Прохоров. Это ничего не значит. Сумел же ведь ты, говнюк, за день до этого, не выходя из палаты, осуществить электронный шпионаж за бассейном Ледовитого океана? Материалы предварительного следствия лгать не умеют. Сам посуди, сучонок, вообрази, что ты не адмирал, а страница материалов предварительного следствия, – мог бы ты солгать?

Михалыч. Ни… никогда.

Прохоров. Итак, мы в клубе знатоков: что? где? когда? почему? Так почем нынче Курильские острова? Итуруп – за бутылку андроповки в рассрочку? Кунашир – почти совсем за просто так…

Михалыч напрасно пытается что-то в свое оправдание мычать.

Мало того, этот боцман имел намерение запродать ЦРУ карту питейных точек Советского Союза. И попутно – нашу синеглазую сестру Белоруссию – расчленить и отдать на откуп диктатору Камеруна Мише Соколову…

Стасик (фланируя мимо, как обычно) Да. За такие вещи по таким головкам не гладят. Я предлагаю: снять с него штаны и пальнуть из мортиры…

Прохоров. Стоп. Я еще не все сказал. У этого пса-мичмана было еще вот такое намерение: поскольку продавать ему было уже нечего – он сумел за одну неделю пропить и ум, и честь, и совесть,– он имел намерение сторговать за океан две единственные оставшиеся нам национальные жемчужины: наш балет и наш метрополитен. Все уже было приготовлено к сделке, но только вот этот двурушник немножко ошибся в своих клиентах с Манхэттена. Когда с одним из них он спустился в метрополитен, чтобы накинуть нужную цену, – этот бестолковый коммерсант-янки решил, что перед ним – балет. А когда тот привел его в балет…

Всеобщий гул осуждения.

Пашка! Комсорг! Сбрось с себя простыню, не бойся, сегодня судят не тебя. Скажи свое слово, товарищ!…

Пашка. Да очень просто: почему этого удава наша держава должна еще бесплатно лечить? По-моему, надо отдать его на съедение Витеньке!…

Возгласы одобрения. Все оборачиваются в сторону Вити. ОднакоВитя, не переставая улыбаться и поглаживать пузо, делаетотвергающее движение розовой своей головою.

Прохоров. Молись, Михалыч! В последний раз молись, адмирал!

Михалыч (уронив голову до пределов, начинает быстро-быстро бормотать) За Москву-мать не страшно умирать, Москва – всем столицам голова, в Кремле побывать – ума набрать, от ленинской науки крепнут разум и руки, СССР – всему миру пример, Москва – Родины украшение, врагам устрашение…

Прохоров. Так-так-так-так…

Михалыч (трясясь, продолжает) Кто в Москве не бывал – красоты не видал, за передовиками пойдешь – дорогу в жизни найдешь, советскому патриоту любой подвиг в охоту, идейная закалка бойцов рождает в бою молодцов…

Прохоров. Довольно, мичман! Блестящий молитвослов. По-моему, нужно растворить его в каком-нибудь химическом реактиве, чтоб он к вечеру состоял из одной протоплазмы… Только для чего в нашем отделении лишняя протоплазма, от нее уже и так дышать нечем. Лучше – под трибунал! Коля, утрите свои слюни. Как вы считаете, Коля,– много в нашем отделении протоплазмы?

Коля. Очень много. Я уже не могу…

Прохоров. Ясно. Трибунал. Конечно, сейчас он жалок, этот антипартийный руководитель, этот антигосударственный деятель. Антинародный герой, ветеран трех контрреволюций, он беспомощен и сир, понятное дело, на скромные ассигнования ФБР долго не протянешь… Но все его бормотания и молитвы – это привычное кривляние наших извечных недругов. Это извечное кривляние наших привычных недругов. Это недружественная извечность наших кривляк. (Вдохновенно прохаживается) Так вот, антикремлевские мечтатели рассчитывают на наше с вами снисхождение. Но мы живем в суровые времена, и слова типа «снисхождение» разумнее употреблять пореже. Это только в военное время можно шутить со смертью, а в мирное время со смертью не шутят. Трибунал. Именем народа боцман Михалыч, ядерный маньяк в буденовке и сторожевой пес Пентагона, приговаривается к пожизненному повешению. И к условному заключению во все крепости России разом!

