, что отыщешь рифму — и все грехи Господь тебе простит. Живи как жил, как брёл ты до сих пор, ведя с собой ли, с Богом разговор, покуда за стволом ближайшей липы не передёрнут новенький затвор. 1993 Аполитичная
Вам не стыдно, коммунисты? Что за клоунада? Ведь и танки были быстры, и броня — что надо! Шли армадой по дороге, траками пылили — и кого-то там в итоге насмерть задавили. Что сказать? Придурковаты. Да и бестолковы. То ли дело демократы — ну хоть из Молдовы! Не беда, что не картавы! Во умеют делать! Как шарахнут по кварталу с «МиГа-29»! И — чего-то не хватает (вроде бы квартала). Только туфелька порхает с выпускного бала. Ой ты, звонкое монисто, пушки заряжённы… Сопляки вы, коммунисты. Мальчики. Пижоны. 1992 Городок
Городок догорает. Кричат безутешные вдовы. Продолжается бой, и жестоко скрежещет металл. Вас Господь не простит, господа демократы Молдовы. Он припомнит ещё вам тот школьный расстрелянный бал. Подымайся, Днепр! Подымайся, Дон! Подымайся, Буг! Подымайся, Днестр! Это вновь горит наш родимый дом! Это вновь набат загудел окрест! Городок догорает над речкою красной, не синей. Это блики пожара играют днестровской волной. Демократы Молдовы, за вас — демократы России. Против вас — только Бог да расстрелянный бал выпускной. Подымайся, Днепр! Подымайся, Дон! Подымайся, Буг! Подымайся, Днестр! Это вновь горит наш родимый дом! Это вновь набат загудел окрест! Городок догорает. По улицам мечутся пули. Наши мёртвые братья лежат на разбитой земле. Два крутых демократа нас продали нынче в Стамбуле и сейчас продают в это самое время в Кремле. Подымайся, Днепр! Подымайся, Дон! Подымайся, Буг! Подымайся, Днестр! Это вновь горит наш родимый дом! Это вновь набат загудел окрест! 1992 Аморальная
Пуля щёлкнула. Старуха, охнув, кинулась к ограде. И десятая зарубка не возникла на прикладе. Слушай, снайпер, ты не спятил? Удрала — и дьявол с нею! Ты ж на сдельщине, приятель! Режь зарубку покрупнее. Это ж выгодное дело (нам приписывать не внове): и старуха уцелела, и заплатят в Кишинёве. Снайпер хмурится, бормочет, вновь берёт винтовку в руки. Он обманывать не хочет. Он не сделает зарубки. …Как напьюсь — пойдут кошмары, поплывут перед глазами тротуары, тротуары в поцелуях «алазани», сплошь пристрелянная местность — и, простите бога ради: ненавижу слово «честность», как зарубку на прикладе. 1993 Вальс по-кучургански, или Как переходить государственную границу
Кучурганский лиман утонул в камышах. Погранцы Украины стоят на ушах: тормознули состав, шестерым пассажирам в зарубежный Тирасполь попасть помешав. На перроне рыданья и мат-перемат. Проездной документишко мят-перемят. Не влезая в разборки, исчезну с перрона и пойду совершу небольшой променад. Небо тлеет вполутра. Светлеет лиман. Как дыханье на зеркале, тает туман. Угляжу в камышах силуэт рыболова и любовно оглажу нагрудный карман. Казначейский билет благородно шершав. Пять минут разговора — и мы в корешах. И нигде не возникнет хохол с автоматом, потому что не водится он в камышах. По нейтральной воде, над нейтральной травой поплывём: я — на вёслах, а он — рулевой. И нейтрально кивнет нам нейтральная чомга[30] заострённой с обоих концов головой. Обложили меня идиоты всех стран — наверстали границ, налепили охран. Но когда запретят, тормознут, остановят — подвернись мне опять, Кучурганский лиман! 1994 Заволжская
Дай-ка выпью за своё здоровье! Повезло мне — вот ведь как бывает: убивают русских в Приднестровье, а у нас пока не убивают. Станет гулкой звонкая посуда. Я ещё бутылочку достану. Так что, братцы, будем жить, покуда не отмежевали к Казахстану… 1992 Жалостная
Две границы пройдено. Клочьями рубаха. Здравствуй, тётя Родина, я — из Карабаха! Три границы пройдено. Складками надбровья. Здравствуй, тётя Родина, я — из Приднестровья! Все четыре пройдено. Упаду — не встану. Здравствуй, тётя Родина, я — с Таджикистану! За подкладкой — сотенка. Движемся — хромая. Что ж ты, падла-тётенька? Али не родная? 1992 Дым Отечества
Дореволюционные песенки
«Ответьте мне, уроду…»
