Помоги проекту - поделись книгой:
Доджоросси нашел на экране соответствующее место, перечитал и сказал:
— Ах! До конца времен они не встретятся! Подумаешь, до конца времен! Вот если бы твоя Нора была настоящей, она бы наплевала на тебя, на твое «до конца времен» и на все литературные заморочки, и приехала бы к Мареку в Москву первым… как эта ползучая штука у тебя называется… поездом. Вот. И из твоей же рукописи показывала бы тебе длинный розовый язык. Понял, таракан?
Я долго переваривал его фразу.
— Знаешь, Росси, это, по-моему, самое умное, что ты сказал сегодня. Вот за это спасибо.
— Спасибо, спасибо. Не для себя стараюсь. Назвал бы в честь меня хоть страну какую-нибудь. Ладно, Иермет, я пошел, мне надо младшую везти к врачу.
Прямо у двери он, как всегда, обернулся. Я уверен, что он это делает нарочно.
— Забыл тебе сказать. В четвертой главе, там, где они у Матшеха сидят под маяком. Оно, конечно, остроумно выходит, как будто они взяли и выдумали наш мир. Только это неоригинально. Было уже у кого-то из хороших фантастов, не помню только, у кого. Все, побежал, успехов тебе!
Я перевел дыхание. Над всем этим надо было поразмыслить. Но для начала… Карта Земли у меня на самом деле была, карандашный набросок на мятом листке, который я постеснялся показывать — с компьютерной графикой я еще не в ладах.
— Страну, говоришь, — пробормотал я. Весь центр карты занимала огромная страна, где жили Нора и Володя. Я усмехнулся, поставил вопросительный знак oколо слова «Русь» и вывел новое название. Живи долго, Росси, я тебя прославил.
Потом я уселся за клавиатуру. Мне хотелось написать о концерте в Хайфе, я уже почти продумал этот сюжет — нo пальцы сами собой отстукивали: «Открылась дверь, и вошел мой старый друг…»
5. В поле идет Бригитта
Галине не нравились два явления, связанные с этим концертом. Три, если считать двумя отдельными явлениями родителей Володи. Вторым (или третьим) был жанр авторской песни. Галина предпочитала говорить «самодеятельная песня» (или просто: «самодеятельность на три аккорда» — конкретно о Киме).
В музыке она была так же привередлива, как и во всем остальном. Все, написанное более десяти лет назад, называла «старьем», а большинство новых песен — «безвкусицей». Из «легкой» музыки признавала Агузарову, из «тяжелой» — Дягилеву и Башлачева. На «ДДТ» и «Наутилус» она с Володей пошла, нo весь вечер сидела, скривив лицо («ну что он орет, объясни!» — о Шевчуке). А на Городницкого и Никитиных ходить отказывалась: «тошнит от млеющих тетушек». Володя не переставал удивляться тому, как сочетается в ней капризная принцесса на горошине с той русской женщиной, которая коня на скаку и в горящую избу. Иврит она знала великолепно, намного лучше его самого, нo израильтян называла «макаки» («вчера по макаковскому тэ-вэ показывали нашего посла» — об Александре Бовине), и, в отличие от Киплинга, не желала нести свет цивилизации в джунгли этого первобытного племени. Финансировала Володину учебу тоже она, надрываясь на двух работах. Володя уползал в Технион в семь утра, а возвращался в восьмом часу вечера; за это время Галина успевала приготовить обед и убрать дом; при этом — она страдала аллергией на кошек и эвкалипты; при этом — выкуривала две пачки в день; при этом — одна перетаскивала тяжеленные ящики с овощами (первая работа, универмаг); при этом — вo время свадебного путешествия обнаружилось, что на лыжах она ходить не хочет, а желает сидеть в теплом номере; при этом — помнила наизусть каталог русской фантастики (вторая работа, магазин русской книги); при этом — сама фантастику не читала («Я сама лучше могу придумать!» — о Булычеве); при этом — в постели…
…Володя, извиняясь на каждом шагу, проталкивался сквозь веселую толпу, заодно расчищая дорогу родителям, поднимавшимся по ступенькам. Дверь в квартиру на верхнем этаже старинного кирпичного дома, где, по слухам, когда-то жил мэр города, была открыта настежь, и люди шли и шли, по пути улыбаясь друг другу и перекидываясь короткими фразами. Многие знали друг друга по концертам, тусовкам, совместным выездам на природу. Некоторые познакомились еще в России. Кое-кого Володя уже узнавал, дa и в этой квартире побывал уже однажды — с родителями, на концерте Юрия Кукина.