Почти всеобщие аплодисменты.

А пока – за неимением инвентаря – потуже прикрутите его к кровати. Пусть обдумывает свое последнее слово.

Алеха и Пашка опрокидывают Михалыча на постель и простынями иполотенцами прикручивают так, чтоб тот не мог шевельнуться ниодним своим суставом и членом.

Люси (врывается в палату, привлеченная кряхтением палачей и оглушительным рычанием жертвы) Что здесь происходит, мальчики? Оставьте его в покое. Что ни день – у вас то суд то расправа. Где тут лишняя койка? (Открывает шкап и вынимает комплект чистого белья, бойко швыряет на порожний матрас.) Скоро обход.

Алеха (тихо берет за плечи крохотную Люси и, выпятив одновременно пузо и глаза-фурункулы, выделывает вокруг нее томные, танцевальные движения, а потом поет свою коронную, предварительно ударив себя в пузо и тряхнув головою)

Мне долго-долго будет снитьсяМоя веселая больница,А еще дольше будет снитьсяТвоя шальная поясница.

Прохоров. Алеха! Припев!

Алеха.

Алеха жарит на гитаре,Обязательно на рыженькой женюсь!Ал-лех-ха жарит на гитаре,Обязательно на рыженькой женюсь!Пум! Пум! Пум! (Бьет по животу)Обязательно,Обязательно.Я на рыженькой женюсь!Пум! Пум! Пум!Отстегнула все застежки,Распахнула все одежки,И едва дыханье жизниИз ноздрей не улетело.В трюме мичман облевался,Боцман палубу грызет!Хо– хо-хо-хо!

Прохоров. Припев, Алеха!

Алеха.

Ал-лех-ха жарит на гитаре,Но у него не выйдет ничего!Пум-пум-пум-пум!Да ну и пусть он жарит на гитаре -А я… (осклабясь) А я…Обязательно,Обязательно…

Привычно фыркая, Люси ускользает к дверям. И наталкивается навходящего в палату Гуревича в желтой робе, как у всех,и в мокрых волосах. На лице незаметно следа побоев, но общаяпобитость очень даже заметна, да и всем понятна: Боренька,санпропускник…

Люси. Ой, а вот новенький… Ваша койка первая слева… стелите свою постельку, я могу вам помочь, если что не так…

Гуревич (яростно) Сам! Сам! Провались, девка!…

Люси исчезает. Пение на время прерывается. Гуревич комкаетвсе белье и швыряет его в угол кровати, потом смотрит направо:розовый Витя с аппетитом глядит на него, поглаживает живот вселюбовнее и облизывается, иногда отворачиваясь в подушку, чтобыподавить в себе смешок, ему одному ведомый. Гуревич с полминутыего разглядывает, ему становится совсем невмоготу. Он смотритна соседа слева: сплетенный со всех сторон Михалыч все ещечто-то шепчет, с лицом скудеющим и окаянным. Над ним склоненСтасик.

Стасик. Сейчас по всему миру все могильщики социализма – все исповедуются и причащаются… А ты почему, дедушка, не хочешь?…

Прохоров (Стасику) Цыц, моя радость! Дай потолковать с человеком…

Стасик. Нет-нет, ему нужна минута самоуглубления… Вы плохо знакомы с Востоком… Ты погружаешься в воду… ну… или тебя погружают, но ты ощущаешь: канули в вечность те времена, когда тебя не существовало, – тебя омывают, следовательно, ты есть… Когда купается наложница китайского императора в бассейне сплетающихся орхидей – он так и называется: Бассейн Сплетающихся Орхидей, – так в него добавляют двенадцать эссенций и семнадцать ароматов…

Коля (подступая сзади) … Но кто после этого облекается в желтое одеяло, не зная истины и самоограничения, – тот недостоин желтого одеяла. Ты можешь мне разъяснить эту дхарму?!…

Прохоров. Шел бы ты со своими дхармами знаешь куда!… Человеку только что в ванной навешали колотушек. При чем тут дхармы? Продолжай, Стас…

Стасик. И вот я перехожу из ванной с орхидеями, минуя все залы дхарм (взгляд в сторону паршивца Коли), перехожу из бассейна в Зал Благовоний, а из Зала Благовоний в Зал Песнопений. Те, кто по пути мне встречаются, говорят мне: «Благословенный, не ходи в манговую рощу». А я иду, мне говорят три девушки, одна такая лунная-лунная, а другая пасторальная вся, в венке из одуванчиков, конечно. А уж на третью и я не смотрю и ухожу из Зала Песнопений в манговую рощу.