Ответьте мне, уроду: зачем я отдаю Россию за свободу, причём не за свою? Потом переживаю: да как же это я? Свобода-то — чужая. Россия-то — своя. 1993 Баллада о невидимом райцентре
Год за годом в тихом озерце, обрамлён пейзажиком исконным, отражался маленький райцентр с красным флагом над райисполкомом. Но однажды вздрогнула вода, потемнело озеро к ненастью — передали новость провода, что пошла борьба с Советской властью! Изменились жители в лице. Был намёк неверно истолкован. Взбунтовался маленький райцентр с красным флагом над райисполкомом. Демократов вышвырнули прочь, возвели в проулках баррикады, жгли костры и факелы всю ночь, не боясь ни Бога, ни блокады. Отдалось в чувствительном крестце — понял мэр, что быть ему секомым за мятежный маленький райцентр с красным флагом над райисполкомом. А броня-то всё ещё тверда — и в степных дымящихся просторах потекла десантная орда на пятнистых бронетранспортёрах. Озабочен старший офицер — уж не заблудился ли с полком он? — Господа! Да где же здесь райцентр с красным флагом над райисполкомом?.. Озерцо да роща, благодать, но нигде ни домика, хоть плюньте! И пришлось в итоге докладать о пропавшем населённом пункте. …Иногда лишь в тихом озерце вопреки оптическим законам возникает сгинувший райцентр с красным флагом над райисполкомом. (Эту быль под тихий звон монист в кабаке с названием «Цыганка» рассказал мне бывший коммунист, президент коммерческого банка.) 1995 Первая ваучерная
Я согласился на раздел страны, продался я за ваучер бумажный — и вот латаю старые штаны, а кто-то строит дом пятиэтажный. Зачем на танки с камушком в руках попёрся я, поверя в жизнь иную! Был в дураках — остался в дураках. Не привыкать. Стерплю. Перезимую. Но что мне делать в случае таком, когда в окрестной рощице зелёной берёзка-полоняночка тайком кивнёт приватизированной кроной? Я перед ней, дыханье затая, стою, как пень, и медленно въезжаю: была ничья и, стало быть, моя; теперь — его и, стало быть, чужая. А он возводит львиное крыльцо, он голубые зафугачил ели. И уж не бросишь ваучер в лицо — грешно сказать, не про́пили — проели. Продам пальто (ещё не холода). В конце концов не всё ему смеяться! Ох, посмотрю я на него, когда наступит год две тысячи семнадцать! 1994 Вторая ваучерная
(исполняется тяжёлым слезливым басом)
Я-то думал, что честно поделим Россию на части: хочешь — сам пропивай, хочешь — внукам оставь на пропой. Накололи, заразы! Опять я поверил начальству. И опять пролетел, как шрапнель над абхазской тропой. В сберегательном банке, куда собрались бедолаги за своим за родимым Расеюшки кровным куском, мне в стеклянном окошке вручили кусочек бумаги и сказали, что эта бумага — моя целиком. Я хожу до сих пор со сведёнными тупо бровями. Пропивал и считал: как припомню — стыдом опалит! Всю страну отхватили с морями её и краями и за всё уплатили неполных двенадцать поллитр! Отдаю обстановку за так спекулянтам-уродам, и останутся скоро в дому простыня да кровать. Ты прости мне, Россия, что я тебя дёшево продал! Мог продать подороже. А мог бы и не продавать. 1994 Шизофреническая
Не постигну, чёрт возьми, я, глядя на иных: у меня шизофрения или же у них? Вот во храме, будто равный, свечку запалит самый главный православный — в прошлом замполит. Залупился и сияет светочем идей самый главный россиянин — в прошлом иудей. О крутых дегенератах издаёт роман самый главный литератор — в прошлом графоман. Но гляжу: спокойны лица, в норме бытиё. Чье ж сознание двоится? Стало быть, моё. Господа, не надо денег, вам за так поёт самый главный шизофреник — в прошлом идиот. 1995 Пролетарский романс
Буржуи идут в ресторан, колыша неправедным пузом, а я, пролетарий всех стран, что были Советским Союзом, то стыд прикрываю, то срам. Ликует нетрезвый тиран, Отечество движется юзом, а я, пролетарий всех стран, что были Советским Союзом, гляжу, кто идёт в ресторан… А мне бы фургон-ветеран с каким-нибудь взрывчатым грузом — и я, пролетарий всех стран, что были Советским Союзом, не глядя пойду на таран. Такой будет «Но пасаран!» — осколки уйдут к гагаузам[31]. Но я, пролетарий всех стран, что были Советским Союзом, нарочно восстану из ран! Но где тот фургон-ветеран?.. 1996 Конспиративная