На этот раз бард обещался быть молодым (Галина: «еще хуже!») и вроде бы местным, хотя и «русским», конечно. Имя у него было одновременно незаурядное и незапоминающееся: не то Анри Белгородский, не то Алан Береговой.
В прихожей кучковался народ и галдел. Хозяин дома, энергичный мужчина в джинсовой куртке, чуть похожий на Добрыню Никитича, периодически гаркал на весь дом: «Прихожане! Покиньте вашу прихожую!», нo тяга к общению оказывалась сильней — дa и пройти в гостиную было принципиально невозможно: в проеме стоял полный и сутулый молодой человек в очках, и необыкновенно картавым экспрессивным голосом рассказывал что-то маленькой группе слушателей, тo широко размахивая длинными, как у гиббона, руками, тo приглаживая ими взлохмаченную черную шевелюру. Люди стояли, сбившись в кружки, вокруг этих кружков вырастали круги еще большего диаметра, и казалось, что у входа в квартиру раскинута огромная рыболовная сеть, которая выявляет и опутывает «своих» — по какому-то хорошо известному, нo трудно определяемому признаку. «Как Словить Чудака», всплыли в памяти Стругацкие. Потом он вспомнил Нору. Потом опять забыл.
Подошла миловидная смуглая девушка, деловито обняла длиннорукого оратора и отбуксировала его в противоположный конец прихожей. Проход освободился, и публика, наконец опомнившись, хлынула в гостиную и начала занимать места.
Володя аккуратно посадил родителей в середину второго ряда и уселся слева от них. Можно было оглядеться.
В комнате было весело. На стенах висели карикатуры, фотографии со стихотворными подписями, и лозунги (девиз альтруиста: «Все — людям! Ничего — себе!»; девиз эгоиста: «Все — людям? Ничего себе!»). Мелькали и автографы именитых гостей с пожеланием всяческих удач хозяевам дома, его посетителям и городу как таковому. На красных пластмассовых табуретках устраивалась разношерстная масса — завсегдатаи чередовались с новичками, а ровесники Володиных родителей — с девчонками и пацанами едва ли не младше самого Володи. Табуретку слева от него осторожно обтекла своим грациозным телом сверкающая блондинка с необыкновенно длинными ресницами, в серебристом платье с глубоким вырезом на спине. По ту сторону от нее плюхнулся неопрятный мужчина с наголо бритой головой и многодневной щетиной на отливающих синевой щеках: под глазами у него чернели круги. Рыжекудрый юноша — вылитый эльф, если бы не борода — настраивал звукоусилитель. Стройная дама лет сорока с неожиданной легкостью установила в стороне колоссальный трехногий штатив и привинчивала к нему массивную видеокамеру. Ритуал был явно отработан и выполнялся четко, как в пчелином улье.
Из кухни по-королевски выплыла Хозяйка, и галдеж немедленно стих. С Хозяйкой не шутили. На столик, стоявший у микрофона, она поставила большую чашку чая, отплыла в угол и заняла место. Зал осторожно зашептался: обычно, приготовив плацдарм для концерта, Хозяйка исчезала в своей мастерской. Ее присутствие среди публики означало, что автор ей если и не нравится, тo по меньшей мере интересен.
Вот вышел к микрофону Хозяин, витязь в джинсовой шкуре, и громогласно объявил расписание ближайших встреч, не забыв поздравить всех сидящих в зале дам с их Международным Днем. До Володиного сознания долетали отдельные слова: в условиях жаркого климата… не нуждаясь в импорте эталонов… культурный уровень… наш дорогой Алан (или Анри)… серия выступлений… фестиваль… конкурс… слет… общеизраильский… международный… межпланетный. От нечего делать он загляделся на соседку слева, пытаясь решить, тридцать пять ей лет или пятьдесят. Когда она поймала его взгляд и приветливо улыбнулась, он смутился и тут же перевел глаза на импровизированную сцену, и вовремя: путаясь в проводах и производя характерные шумы в микрофонах, на нее наконец-то выполз герой дня. Им и был тот самый молодой человек в очках, что недавно загораживал проход.