Прохоров. Давай, давай, Стас, дуй в свою долбанную манговую рощу, дай поговорить с евреем. (Гуревичу) Ты по какому делу и как звать?

Гуревич. Гуревич.

Прохоров. Я так и думал, что Гуревич… А случайно не по этому?… (Делает щелчок по горлу)

Гуревич. Ну… в том смысле…

Прохоров. Я так и думал. Евреи иногда очень даже любят выпить… в особенности за спиной арабских народов. Но не в этом дело. Как только появляется еврей – спокойствия как не бывало, и начинается гибельный сюжет. Мне рассказывал мой покойный дед: у них в лесу водилось оленей видимо-невидимо – как их там? косулей, – невпроворот. И пруд был весь в лебедях белых, а на берегу пруда цвел родо-ден-дрон. И вот в деревню эту приехал лекарь по имени Густав… Ну уж не знаю, насколько он был Густав, но жид – это точно. И что же из этого вышло? – не я рассказываю, рассказывает дед. До появления этого Густава зайцев было столько в округе, что буквально спотыкаешься об них, по ним скользишь и падаешь… Так исчезли для начала все зайцы, потом косули – нет, он в них не стрелял, они пропадали сами собой. (Алехе) Позови старичка Вову.

Вова подходит. Взглянув сначала на Витю, потом на Михалыча,подрагивая, ждет подвоха.

Вова, ты из деревни. Ты можешь представить себе, что на берегу пруда… произрастаешь… тебя зовут Рододендрон. А на той стороне пруда – жид, сидит и на тебя смотрит?…

Вова. Нет, я не могу себе представить… что вот расту…

Прохоров. Ну, к чертям собачьим рододендрон. Вот, вообрази себе, Вова: ты – белая лебедь и сидишь на берегу пруда, а напротив тебя сидит жид и очень внимательно на тебя…

Вова. Нет. Белой лебедью я тоже не могу, это мне трудно представить. Я могу… могу представить, что я стая белых лебедей…

Прохоров. Прекрасно, Вова, ты стая белых лебедей на берегу пруда, а напротив…

Вова. Ну я, конечно, разлетаюсь… кто куда… страшно…

Прохоров. Алеха, уведи Вовочку… Вот видишь, Гуревич?

Гуревич (с трудом улыбаясь) Ну, ладно. (С тревогой взглядывает в сторону Вити, потом наблюдает, как сосед Михалыч делает вздорные попытки вырваться из пут) А этого за что?

Прохоров. Делириум тременс. Изменил Родине и помыслом и намерением. Короче, не пьет и не курит. Все бы ничего, но мы тут как-то стояли в туалете, и зашла речь о спирте, о его жуткой калорийности, – так этот гаденыш ляпнул примерно такое: из всех, поглощаемых нами продуктов спирт, при всей его высокой калорийности, – весьма примитивного химического строения и очень беден структурной информацией. Он еще и тогда поплатился за свои хамские эрудиции: я открыл форточку, втиснул его туда и свесил за ногу вниз – а этаж все-таки четвертый – так и держал, пока он не отрекся от своих еретических доктрин… Сегодня он решением Бога и народа приговорен к вышке… Я не очень верю, что вначале было слово, но, хоть какое-то задрипанное, оно должно быть в конце, так что пусть этот раздолбай лежит и размышляет…

Гуревич. А скажи мне, Прохоров, тебя облекали полномочиями… Э-э… В одной только этой палате или…?

