Строительный этюд
Бухой водитель вывалил вчера полкузова бетона в бункера. Никто не всполошился до утра. Бетон засох. Долбаем бункера. Растёт обломков сизая гора. Бетон гудит. Долбаем бункера. Над нами зной звенит, как мошкара. В глазах темно. Долбаем бункера. Глядите все! Поближе, детвора! Вас это ждёт. Долбаем бункера. Шло казачьё на нас, шли юнкера… Разбили их… Долбаем бункера… 1977 Баллада потусторонняя
Невезение фатальное или чьё-то недомыслие — только лайнер комфортабельный пополам переломился. Из него я с криком выпорхнул, улетел навстречу моргу. Жалко только, что не выкрикнул всё, что думаю, парторгу! Разумеется, не в курсе я, где упали наши тушки, но лежим мы всей экскурсией на колеблющейся тучке. Всё кругом белее сахара, но увидел я — кого же? Моего парторга с арфою. С перепугу чуть не ожил! Тянут ангелы сопранами, а парторг октавой выше: мол, на общее собрание, кто трагически погибши! Мол, товарищи, попомните: вы в раю, а не в Ростове, вы советские покойники — будьте этого достойны! Коллектив согласье выразил, содрогаясь от восторгу. Ох и мудро ж я не высказал всё, что думаю, парторгу! 1979 Баллада о браконьере
Строга статья закона и стара: олень — для королевского стола. Но вот однажды этого оленя ударила калёная стрела. Виновного искали до среды, но были так запутаны следы, что встал король и разразился речью в защиту окружающей среды. Сказал: «Мы забываемся порой! Охотой занимается — король. А если каждый подданый займётся, то нам придётся завтракать корой!» А браконьер таился в гуще трав и думал так: «Король, конечно, прав. Однажды со стотысячной стрелою уйдёт олений топот из дубрав… Но не могу, подлец, жевать мякину, когда король смакует оленину, когда кругом такая даль и ширь!..» Он так решил. Я тоже так решил. Потом прошли не годы, а века. Где лес шумел — там плещется река. А в целом ничего не изменилось: строга закона старая строка. И браконьер пиратствует в ночи. В него ракеты садят скурмачи[25]. А он, родимый, скорчась за мотором, «казанку» молит: «Падла, проскочи!» Строга статья закона и стара. Ему внушает радио с утра, что по вине таких вот браконьеров не станет скоро в Волге осетра. Он думает: «Конечно, это да… Останется в реке одна вода… И что печальней может быть на свете решения народного суда!.. Но как смотреть на голую витрину, когда обком смакует осетрину, когда кругом такая даль и ширь!..» Он так решил. Я тоже так решил. 1980 Песенка впотьмах
(наивная-наивная)
На ГЭС забастовка, полгорода тонет в ночи, большие турбины вращает вода вхолостую. Бастуют таксисты. Бастуют зубные врачи. И только обком никогда-никогда не бастует. Не пряча обреза, проспектом идет рэкетир, поскольку менты отказались работать вчистую. У рынка бастует последний бесплатный сортир. И только обком никогда-никогда не бастует. А я, многогрешный, признаться, мечтаю об том, что как-нибудь утром прочту на воротах листовку: «Ребята! Свершилось! Бастует родимый обком!» И все остальные немедля прервут забастовку. Мы выправим рубль и наладим красивую жизнь, а если обком осчастливит ещё месячишком, мы даже построим ему небольшой коммунизм, посадим туда и показывать будем детишкам. 1990 «Я волнуюсь, читая стихи…»
Василию Макееву[26]
Я волнуюсь, читая стихи: не слова, а прозрачные слёзы! Все твердят, что пришли от сохи, что вчера ещё слезли с берёзы. О родной вспоминают стезе, где зады поросли лопухами. Так и видят себя в картузе и в рубахе с шестью петухами. И живут, разрывая сердца под трамвайно-троллейбусный грохот. Эх, найти бы того подлеца, что насильно отправил их в город! Я найду его. Зол и речист, я прорвусь через сто кабинетов. Я в лицо ему брошу: «Садист! Ты за что же так мучишь поэтов? Ты же слышишь, как стонет стило! Здесь их жизнь и больна, и кабальна! Отпусти ты их с миром в село. Посади ты их там на комбайны…» 1983 На дачах