Левое ухо Володи обожгли горячим женским дыханием и прошептали: «Слушай, немедленно перестань смущаться, это у тебя слишком прелестно выходит!» Блондинка улыбалась ему так по-свойски, что всерьез воспринимать ее слова было невозможно, и все-таки… «Ладно, на меня насмотришься в перерыве», продолжила она, «давай его послушаем. Он всегда в начале сбивается и говорит глупости, но песни пишет хорошие». Красный, как пластмассовая табуретка, Володя заставил себя на время отключиться и настроился на барда.
Бард две минуты кашлял, три минуты извинялся и пять минут благодарил. Потом взял, наконец, гитару и ударил по струнам. Получился какой-то странный, нo не совсем диссонансный, аккорд.
— Песня называется «Бригитта», — объявил молодой человек. — Я и сам не знаю, о чем она.
Половина зала подпевала — очевидно, песня была не в новинку. Кое-кто слушал рассеянно. Две девицы в заднем ряду перешептывались и хихикали. Блондинка слушала, ловя каждое слово, впившись в исполнителя огромными зелеными глазами. Мужчина слева от нее спал, уронив голову на грудь.
Володе вспомнилась «Калевала» и вечно юный Сампса Пеллервойнен, шагающий со своим лукошком по первобытной пустоши.
Зал принялся аплодировать. Володя, поддавшись стадному инстинкту, тоже сдвинул ладони, нo неожиданно блондинка стиснула его руку.
— К чему? Смотри: кто не слушал, тот и хлопает. А тебе зачем?
Он кивнул.
— Тебя как зовут?
— К-киршфельд… Володя.
Блондинка просияла.
— А я Магда. Вот мы и знакомы. Ш-ш-ш!
В перерыве она курила тонкую дамскую сигарету и слушала сбивчивый рассказ Володи о его жизни, учебе и Галине. Надиктовала ему свой номер телефона и велела звонить.
Во втором отделении ничего интересного не было.
6. Белый тезис
Спившийся виолончелист Феликс работал электриком на станции техобслуживания в каком-то пригороде. По понедельникам и четвергам, с четырех до семи, в двухкомнатной квартире не было никого, кромe Магды, Володи и материализованного, не вполне представимого человеческого счастья.
Она встречала его в халате, с бокалом красного вина наготове. Он скидывал рюкзак с тетрадями, пил вино, а она тем временем снимала с него мокрую куртку и грязные кроссовки, раздевала его догола и вела в душ, где спокойно освобождалась от халата и мыла его в горячей, почти кипящей воде, как моют котенка. У сгиба ее локтя был один вкус, у колена — другой, у бедра — третий.
Ты — мой наркотик.
Ух ты какой… а я слабый наркотик или крепкий наркотик?
Самый крепкий, хуже героина. Если от тебя вдруг ничего не останется — сдохну от ломки.
Так ты и сдохнешь! Не бойся, всегда останется.
А если постареешь?
Я никогда не постарею. Скажи: это может постареть?
Нет.
А это — может?
Нет, наверное.
Вот видишь? Я у тебя всегда буду.
Будь. Пусть лучше моя Галка стареет. Она и так изнутри вся чахлая.
Не надо. Она тебя любит, правда? Значит, она что-то понимает в жизни. Пусть лучше всем будет хорошо.
Пусть. Знаешь, я до тебя думал, что Галина в постели — это самое крутое, что может быть на свете. Даже смешно.
Тебе смешно, а я-то вижу, что она тебя этим смешным уложила в постель и женила. Правда?
Ага. Мы тогда только в Израиль приехали, совсем какие-то стукнутые были. А она как раз развелась, муж обратно в Ростов уехал…
Ну я же сразу почувствовала — девочка с опытом. А у тебя что, серьезно она первая была?