Прохоров. Да, конечно, нет. Все, что по ту сторону Вити. Оба взглядывают туда, Гуревич отворачивается. Это все мои подмандатные территории, но тебе повезло: завтрашний процесс будет внутрипалатным, да еще уголовным к тому же. Паша! Сними с себя простыню! Это Паша Еремин, комсорг, так, вроде ничего, подонок как подонок, но дело серьезное – членовредительство в семействе Клейнмихель!

Сережа (заслышав свою фамилию, встает и подползает в сторону Прохорова) Запишите: у мамы только одна нога осталась на месте… все другие были откручены, и руки тоже, все вместе лежали на буфете…

Гуревич. Так она не кричала, что ли?… Ведь этого быть не может!…

Сережа. Так ведь как бы она кричала, если в это время крестная ушла за бубликами…

Гуревич. Мда… в самом деле… крестная ушла за бубликами – какой смысл кричать?

Стасик (как всегда, проходя мимо) У всех у нас крестные за бубликами поразошлись: кричи-кричи – не до кого не докричишься…

Сережа. Да нет же… При чем тут бублики… ну как вы не понимаете? Ведь он сначала оторвал ей голову, а потом…

Прохоров. До завтра, до завтра все это. До завтра, Сережа, уползи. Так вот, слушай меня, Гуревич: как видишь, у нас порой случаются мелкие бытовые несообразности. А так у нас жить можно. Недели две-три тебя поколют, потом таблетки, потом пинка под зад и катись. У нас даже цветной телевизор есть, кенар с канарейкой. Они только сегодня помалкивают, поскольку завтра Первомай. А так поют. Витя решил их даже не трогать и на вкус не пробовать, а это ли не высшая аттестация для вокалиста, а, Гуревич? А вот от шашек и домино ничего не осталось – все слопал Витя, одну за другой. Чудом уцелела шесть-шесть, Хохуля спрятал ее под подушку и сам с собой играл в шесть-шесть, и всегда выигрывал. А дня через три – небывалое: из-под подушки исчезла шесть-шесть. Хохуля не знает, куда деваться от рыданий, Витя улыбается. Все кончается тем, что Хохуля впадает еще в какую– то прострацию, глохнет и становится сексуальным мистиком… а Витя тем временем берется за шахматы…

Гуревич видит: на тумбочке в центре палаты разложена пустаяшахматная доска и на ней белый ферзь.

Стасик (подскакивая) И ведь все умял! Почему только жалеет до сих пор белую королеву? Он ведь у нас такой бедовый: и тайм-аут съел, и ферзевый гамбит, и сицилианскую защиту…

Прохоров. Вот что, Витя. (Усаживается к Вите на постель) Витя, ты скушал все настольные игры. Скажи мне, ты их кушал просто из нравственных соображений, да? Они показались тебе слишком азартными? Здесь рядом со мной доктор из Центра. (Показывает на Гуревича) О! Это такой доктор! (Палец вверх) Он любопытствует: отчего ты так много кушаешь? Тебе не хватает фуражу-провианту?

Витя. (не выдерживает взгляда старосты, перестает гладить пузо, стыдливо прикрывается рукавом) Вкусно…

Прохоров. А белого ферзя почему пожалел, а?

Витя. Жалко… Он такой одинокий…

Прохоров. Понимаю… А скажи мне, Витенька, – тебе во сне одна только жратва снится?

Витя. Нет… нет… царевна…

Прохоров. Царевна? Мертвая?

Витя. Да нет, живая царевна… И вся из себя такая, и с голубым бантиком. Как Золушка… А вокруг нее все Принц ходит… И все бьет ее по голове хрустальным башмачком.

Прохоров. А ты бы съел этот хрустальный башмачок? Чав-чав?

Стасик. Его не Витя надо называть. Его надо называть Нина. Нина Чав-чав-адзе…

Витя. А башмачок съел бы… Чтобы он только ее не бил.

Гуревич. Но, а если уж царевна мертвая. Ну, то есть, он ее добил? До смерти. Ты съел бы мертвую царевну?

Витя (улыбается) Да…

Гуревич. А если б семь богатырей при ней – то как бы?

Витя. И семь богатырей бы тоже.

Гуревич. Ну, а тридцать три богатыря?

Витя. Да… Если бы медсестрички не торопили… Конечно…