Поздний гость. Стихотворения и поэмы

* * *

Я полюбил Берлин тяжелый, Его железные мосты, Его деревья и цветы, Его проспектов воздух голый. Иду неведомой дорогой В туман, рассветом залитой, — Гранитный профиль, голос строгий Пленяют важной простотой. Чернеет линия канала, Горят сигнальные огни, От холодеющей ступни В подводный сумрак тень упала. За ней — перил чугун фигурный, Под аркой — отраженный свод, — Нет, не Венеции лазурной Равняться с блеском черных вод. Здесь, только здесь и может сниться Сон, невозможный наяву, — Лед, сжавший черную Неву, И в бездне — Зимняя Столица.

1930

ПУДЕЛЬ

Да, есть, о — есть в обычном мире Необычайные шаги — Сижу в прокуренном трактире, И шум, и гам, и вдруг — ни зги. На электрические свечи, На неживые зеркала, На обессиленные плечи Внезапная нисходит мгла. И в онемевшем разговоре Звук тщетно бьется и молчит, Лишь в северном пустынном море Подводный колокол звучит. И кто-то в темень грозовую Вознес на мачте два огня, И кто-то трижды вкруг меня Черту смыкает огневую — И вижу мрак дуги надбровной И выступ острого виска, И слышу чей-то шаг неровный И скрип стального коготка, И пусть одно мгновенье только Мой краткий продолжался сон, Пусть затанцованная полька Опять терзает граммофон, — Уже молчу, уже не верю Ни пьяницам, ни кельнерам, Гляжу внимательно на двери — И ничего не вижу там. Но жженой серы запах душный Горчит забытое вино, И просит растворить окно Мой собеседник простодушный. А чуть поодаль, в стороне, Хозяин пуделя ласкает, И черный пудель глухо лает И порывается ко мне.

* * *

Иду по набережной черной В закрытом наглухо пальто, Слежу за тенью беспризорной И думаю не то, не то. Когда в стволе сухом и жестком Взыграет соками весна И над широким перекрестком Взойдет широкая луна, Когда в канаве заржавелой Ростки завьются зеленей, И станет ветер неумелый И ласковей, и солоней, — Не выдержу, в ночную глотку Швырну ключи от всех дверей И жизнь, как парусную лодку, Пущу гулять, без якорей.

1930

* * *

Чуть подует ветер влажный Заструит в окне листву Весь в чернилах лист бумажный Косо ляжет на траву И шурша в траве зеленой С теплым утром заодно Рифма девочкой влюбленной Запоет в мое окно. Так, от шалости воздушной, От движенья ветерка, Станет плотью непослушной Простодушная строка.

1931

* * *

К прохладе гладкого стола Прильну щекой, ресницы сдвину, — И от угла и до угла Вдруг вижу плоскую равнину. Далекий голос за стеной, В вечерних сумерках гитара, А подо мной и предо мной Моя привычная Сахара. В пустыне марева и сны, Воздушные лучатся токи, Я сплю. И брызги тишины Мне горько увлажняют щеки. А там, где черный лак стола Пронизан пламенем стакана, Как бы два яростных крыла Восходят в золоте тумана. И с замираньем сердца жду, Вот, вот взлетит в огне и громе, Со звоном лопнут стекла в доме, И, оглушенный, упаду.

1931

* * *

В тот день отчетливей и резче Труба под солнцем протрубит, И древле связанные вещи Сойдут с расплавленных орбит. Смеясь и плача, ангел звонкий Провеет вихрем по земле И распадется пылью тонкой На письменном моем столе. И вспыхнет легкая страница Тревожного черновика, И в сердце вытлеет строка, И перестанет сердце биться. Но знаю, знаю, в мире новом, Затеряна, оглушена, Душа, — земным коротким словом Ты будешь насмерть сражена… Тогда в своей печали строгой Чужое имя назови, Исполненное боли многой И меда горького любви.

* * *

Должно быть, нá море туман, — Волна на брызги не скупится; Должно быть, старый капитан До самой смерти не проспится. Клянясь убийственной божбой, В вонючих переходах трюма Кто топором, кто острогой Уж запасается угрюмо. Пожалуй, кровь и потечет, Смешается с тюленьим жиром, И ветер яростный над миром Со стоном тучи повлечет. И в ночь кромешную, сверкая, Ракетой вырвется беда, И закипит волна морская, Ломая встречные суда, — Обрушатся дожди потоком В густую, в грозовую тьму, И только я, во сне жестоком, Игры веселой не пойму. Перебегая рысью валкой Сквозь дымные струи и свист, Зло отшвырну намокшей палкой Приставший по дороге лист, Забьюсь в подъезд чужого дома, Затиснусь в дальний уголок, — И полетит под грохот грома По лужам чей-то котелок.