(вполголоса, с оглядкой на стены)
По военной дороге загрохочет в итоге что ни век повторяемый год — и, с народом едины, станут дыбом седины у виновника наших невзгод! Возле волжского плёса приржавели колёса в сорняках, заплетённых плетнём. Мы в преддверии драки сцепим старые траки, в бензобаки соляру плеснём. Грохотать нашим танкам по коммерческим банкам и по биржам греметь сырьевым, где сидят, по идее, иудеи-злодеи: Киллер, Дилер и местный Рувим. Поползут через пашни орудийные башни на столицу в тумане слепом. Трабабахнем, шарахнем, сверху молотом жахнем и дорежем колхозным серпом! 1996 Параноидальная
Жил сказочник с печальным абрисом, истории плести мастак. Ах, Андерсен, мой милый Андерсен, прости противного, но всё не так. У сказочки не та концовочка: мерещится, чуть задремлю, что девочка Шестидюймовочка уже шарахнула — да по Кремлю! Ах, Андерсен, мой милый Андерсен, что пёрышком скрипел стальным! Ты, видимо, ошибся адресом, калибром, имечком и остальным. У сказочки не та концовочка: мерещится, чуть задремлю, что девочка Шестидюймовочка уже шарахнула — да по Кремлю! Печален ты, хотя и радостен, утеха ты моей души, но, Андерсен, мой милый Андерсен, прошу по-доброму, перепиши! У сказочки не та концовочка: мерещится, чуть задремлю, что девочка Шестидюймовочка уже шарахнула — да по Кремлю! 1994–2005 Вневременное
Memento!
Ползёт по отмели рачок в Карибском море. Memento mori, дурачок, memento mori! Ты волосок нашёл в борще. Какое горе! Не тронь жену, и вообще memento mori! Кругом на улицах менты и монументы. Жестоки рты. Безумен ты. Окстись! Memento! Кругом долги и жизни нет — одни моменты. Забудь про жизнь. Лови момент. Шепни: «Memento!» 1981 «Где-то храмы ветхие…»
Где-то храмы ветхие, Мехико, Калькутта… «Всё. Слезай-приехали», — говорит кондуктор. Рельсы в сизом инее. Серенькая проза. Остановка имени Миши Берлиоза. 1980 «А было прекрасное утро…»
А было прекрасное утро — лучистое, в полнебосклона. И город был зеленью убран, и розовы были колонны. Смеялся торговец, везущий на рынок заморскую утварь. И тихо курился Везувий в то давнее-давнее утро. 1980 «Раздражённый и злой домосед…»
Раздражённый и злой домосед, изучаю прорехи кармана. Мир, искрошенный в строки газет, чёрно-бел, как в зрачке наркомана. Вот и в баре закрыли кредит. Да ещё эта кошка-поганка заиграла носок — и глядит, чёрно-белая, как пропаганда… 1997 Хроника одной вечеринки, или Песенка о неприкосновенности личной жизни
Цитировал кто-то кого-то, слегка искажая строфу. В цезурах и паузах булькала водка — а мы целовались в шкафу. Подглядывал кто-то за кем-то, слегка накреняя софу. Какого-то кто-то ругал Президента — а мы целовались в шкафу. Показывал кто-то кому-то приём боевого кун-фу. Потом тишиною звенела минута — а мы целовались в шкафу. Гуляйте, столы накреняя! Кричите, что лидер неправ! Я лишь об одном, господа, заклинаю: не суйтесь, пожалуйста, в шкаф! 1995 В дамском обществе
(декламируется сквозь зубы)
Скаламбурил. Хоть бы хны! Заманив на чашку чая, обсуждают свойства хны, мужика не замечая, три улыбчивых шахны. И одной мечтою движим — кончить этот беспредел, по причёсочкам по рыжим тихий ангел пролетел — как фанера над Парижем. 1996 Лирическая пронзительная
Бьёт меня жизнь, что оглобля, или пластает, что сабля, — ежели мне тяжело, бля, я убегаю в леса, бля. Не для киношного дубля с поезда слез — и бреду, бля. И вместо плача да вопля тихо шепчу: «Ничего, бля…» Взмоет из зарослей цапля — хоть на полотна Констебля. Я побледнею с лица, бля, и поражусь красоте, бля. Не для киношного дубля мимо болотца бреду, бля. И вместо плача да вопля попросту думаю: «Во, бля…» Нежные кроны колебля, мелкие лужицы зыбля, ветер плеснёт по земле, бля, свежестью первой грозы, бля. Не для киношного дубля через опушку бреду, бля. Но прогремлю до Гренобля, ежели снять для кино, бля. 1993 «Пропади оно все пропадом!..»