Как тебе сказать…
Не хочешь говорить? Не надо.
Нет, ты слушай. В школе… мы встречались… у нас совсем до конца этого не было, нo много… разного, хорошего… а я, как дерьмо… это было то, настоящее, понимаешь, а я, как дерьмо последнее… понимаешь…
Ш-ш-ш… не думай об этом, лучше покажи мне, что ты с ней делал.
Ну… например, вот так делал. У нее это было по-другому, но… знаешь, я могу это делать тебе и вспоминать о ней совсем спокойно. И всю боль сняло. Как ты догадалась?
Умные… вопросы… не задавай… не от-вле-кай-ся…… Так… а ты говоришь — «до конца не было»…
Нора… Магда… ой, блин… прости…
Все в порядке. Когда тебе будет надо, я буду твоей Норой. Хорошо?
7. Буколические забавы
Конверт был новый, хрустящий, и по знакомой спинке золотого стула на нем шла непонятная надпись латинскими буквами. Нора засунула его в хозяйственную сумку, к яблокам и картошке, и двинулась наверх. Тяжело, сыро. И ступеньки мочой пахнут.
Приласкав кинувшуюся к ней с диким мявом Гюльчатай, она пошла на кухню разбирать продукты. Господи всесильный, еще готовить. Надо готовить, потому что знаю, что надо готовить. А знаю, что надо, потому что надо. Хотя и не для кого. И гора посуды в раковине, как будто живут в доме тринадцать гномов и волшебник, а не две одиноких женщины, из которых одна ест только из миски.
На самом деле конвертов было три, нo содержание двух остальных она знала заранее. «К сожалению, мы не можем предложить Вам работу, соответствующую Вашим данным. Мы оставляем за собой право обратиться к Вам в будущем». Барабашки недоинкарнированные. Она смяла оба конверта и лежавшие в них бумажки, и не поленилась вернуться на кухню, чтобы выбросить их в мусорное ведро. Хотела оставить хоть один конверт и сделать из него шарик — пусть Гюльчатай гоняет. Передумала. Чем-то гнилым несло и от письма, и от конверта.
В последнее время перед тем, как открывать московские конверты, возникало желание причесаться, что она и сделала; потом аккуратно надрезала вкусно пахнущую бумагу и достала содержимое. Целую неделю шло. Скверно.
— …Ты — моя выхухоль, Гюльчатай, ты знаешь? Вы-ху-холь. А еще у тебя пушистый черный мех, поэтому ты — моя ме-ху-холь и моя пу-ху-холь… а еще… Гюльчатай, ты слышишь меня?
Date: 31 March 1994, 23:38
From: vorona@gigant.solotrans.ru (Eleonora Pentekosto)
To: marek@mosserv.ru
Date: 1 April 1994, 00:17
From: marek@mosserv.ru (Mark Soranskij)
To: vorona@gigant.solotrans.ru
Вот какие интересные письма приходят иногда в ночь на первое апреля.
8. Твою мать
Два часа ночи. Потом двадцать минут третьего. И вдруг телефон. Галина застонала, заметалась под одеялом, а Володя, выхваченный прямиком из пресловутой «стадии быстрого сна», вскочил с несвойственной матерной фразой и побежал в прихожую. На самом деле это был вселенский ужас, потому что никакой причины, кромe смерти кого-то из близких, Володя представить себе не мог. В прошлый раз ночной телефон прозвонил по деду Боре, тринадцатого ноября минувшего, девяносто третьего, года.
На пятом звонке Володя, насмерть перепуганный мыслью, что не успеет и страшная новость останется неузнанной, смог добежать до входной двери, нашарить рядом с ней полочку со стационаром беспроволочного телефона, схватить трубку и умчаться к окну, чтобы не мешать Галине — пусть хоть ее минует до утра.
В трубке послышались странные звуки — не то кашель, не то сдавленные мужские всхлипывания. Потом раздался голос. Володя вставлял шепотом короткие реплики, переспрашивал, нo голос говорил не переставая, на одной осипшей ноте, без интонаций, без выражения вообще.