1931–1945

* * *

Сегодня снег. Окно вагона Легчайший запушил мороз, Еще четыре перегона — И переменят паровоз. Сорвутся лыжники гурьбою И разбегутся кто куда, И только я с моей судьбою Считать останусь провода. За телеграфными столбами Холодный воздух пуст и гол, Лишь справа черными зубами Поскрипывает частокол. И слишком, как-то слишком близко, Открытая со всех сторон, Топографическая вышка Прочерчивает небосклон. Так вот она, земля живая, — Она мне снилась не такой — Вернусь по линии трамвая В привычный сумрак городской. Пойду по улицам без цели Бродить и слушать до зари, Как злобно звонкие метели Гнут городские фонари.

1931

* * *

Бреду в сугробе, и без шубы Летишь навстречу ты сама, Кружась; тебя целует в губы В тебя влюбленная зима. Я восхищаюсь и ревную, И насмотреться не могу, А ветер кофточку цветную Оглаживает на бегу. Смеясь, несется лик румяный, И вдруг — беда, скользит нога, — И ты на пышные снега Упала северной Дианой.

ГОСТЬ

Колоколец не звучит, Гулкий ставень не стучит, Ель под снегом не скрипит. В доме пусто, город спит. Я лежу в моей постели, Книга плавает в руке, — Слышу — в старом сундуке Мыши будто присмирели — Что читаю? Всё равно мне, Этой книги не пойму, Этой жизни не приму, Этой памятью не помню. По страницам ветер бродит; Из распавшейся строки Сквозь трамвайные звонки Поздний гость ко мне выходит. Кто он? Чем он сердцу дорог? Думать трудно, думать лень — Наплывает зимний день Из-за выбеленных шторок. Вот сомкну глаза от света, — Не припомню ль в полусне, Кто там бросил в сердце мне Белый отблеск пистолета? Поздно. Ставень не стучит, Колоколец не звучит, Не качается сосна. Косо дует от окна.

1931

* * *

Так ясно вижу — без сигнала, Без объявления войны, За мирным чтением журнала Мы будем чем-то смущены. И кто-нибудь движеньем резким, Как бы очнувшись ото сна, Сорвет внезапно занавеску С побагровевшего окна. И вдруг увидим, — из тумана, Из черных, из пустых ночей Взойдет в сиянии лучей Кровавый глаз аэроплана. Услышим в бешеном молчанье Щелчок стального рычага И равномерное дыханье Многоочитого врага. И, яростью немой томимы, В одно мгновенье, там и тут, Сверкающие херувимы Над ночью пламя пронесут. Как громко завопят сирены, Завоют дикие свистки, Как забеснуются гудки, Как рухнут каменные стены. — Под сводом ненадежным храма Вотще органы загремят И густо свечи задымят, — Земля начнется без Адама.

1931

* * *

Я грезил в сонной тишине, Ненарушимой и безбрежной, И было странно слушать мне Твой плач, и жалобный и нежный. В пустынной спальне, без огня, Я был объят мечтой иною, — Ночь, ночь овладевала мною, Качала и влекла меня. Твои упреки облекал Глухой прибой в размер певучий, И вот — в молчанье стих летучий, Стих быстротечный возникал. А я лежал, закинув руки К каким-то темным облакам, Я плыл в невозмутимой муке Навстречу дальним маякам. И папиросы пепел жаркий, Дрожавший где-то в стороне, Мерцал сквозь сон звездой неяркой В подводной, в черной глубине. Но, захлебнуться в ней готовый, Почти уже касаясь дна, Я различал твой профиль снова На фоне мутного окна — О, если б знала ты, какие Хлестали волны в этот час, Какие зарева морские Во мраке озаряли нас.

1931

НОЧЬЮ

Поздней ночью зажигаю Одинокую свечу. Не до сна мне. Я шагаю, Вспоминаю и молчу. Тихо, мирно за стеною, Городская ночь пуста. Даже ветер стороною Не заденет в ней куста. Даже куст в сыром тумане Черной веткой не качнет — Даже кот мой на диване Сонных глаз не разомкнет.

1934

* * *

Зима. Трубящая эстрада, Веселый выворот флажка, — Кружится резвая наяда На гладком зеркале катка. Влюбленных возгласов не слышит, Не размыкает нежных губ — Полярным жаром солнце пышет На медном развороте труб. Стуча коньками, выбегает На лед румяная орда, И вдруг звезда, треща, врастает В твердыню лопнувшего льда. Отважно розовеют лица, Вдали дымится белый прах, — Вся в горностае и в стихах Сегодня зимняя столица. Поклон, наклон, — и вот, с разгона, — (Метка рука) — издалека — Удар лукавого снежка В седое золото погона. Какой ожог! Но скоро, скоро! — Преодолен мундирный плен, — Летит с морозной трелью шпора В охват услужливых колен. И, весело гонимый вьюгой, С прохладным зноем на щеках, Я на серебряных коньках Лечу с приветливой подругой.

1934

* * *

Где с вечера прожектор скудный Задернут сеткой дождевой, Корабль безмолвный и безлюдный Проходит тенью огневой. И стала ты неразличима, Тебя как сном заволокло, И только влажный запах дыма Порывом ветра донесло. Счастливый путь, — еще не поздно — Но дальний трепет фонаря, Но в море первая заря, — Отныне всё нам будет розно. Душа души едва коснулась — И дрогнула, уязвлена, И как балтийская волна В тумане дождевом проснулась. Бурлит, клокочет, берег гложет, Без отражений, без лучей, Седые кольца пены множит, И мутный блеск ее — ничей.

1936

ВЕНЕЦИЯ

Здесь тайны строгие забыты Для смеха праздничных гостей, Здесь все сокровища открыты Для туристических затей. Вотще крылатый лев маячит В высокой лучезарной мгле, — Никто его на всей земле Не воспоет и не оплачет. Он молча смотрит с высоты На нищую свою столицу, Он хмурит мертвые черты, — Но мертвым ничего не снится. Увы. Под небом голубым Жизнь кажется давно ненужной, Как этот пароходный дым Над Адриатикой жемчужной… Прими и не ищи иного, Но ради прошлого убей Хотя бы пару голубей Обломком мрамора цветного.

1937

ЛУНА-ПАРК

Взлетела яркая ракета И с треском лопнула. И вдруг Весь зримый мир, весь древний круг Распался на осколки света. Всё с громом рухнуло за нею, В глухую закатилось ночь, — Качели откачнулись прочь, И черный тополь стал чернее. Внезапной вспышкой огневою Ослеплена, оглушена, Душа в паденье дуговое Как в черный вихрь увлечена. И, пробудясь, уже не сразу Земную скудость узнает, — Крутую арку в пятнах газа, Высокий тополь у ворот…

1937

* * *

На шумных братьев не похожий, Весь день прихода ночи жду, А ночью слушаю в саду, Как вызревает слово Божье. В мерцанье лунного столба В густой листве таится лира, И ствол недвижный — как труба, В которой замкнут голос мира. Вот резвый ветер налетит — И заиграет мрак привольный, Всколышется, зашелестит И бурным пеньем возвестит, Что ныне молвит Безглагольный.

1937

* * *

Как часто на любовном ложе, Целуя милые уста, Мы думаем всё то же, то же, — Душа ленива и пуста. Обласканные нами плечи Как бы царапаем зрачком И страстные лепечем речи Чужим враждебным языком. И беспокойно шарит — бродит В сосущей темноте рука, И нужных спичек не находит, Не зажигает огонька, — Но в дебрях столика ночного, Где наспех брошено белье, Дрожа, ощупывает снова Старинной бритвы лезвие — А утром, ночь припоминая, Мы медленно глотаем стыд Иль плачем холодно навзрыд — О, бедная душа земная!

1937

* * *

На берегу большой реки С одеждой оставляю тело. Дрожат и шепчутся несмело Над гладью водной тростники. И вот — переступил черту, В речном тумане молча таю И уплываю, уплываю В ликующую пустоту. Так это смерть? Но ясный день В меня проник теплом и светом, И ночь моя — простая тень В простом и светлом мире этом. Всё — глубина и синева, Слегка одетая волною, И только узкая трава Плывет, качается со мною. Здесь каждый стебель полон мной, И всё полно моим дыханьем, Я проливаюсь в мир иной Одним безбрежным колыханьем. Колеблюсь в зыбкой глубине, Влекусь за облаком бегущим, И жалость смутная во мне Ко всем усопшим и живущим.

1937

* * *