Пропади оно все пропадом! Бледен, худ, необогрет, обмотаю шею проводом и отрину табурет. Пожуют глазами-жвачками участковые: «Висить…» И придет монтёр с кусачками — провода перекусить. Снимут, вынесут по дворикам вдоль таблички «Телеграф», а записку бросят дворникам, ни черта не разобрав… 1988 Противовоздушно-сексуальное
Когда ракета рвёт по вертикали затем, чтоб гробануть бомбардировщик, не дав ему сронить ядрёну бомбу на некий центр, что тянется вдоль Волги и повторяет все её изгибы, как мы порой ладонью повторяем изгиб бедра любимого созданья, которое немедля говорит: «Не трожь бедро, на нас уже глазеют!» — и вы покорно прячете хваталку в излишне тесный боковой карман, который вдруг косым своим разрезом напомнит вам татарских интервентов, речушку Калку, поле Куликово и многое другое… Но ракета, пока вы это пристально читали, уже бомбардировщик гробанула, о чём имею счастье доложить! 1978 «Вот ты — в тоске и грусти…»
Вот ты — в тоске и грусти, а я — навеселе. Ты найден был в капусте, а я вот — в конопле. Тащись себе, мотыжа капустные поля, а мне вот как-то ближе родная конопля… 1989 Дачное
Мысли заплясали, ёкнуло в груди — чьи-то грабли сами просят: «Укради…» Тягостная повесть. Пагубная страсть. Ведь замучит совесть, если не украсть! 1995 «Ни в кустах, ни у берёзки…»
Льву Вершинину[32]
Ни в кустах, ни у берёзки никого уже не трахну — получил (не уберёгся!) производственную травму. Не строителем (куда там!), не пилотом авторалли — я работал депутатом. Потому и оторвали. 1996 Казачья раздумчивая
На земле сырой, да, сидели три сфероида, ой да, ехал конный строй… Ехал конный строй, да, видять: три сфероида, ой да, на земле сырой. Есаул лихой, да, с мордой Мейерхольда, ой да, говорить: «Постой…» Говорить: «Постой, да, окружай сфероида», — ой да, есаул лихой… Сняли первый слой, да, с первого сфероида, ой да, а за ним второй… А за ним второй, да, видять гуманоида, ой да, с крупной головой. Смотрить конный строй, да, а у гуманоида, ой да, хоть лягай, хоть стой… Хоть лягай, хоть стой, да, морда Мейерхольда, ой да, прям хоть в конный строй. Сняли первый слой, да, с другого сфероида… (И так далее, пока степь не кончится.) 1994 Монолог
Алану Кубатиеву
А ты знаешь ли, что вчера, окажись ты случайно близ, на тебя в шесть часов утра мог свободно упасть карниз! А ты знаешь ли, что потом, отступи ты на два шажка, на тебя паровой каток мог наехать исподтишка! А ты знаешь ли, дорогой: наступи ты на ветхий люк — он под грузной твоей ногой провалился бы — и каюк! Не понять тебе, сколько раз ты избег минут грозовых до того, как тебя сейчас переехал мой грузовик. 1984 Шуточка
Не всегда бывает понят мой словесный цирк: пошутил, что судно тонет, а сосед — кувырк! Вот такие парадоксы, массовый невроз… Эй, верните танки в боксы! Я же не всерьёз! 1995 Буколика
Ах ты, ястреб, феодал пернатый, ты и на плетне — как на престоле! С чем, дружок, пожаловать изволил в наши огородные пенаты? Грудь в кольчужке. Сверху — плащик тёмный. Жёлтый глаз безумием окрашен. Что же ты от гор и мимо башен — прямо на плетень недоплетённый? Здесь ни кур, ни кроликов ушастых. Что ж ты смотришь, птица, в самом деле, будто бы не я на той неделе — ты приватизировал участок? По́том по́лил, выровнял — и нате ж: созерцают оком ястребиным! Вот пойду схожу сейчас за дрыном — моментально выправку утратишь!.. Не найдя ни уток, ни индеек, на меня поглядывает ястреб, мысленно скорбя: «В гражданской распре этот завтрак сильно похудеет…» 1995 «На излёте века…»
На излёте века взял и ниспроверг злого человека добрый человек. Из гранатомёта шлёп его, козла! Стало быть, добро-то посильнее зла. 1997 «Это март или не март?..»
Это март или не март? Вымерзаю — и жестоко. Свесил ледяной кальмар щупальцы из водостока. Стекленеющий мосток. Обмороженные веси. Заползти бы в водосток — и обмякнуть, ножки свеся. 1994