Утро. За ночь став лохматее, выхожу дышать простором. До рассвета Волга (мать её!) тарахтела рыбнадзором. Дачи. Рощи. Степи русские. И пустые поллитровки. Сохнут розовые трусики на капроновой верёвке. Дунет ветер — затрещат они. Вот рванулись что есть силы — и забор, вконец расшатанный, за собою потащили. Но прищепка жёсткой чавкою держит трусики из принципа. Не лететь им вольной чайкою над просторами искристыми. Мысль: судьба у всех почётная. Не питайте к чайкам зависти, если призваны подчёркивать очертанья чьей-то задницы! 1980 Монолог патриота
Что ты смотришь по-разному, говоришь про топор?.. День Победы я праздновал — занеси в протокол! Бормотуха — извергнута. А напротив, в кустах, дуб стоит, как из вермахта — весь в дубовых листах! А мильтоны[27] застали на том, что сёк топором… Так ведь я же за Сталина, блин, как в сорок втором! Я и за́ морем Лаптева их согласен ломать! Я ж — за Родину-мать его, в корень с листьями мать! Я их эники-беники в три шестёрки трефей!.. А изъятые веники — это как бы трофей… 1988 Улица Хиросимы
(на известный мотив)
Тротуары выщербились с краю, на асфальте — выбоины в ряд. В эту ночь решили самураи посетить родимый Волгоград. Но разведка чёртом из шкатулки подняла уснувший городок — и пошёл утюжить переулки броневой асфальтовый каток. В темноте чернее каракурта проложили пару автострад — и себя, родимого, наутро не узнал родимый Волгоград. Плыл асфальт, на озеро похожий. Иногда лишь попадался в ём ненароком вдавленный прохожий, потерявший всяческий объём. Самураи едут на «тойотах» и, сверкая стёклами очков, всё глядят на нас на идиотов, ну а мы — на них на дурачков. Простывает след от самурая. В Волгограде стих переполох. Никакая нынче вражья стая не застанет Родину врасплох! 1985 Песенка на укушение
Михаилу Шалаеву
От лиловых вершин Копетдага до жемчужных зубцов Эвереста раскатилось известие это над песками шестого помола: будто члена ЦК комсомола, делегата двадцатого съезда и редактора крупной газеты укусила большая собака. Было так: возвращались с аванса вместе с замом дорогой известной, а зубастая бестия эта налетела на них косомордо: «Где тут члены ЦК комсомола, делегаты двадцатого съезда и редакторы крупной газеты?» (А на прочих она не согласна!) Я прошу вас, товарищи судьи, точно вычислить время и место, чтоб она не ушла от ответа, потому что прямая крамола — тяпнуть члена ЦК комсомола, делегата двадцатого съезда и редактора крупной газеты… Терроризм неприкрытый, по сути! Вы заставьте собаку признаться, с кем в сношеньях была до ареста, и отправьте на краешек света, где торосы мерцают у мола, где ни членов ЦК комсомола, ни редакторов крупной газеты, где во сне никому не приснятся делегаты двадцатого съезда! 1990 Педагогическая поэма
1. Песенка Тяжёлых туч мохнатая ладонь накрыла всю окрестность до пригорка. Дожди, дожди… Деревня — что Лондо́н: не то Биг-Бэн, не то водонапорка… Ах, ритмы, рифмы, краски и слова! Где вы теперь, скажите бога ради? Я — педагог. И норма такова: три стопки в день (не водки, а тетрадей)! В окне — забор, к которому привык. И вот гляжу с нервической улыбкой, как пишет непристойность ученик, причём с орфографической ошибкой. Понятно всё! Встречал я и не раз на партах мат в одном и том же стиле. И пусть не врёт, что это — первый класс! Там букву «х» ещё не проходили! Настанет ночь. Я выберусь во двор. Дрожа рукой, пошарю по карману. В кромешной тьме нащупаю забор — и угольком исправлю орфограмму… 2. Хроника «Итак, начнём! Учебники — открыли… Отдай фонарь! Отдай. Потом верну… Итак! За что Тарас убил Андрия и как нам это Гоголь развернул? Ответь…» И морды мраморный булыжник всплывает метра на два предо мной. Жуёт губами. Ничего не слышно. Глаза полны собачьею виной. На предпоследней парте возглас: «Черви!» — и сдавленный ответ: «Иди ты на!..» Длинна девица, словно третья четверть, и столь же безнадёжна, как она. «Ты будешь отвечать?» Молчит — хоть тресни! Окаменела, словно истукан. На предпоследней парте возглас: «Кре́сти!» — и звяканье бутылки о стакан… 3. Кобыла Майка Видать, Златая дикая Орда ударила в крови подковой дробной. Зачем иначе я ноздрями дрогнул, узрев явленье этого одра? Зачем, придав литому телу крен, я продробил по балке хищной рысью с одним желаньем: сдвинув шапку рысью, погнать коня на деревянный кремль?.. Взметнуть клинок и броситься вдогон, невидимой камчою приударен… Ах, Майка, друг, зачем я не татарин — зачем простой советский педагог?.. 