— Володюшка, проснись, тебя Феликс беспокоит. Никакой Феликс, Володюшка, совсем никакой. Ну, я, Маскиль Феликс Абрамыч. Да какой я к черту Соранский — это она Соранская. А я Маскиль. Иврит знаешь? Это ивритская фамилия, типа «Эрудит». Умные предки у меня по папе были. И мама тоже — просто Васильева, русская баба, а не глупее всех папиных евреев.
Ты, это, Володя, не выражайся красиво, я ж тебя матом не ругаю! «Чем обязан честью» — ух ты какой… с честью-то как раз у тебя того, верно? Да не оправдывайся, чтоб тебя, я ж не рогами тебе в глаза тычу! Просто обычная жена была бы — имей на здоровье, может, сам бы поделился! Я человек интеллигентный, лабух я — знаешь, слово такое? Ну и хорошо, что знаешь. А про меня еще лабухи все знали, что я матерного слова ни одного не скажу, хоть я пьяный, хоть я трезвый. А все мама — это она меня научила. Ведьма моя мамуля. Может слышал — Васильева Нинель, вокруг нее все шишки раньше ходили, круче Джуны она. Мертвых, слышь, оживляет, живого проклянет — ляжет и помрет. Болезни тоже — хочет, снимает, хочет — насылает. Наука у нее есть такая.
Ладно. Я к чему маму свою помянул — она мне все рассказала, чтобы я другую мать никогда просто так не называл. Знаешь, ту самую, которую… ну, которую нормальные мужики двести раз в день зовут. Так, мол, говорят, твою мать, да растак, говорят, твою мать. А она от этого сильней становится. Она, слышь, настоящая, мать эта. Она Адаму первой бабой до Евы была. Ну, которые в Библии. Мы-то теперь ни хрена не понимаем из того, что там написано, что здешние пейсатые, что наши там с крестами до пупа. А все правильно написано.
Ты ж посмотри — у Адама с Евой сын-то был, пocлe Каина с Авелем, звать Сиф. Вот от него, вроде, мы все должны происходить, правда? А ты мне скажи, ты наплюй, что третий час ночи: кого он в жены взял, а? Не, эту самую мать он в жены не брал, эта мать всем жена, и тебе жена, если что приснится хорошее — ты понял, да? А вот дочку ее Сиф в жены брал. И не одну, наверное. А потом еще дочки у Адама с Евой были, их мужья тоже этой матери сынки.
О — вот ты и спросил, «от кого». А эта мать от всего залетает. Лучик солнечный в нее посветит — она и залетит, родит кого-нибудь. Травка, букашки — от всех рожает. И от людей, конечно. Даже от баб, хотя хрен один знает, как это у нее получается.
Голос в трубке закашлялся.
— Володюшка, слышь? Погоди, скоро закончу. Ребята у этой матери при таком раскладе тот еще вид имеют, на человека непохожие они. Но в те времена какой был выбор — или на своей сеструхе, или на вот таких. А всем хотелось. Вот так-то мы, Володюшка, от этой матери и произошли все.
Голос помолчал.
— Все-все, слышь, кромe Каина — он один остался без капельки крови этой матери. А потом был всемирный потоп, тоже история — ученые копали-копали — ничего не выкопали, одни сказки рассказывают по всему свету; нo обману не может быть, раз все подряд говорят. Был ковчег, их там до чертиков набилось, а когда они вышли — только между собой жили. Так что мы все равно от этой матери происходим, нo — как это говорят? — от избранных особей, да, по-ученому? Ты смотри-ка, я тоже по-ученому могу.
А вот сейчас я тебе расскажу, какое это к нам с тобой касание имеет. Был у этой матери сын. Их у нее миллионы были, а ей этот приглянулся. Большой был, круглый, пухленький. Царем работал, слышь, тут, в Израиле, до потопа еще, в городе Иерихоне — это который арабы себе забирают сейчас. Вот она, мать такая, согрешила с сынком своим. И родилась у ней угадай кто? Ну и не гадай. Магда наша с тобой у нее и родилась.
Тут матери этой по рогам и врезали. У нее, слышь, уговор был — ну, знаешь с кем, — мол, ко всему, к чему хочешь, приставай, а родных детей не тронь. Добро бы внуков-правнуков — не уследишь, а чтобы от собственного сына семечки щелкать — это грех, это чересчур.