1972 Если в зону придёт демократия
«Нет, ребята, я считаю, сгоряча…»
Нет, ребята, я считаю, сгоряча погребли мы Леонида Ильича! Помер? Мало ли что помер! Что ж с того? Вон другой Ильич лежит — и ничего. Тот лежит Ильич, а этот бы — сидел, оставаясь как бы вроде бы у дел. И, насупившись, молчал бы, как живой, покачнёшь его — кивал бы головой… Я не знаю, что за дурость! Что за прыть! Лишь бы где-нибудь кого-нибудь зарыть! Ни носков теперь, ни сахара, ни клизм… А какой был развитой социализм! 1991 «Всё шло при нём наоборот…»
Всё шло при нём наоборот, и очень может быть, что, вздумай он споить народ, — народ бы бросил пить. Ещё предположить рискну, что в те же времена, затей он развалить страну, — окрепла бы страна. Попробуй разорить дотла — эх, жили бы тогда!.. Но Президент хотел добра. Вот в том-то и беда. 1992 «Если в зону придёт демократия…»
Если в зону придёт демократия, как бывало не раз на Руси, власть возьмёт уголовная братия с пребольшим уголовным мерси. 1991 «Я лелею пустые бутылки…»
Я лелею пустые бутылки, я окурки у сердца храню, я в коробочку прячу обмылки, сберегая их к чёрному дню. Но когда проститутке с вокзала я платил президентский налог, как-то больно, товарищи, стало за страну, что любил и берёг! 1990 Диалог
Следователь: В сарае, где хранится инвентарь, у вас нашли верёвку из капрона, большой обмылок и кусок картона с двумя словами: «Первый секретарь». Признаетесь, Петров, или помочь? (пауза) Не думал я, что вы такой молчальник… Петров: А, ладно! Так и быть, колюсь, начальник! Пишите: выступаем завтра в ночь! Как раз в канун седьмого ноября… Сначала — тех, которые с акцентом… Ребята подзаймутся телецентром… А нам с Витьком мочить секретаря. Следователь: Так что ж ты, падла, морду утюгом? Который час? Почти двенадцать тридцать! Витёк уже наверно матерится! Давай хватай верёвку — и бегом! 1991 Маленькие хитрости
РЕЦЕПТ: берётся коммунист, отрезанный от аппарата. Добавить соль, лавровый лист — и кипятить до демократа. РЕЦЕПТ: берётся демократ, замоченный в житейской прозе. Отбить его пять раз подряд — и охладить до мафиози. РЕЦЕПТ: берётся мафио́… И всё. И боле ничего. 1991 Чисто мужское
1 Гляжу от злобы костяной на то, что пройдено. Пока я лаялся с женой, погибла Родина. Иду по городу — гляжу: окопы веером. Ну я ей, твари, покажу сегодня вечером! 2 Мне с беседою к Сократу подойти б! Пусть не ровня я собрату, мелкий тип. Но супруга-то у типа — а, Сократ? — хлеще, чем твоя Ксантиппа, во сто крат. 1993 «Около квартиры…»
Около квартиры среди бела дня встретят рэкетиры бедного меня. В шествии победном этих белых дней стану я не бедным, а ещё бедней. 1989 В часовой мастерской
Будильник отдавали с такими вот словами: «Запчасти — в Ереване, а там — забастовали…» Беру его смиренно и заявляю: «Хрена получат эти суки запчасти от базуки!..» 1990 — Бы
Разъединственный раз ты бы рявкнул: «Вы что там горланите?!» — и велением масс очутился бы в нашем Парламенте. В напряжённые лбы ты такую речугу им выдал бы, что хоть на зуб долби, хоть на мраморе полностью выдолби. Твой невыспренний слог изощрила бы правда-скиталица. Ты бы всё это смог… Но не сможешь — язык заплетается. …Мы из глыбы слепой обязательно памятник вытешем — всем, ушедшим в запой и ни разу оттуда не вышедшим! 1991 «Умою физию…»
Я спросил у Язова:
«Где моя дивизия?»
Умою физию, оглажу пузию. Мою дивизию угнали в Грузию. Жую провизию и не вылазию. Увидят физию — загонят в Азию. 1991 После грозы
Хрустальный мироздания чердак, построенный из водяных корпускул. И по асфальту розовый червяк ползёт, как эмигрировавший мускул. О Боже мой, какие времена! Я все прошляпил, про́пил и пролузгал… Ведь это расползается страна… И вообще: не мой ли это мускул?! 1991 Отражённый путчист
(басня) Один путчист, Плечист, Речист И на руку нечист, Ища, видать, дорогу к магазину, Забрёл к ручью — И видит образину Незнамо чью. «Эй, — говорит, — ты чья?» А образина из ручья, Боясь, видать, людского пересуда: «Ты! — говорит. — Козёл! А ну чеши отсюда!..» …Читатель, встретивши его у магазина, Немедля поступи, как эта образина! 1991 Серый стих
Ты меня сегодня выпер, ты со мной не выпил старки, ты, видать, свихнулся, опер, по причине перестройки! Я писал тебе о каждом, я строчил направо слева. Ночь висела за окошком, чёрно-сизая, как слива. Если кто-то грустен, опер, и тоска в бровях заляжет (ты ж меня сегодня выпер!) — кто тебе его заложит?! Размагнитились магниты (ты со мной не выпил старки!) — прибежишь ещё ко мне ты сразу после перестройки! 1989 Эмигрант
1 Приходило добро с кулаками, вышибало четыре ребра. Побреду, упираясь клюками, в те края, где поменьше добра. Говорят, что за тем поворотом — ни борьбы, ни разбитых оков. А ещё говорят, будто зло там — безо всяких тебе кулаков… 2 Вот он лежит, мурло упрятав в ладони, мокрые от слёз, лишён Отчизны и нитратов, миллирентгенов и берёз. И в полумгле апартамента, где каждый гвоздик — эталон, он видит кепку монумента и отоваренный талон… 1990–1991 Тост-92
Куранты бьют наотмашь. С Новым годом! Бутылка водки озаряет стол. За что мы пьём? За свергнутый народом семидесятилетний произвол. За веру в Бога. За свободу слова. За новый рынок с новою ценой. За нас. За вас. За гений Горбачёва. За упокой страны моей родной. 1992 «Нам демократия дала…»
Нам демократия дала свободу матерного слова, да и не надобно иного, дабы воспеть её дела. 1992 Генетическая лирика
1 «Утеплив лапоток онучкою, дед Ульян вершил пятилетку…» — И поэтик прозрачной ручкою ударяет в грудную клетку. И субтильная грудь поэтика проминается внутрь от стука… Ах, генетика ты, генетика! Буржуазная лженаука! 2 Ну похмелье! Острый нож! Как ментом, я им заломан! А газету развернёшь — и рука ползет за ломом. Значит я, туды-сюды, рвусь к прилавку, холка — в мыле! А тем временем жиды всю страну уже споили? То-то Федька-обормот: морда — чистый рубероид! Я гадаю, где берёт, — а его евреи поят! Не, ребята, чёрный сон! Зарубежный сектор Газа! Ну-ка ты, жидомасон, подойди сюда, зараза! Ох, достану-доберусь, за кадык возьму за узкий… Значит, спаиваешь Русь? Ну а я тебе — не русский?! И запомни, Самуил: у меня два лома дома. Чтоб сегодня же споил! А иначе — жди погрома. 3 Ох, доколобродят те, что по утрам стороной обходят православный храм! Ну-ка поглядели на таких людей! Вот на той неделе некий иудей, о́б пол синагоги лоб околотив, угодил в итоге под локомотив. Не хотел растрогать Господа Христа — залетел под ноготь Божьего перста! Где теперь Гедали[28]? На сковороде. Или тот — видали? — в рыжей бороде: тору, блин, бормочет, вовремя постясь… Всё равно замочит третья ипостась! Ну-ка в строй и резвым шагом в Божий сад! Кто ещё обрезан — всё пришить назад!.. 4 Кто мы? В нынешней реальности так решается вопрос: будут две национальности — недоросс и переросс. Тут, лишившись беззаботности, кто-то, ясно, заблажит. Мы и их на две народности — недожид и пережид. 5 Вымирал во время о́но лютый динозавр — два, примерно, миллиона лет тому назад. Время о́но, время о́но… (Сердце — стук да стук!) Ты подумай: два «лимона»[29]! В каждом — штука штук! Мне ж расплачиваться завтра! Слушай, Салимон, что мы все про динозавра?.. Занял бы «лимон»! 6 Ноги — кривы. Зубы — редки. Ликом — бюрократ. Но встают за мною предки, как заградотряд. Морды — сизы. Кудри — сивы. Складки по брылам. Говорят: «Спасай Россию, а не то — стрелям!..» 1990–1997 Владимир Ильич Калашников
Поэма
Пролог Когда эта́жу то, что на́жил, и роюсь в днях, сердит весьма, мерещится одна и та же картина дивного письма: толпа, студентами влекома, топочет в сторону обкома, и кое-где уже смолой выводят радостно: «Долой!» Так, необычен и непрост, пургой бумажною листовок взлохматив Астраханский мост, у нас от Рождества Христова год зачинался девяност… Глава 1 В каких-то числах января, презренной прозой говоря, был в «Огоньке» оттиснут пасквиль на первого секретаря. А тот, прости ему Всевышний, решил послать журнал туда, откуда все мы с вами вышли, но не вернёмся никогда. Центральный орган — в данный орган? Народ не понял и, крича: «Мы им покажем, толстомордым!» — рванул на митинг сгоряча. И в кабинете Ильича отчетливо пахну́ло моргом. Глава 2 Где над фонтаном лепки старой литые бабоньки парят, где оборвался Волгоград ступенчатою Ниагарой меж белоснежных колоннад, собрали митинг. Тротуары продавливались, говорят. Анипка-воин с аппарата просил вниманья, лепеча, что хорошо бы для порядка почтить молчаньем Ильича. Толпа же не могла постичь, который именно Ильич, и, матюгальники раззявив, прервали краткий этот спич штук пятьдесят домохозяек. Глава 3 Пришёл на митинг демократ. Привёл с собой родного брата. Представьте, что у демократа бывает брат-недемократ. Недемократ стоял, судача, а демократ вмешался в гвалт, но тут случилась незадача: решили, будто он прибалт. Никак, бедняги, не прозреем и вечно путаем, спеша, обкомовца с архиереем и с демократом латыша. Толпа надвинулась, дыша, и отшвырнула демократа, и слова, и очков лиша… Неловко вышло. Грубовато… Глава 4 Зачем Царицыну театр? На митинг! Массово! Спонтанно! Такие сцены у фонтана, что где ты, дядя-психиатр? Вот некто в пыжике орёт о том, что на геройский город реальный наползает голод, — а морда шире поперёк… А вот какая-то супруга, одна, в отсутствии супруга, хватает с хрустом микрофон и, разевая рот упруго, кричит: «Калашникова — вон!» — аж известь сыплется с колонн… Обком! Горком! В отставку! Хором!.. Анипкин, сдвинутый напором упитанно-голодных дам, кричит: «Возьму да и подам!..» Ужо тебе, народный форум!