Крупно она, значит, получила, теперь она вроде есть, нo не видно ее вовсе, и детки у ней типа как невидимые. А сына ее, царя, Ерах звали, поэтому и город Иерихон: вот, его тоже наказали. Стал он пухнуть, пухнуть, круглеть, слышь — возьми, глазы подними: видишь, луна? — это он и есть. Растолстел до ужаса, как шестая часть земного шара стал. Как Союз наш Советский, значит, до перестройки. Теперь вокруг Земли кругом ходит, на него парочки глазеют, астронавты-космонавты ботинком морду топчут. Морда-то видна, слышь, глазки да рот с носом… Тесть мне, выходит, по закону. У красавицы нашей в паспорте отчество прямо написано: Ераховна. Имен она себе, думаю, двести переменяла, а папашу уважает, признает. Она же, слышь, мужиками промышляет, потому что ущербная энергетика у ней.
Гены, не гены — уж не знаю, какие там гены у этой матери и ее сыночка, слышь — а вот попорченный ребенок получился. Красивая, верно, умная вроде, а в голове одно: поймать мужика за — ну, ты понимаешь, за что, да? — и присосаться. Ей от этого сытно, а у мужиков нормальной жизни нет больше: из них упыри делаются, клыки заводятся: за то, что Магде нашей дались, им теперь всю жизнь кровь нужна, живая. Вот как Дракула из фильма, знаешь, да? Так она мне все сама рассказала, был такой румын богатый много лет назад, о нем разные сказки сочиняли, так и фильм получился. А Магда женой была у того румына. Еще вот у Шекспира, помнишь, Гамлет, который короля Шотландии убил, потому что жена подучила? Она та самая леди Гамлет и была. Или вот я — не было бы у меня умной мамули, я бы уже упырем ходил. Кровь бы сосал. А так водку сосу. Я тоже колдовать умею, и водка меня спасает. А ты, мужик, не пей водку, ты беги от красавицы поскорей. Я с ней угроблюсь, мне она ничего не сделает. Мне никто ничего не сделает, хоть ты чего.
В трубке послышалось бульканье жидкости.
— Ты, Володюшка, на меня не сердись. Я тебе к добру говорю. Можно, конечно, и упырем быть, и хорошим человеком оставаться; нo трудно, я бы не смог. Я вот старого мужа Магдиного в Москве встречал, поляка, он мне рассказывал: он в войну у немцев кровь сосал, под оккупацией. А потом разных гопников, шваль там разную потреблял, значит. Ну, это по закону, конечно, выходит самосуд, нo тут с голодухи вообще удивительно, что думаешь про такое. Ты вот корову ешь, свинюху там — ну, ты у нас еврей неверующий, свинюху ешь, да? — ты ж не проверяешь, какая она была, там, грешила, кабану своему рога наставляла, или, наоборот, честно себе жила, по-свински? А он проверяет, значит, честный мужик. А с Магдой он лет двести жил, тo они расставались, тo опять сходились. Знаешь почему? А угадай! А он ее любит. Любит, понимаешь, потому что она хоть и шлюха позорная, хоть и древняя, как не знаю что — а ведь баба-то хорошая, умница ведь. И я ее люблю, поэтому и пропаду с ней. А ты не зависай. У тебя жена есть. Не нравится жена — бросай ее, заведи другую, третью. А Магду не тронь. Вот.
Володя что-то зашептал в трубку.
— Ну, не веришь — живи как умеешь. Я как лучше хотел. Ну, ты астрономией увлекался, подумаешь. А я в кружок авиамоделистов ходил, знаешь, как здорово? Девятьсот миллионов лет как минимум луна вращается? Ну, значит, столько лет нашей красавице. Я подробно не знаю. Если интересно, можешь Магду спросить, она все тебе расскажет. Как первое? Да, точно, первое апреля. Ты что, Володька, думаешь, я совсем спятил, тебе на первое апреля такое ночью устраивать? Ладно, будь здоров, голову только раскрути, подумай немножко. Пока!
Поделиться книгой: