Игра в игру

– Нет. Я возвращался от друга, по пути к метро решил купить бумагу для принтера, – отчитался мужчина. – Набрел на ресторанчик. Почему-то захотелось втянуть ноздрями запах жареной рыбы. А здесь совсем ею не пахнет.

– Да, кондиционеры мощные. Я люблю рыбу, вот сюда и повадилась.

– Давно повадились?

– Не слишком. Раньше обреталась в кафе через дорогу – там отменные шашлыки.

Он мимолетно улыбнулся, будто она подтвердила нечто важное для него. И снова проявил инициативу:

– Меня зовут Сергеем. Позвольте, раз уж я нарушил ваше уединение, предложить вам вина.

– Меня зовут Лизой. Спасибо за предложение, но я не пью ничего, кроме минеральной и сока. Еще не курю – ни активно, ни пассивно.

– Я вам завидую, – не слишком бодро произнес Сергей, но в его глазах вновь мелькнуло удовлетворение.

«Кажется, я оправдываю какие-то его ожидания», – вяло подумалось Лизе. Подошла официантка с ее салатом, приняла заказ нежданного соседа. Писательница не взглянула на еду, демонстрируя, что подождет его.

– Вас что-то гнетет, Лиза?

– «Гнетет» – приятное слово. Давно не слышала его в устной речи, Сергей.

– А в письменной слышали?

Шелковникова рассмеялась – у сидевшего перед ней человека был слух.

– Простите, чем вы занимаетесь? Острите?

– Пишу сценарии. А вы?

– Пишу романы.

– Ого! Рыбак рыбака видит издалека. Это я к тому, что подсел именно к вам…

– В рыбном ресторане.

Теперь засмеялся он.

У столика вновь возникла официантка. И ужин начался.

Едоки изредка обменивались гастрономическими впечатлениями, подчеркнуто не мешали друг другу и старались жевать в одном темпе, чтобы видом бумажника не портить «отстающему» прощание с десертом. Наконец, оба покончили с кофе. Лиза быстро попросила раздельный счет.

Из зала они вышли вместе – не было повода давать другому фору. До закрытия заведения оставалось минут тридцать. Сценаристу направиться бы за бумагой для принтера – голодный обморок больше не грозил. Но он, вероятно, забыл о цели посещения торгового центра. А писательница не сообразила нырнуть в какой-нибудь закуток с дамским бельем, чтобы дать ему возможность откланяться. Поэтому и по лестнице они спускались бок о бок. Теперь набитые рты не мешали им общаться, и Сергей воспользовался этим первым:

– Моя знакомая устроилась переводчицей к американцу на месяц его российской командировки. В ее обязанности входило провожать его в гостиницу. И однажды он принялся уламывать эту красивую молодую женщину отужинать с ним в гостиничном ресторане. Было поздно, они целый день мотались по совещаниям, она устала, у нее болело горло. Но сжалилась. Заказали. Поели, поболтали. Он сказал, что ему пора, оставил деньги за себя и ушел в номер. Она обалдела – цены невероятные, наклевала курочка по зернышку на три тысячи, а в кошельке всего семьсот рублей. Хорошо, что водитель служебной машины из-за пробок отъехал недалеко, вернулся к гостинице, одолжил. Лиза, это преамбула извинения. Официантка смотрела на меня чуть ли не брезгливо, когда вы доставали деньги. А я сразу хотел предложить угостить вас всем, чем пожелаете, не только вином, если приютите за своим столиком. Но не решился продолжать, когда вы отказались выпить.

– И были правы – я не торгую местами рядом с собой, – улыбнулась Лиза. – Я пока способна посидеть напротив культурного человека за свой счет. Надеюсь, вы не собирались предложить истраченное мной на еду теперь же наличными?

– Не собирался. Но, если не возражаете, я провожу вас до подъезда, – все еще смущенно щурился Сергей.

Надо было изживать его неловкость, в этом «надо» – вся Лиза. И, не успев прикинуть, довольна ли неожиданным эскортом, она не позволила себе ломаться:

– Буду вам только благодарна. Начитаешься, что во дворах в сумерках творится, так перестанешь отказываться от провожатых. Верите, никогда никого не боялась, полагала, что и с животными удается договориться спокойным тоном. Но в последнее время как-то не по себе углы срезать.

Они выбрались на улицу. Лето с юным нахальством ущемляло тьму в правах, и сердобольная романистка вполне обошлась бы без попутчика, который, следуя ее же теории дворовых рисков, мог оказаться и грабителем, и насильником, и убийцей. Но после бурной поддержки Сергеева начинания отказ в нем участвовать был бы проявлением вздорности характера. И Лиза решила не портить случайно произведенное впечатление уравновешенной особы. Но Сергей почему-то хотел ее растормошить. И начал прямо спрашивать про житье-бытье. «Материал нужен? Эскиз с натуры? Интересно, он мой образ в «мыло» или в ситком прочит? – резвилась на полянке цинизма писательница. – Мог бы и придумать мне биографию. Неужели лень? Или работает поточным методом и не успевает ни черта? А поведаю-ка я ему про свою алкогольную зависимость из-за незадавшейся карьеры. Отмалчиваться все равно не смогу, откровенничать не тянет. Поверит или нет?» То, что Сергей – первый встречный, то, что он – мужчина, ее не волновало.

Тут всего лишь выявилась еще одна своеобразная черта характера Лизы Шелковниковой, который всегда бежал вместе с ней вперед, не разбирая дороги. Она чувствовала себя женщиной только с тем, в кого сегодня была влюблена, с кем делила постель. И лишь его признавала мужчиной. Все остальные являлись для нее просто людьми: обусловленные их полом особенности представлялись ей качествами личностей. Посему во взаимоотношениях она ориентировалась не на различия в физиологии и психологии, но на то общее, что свойственно человекам. Это приводило к множеству недоразумений, но ее собственная откровенность пресекалась отсутствием интереса собеседника к теме и ничем другим. И никому не удалось объяснить ей, почему не зазорно справлять нужду или менять одежду в присутствии однополых существ. Стыд был для писательницы категорией нравственной. Не одна подруга слышала от нее: «Ты стыдишься своего толстого живота? Глупости. Стыдись чревоугодия».

Всем этим и объясняется то, что она себе позволила. Обычная женщина не додумалась бы живописать мрачные глубины собственного падения мужчине. Тем более адекватные дочери Евы не стали бы приписывать себе чужие безобразные слабости. А Лиза взахлеб пересказала Сергею сочиняемый роман до того места, где ей пора было отправляться в клинику. Она так увлеклась, что не заметила, как остановилась вместе со своим слушателем посреди дороги, а затем перекочевала на скамейку и там излила якобы вымоченную в бормотухе душу до конца:

– Но полгода тому назад я удачно закодировалась. Не пью, не курю. И совсем не хочется. Правда, способность писать долго восстанавливалась. Верите, Сергей, даже дневник не вела. А вчера начала марать бумагу, перекрестившись, что называется. И ночью мне снился цветной сон, будто смотрела фильм. Раньше оставалось только «изложить содержание увиденного» – получался синопсис романа. К сожалению, этот сон я не смогла вспомнить. Но знаю, что следующий обязательно застрянет в памяти. И я напишу первый в своей новой жизни роман. Говорят, мастерство не пропьешь. Я верю.

– Талантливая умница, сильная духом девочка, я рад, что все самое тяжелое позади, – тихо, словно про себя, произнес молчаливый спутник. Он осторожно погладил Лизино запястье и быстро сказал: – Извините.

Писательница очнулась. Они сидели напротив ее подъезда.

– Заболтала я вас, Сергей, – повинилась Лиза, встала и направилась к двери. – Мне сюда, спасибо, что проводили, выслушали исповедь, да еще и грехи отпустили, насколько я поняла ваш ласковый жест.

– Не мне грехи отпускать, своих много, – горячо отказался от предложенной чести не отстававший сценарист. – Лиза, не сочтите за навязчивость… Давайте обменяемся телефонами. Созвонимся, встретимся, еще поговорим. Пожалуйста.

Они были на крыльце, и в свете фонаря Лиза вдруг сообразила, что он глядел на нее с обычной мужской надеждой на взаимность. Сообщив ему свой номер, она призналась бы: вы мне тоже интересны, тоже понравились. Тут уж альтруизмом не прикроешься. До Лизы наконец дошло то, что он отправил ей, еще стоя у противоположного края столика в ресторане: фраза о невыносимости ужина наедине с солонкой была предлогом знакомства. Он хотел познакомиться именно с ней, потому что озвучил просьбу составить ему компанию трижды, не отчаявшись от глухоты ушедшей в себя женщины. Она могла сказать, что их потребности разнятся, как плюс и минус, – ее устраивало именно молчаливое общество солонки. И из человеколюбия посоветовать ему купить в кафетерии бутерброд и сжевать, глядя в глаза кассирше или повернувшись лицом к очереди. Могла сухо попрощаться с ним в дверях ресторана после совместной трапезы. Могла категорически запретить себя провожать, обнаружив, что на улице светло. И вот четвертый шанс – не соглашаться обмениваться номерами, игнорировать его такое мирное и одновременно энергичное «пожалуйста».

Это слово и решило дело. Лиза отродясь не умела отталкивать дружелюбно настроенных людей, когда их к ней прибивало. Воспринимала таковых подарками судьбы. Она ценила момент и редко пыталась заглядывать в будущее отношений, зная, что в девяти случаях из десяти его попросту нет. Зато позже она развивала эти контакты в романах – в одном так, в другом эдак. Работа у нее была такая. А как работается, так и живется. Круги должны замыкаться, иначе они не круги.

– Ну, записывайте, Сергей, – улыбнулась Лиза. – Вы мобильником пользуетесь для этих целей или старорежимной книжкой?

– Мобильником. А дома еще и бумаге доверяю некоторые номера. Не все, разумеется.

– Надо же, и я тоже.

– Лиза, запишите и мои номера – мобильный и городской, будьте добры.

– Диктуйте. Ага, готово. До свидания, Сергей.

– До свидания. Я позвоню завтра. Не возражаете?

– Если дала телефон, значит, нет.

Она приложила ключ к электронному замку, открыла дверь и шагнула в подъезд. Дверь захлопнулась, и на секунду искушенной женщине почудилось, что не было ни рыбного ресторана, ни сценариста. Лиза Шелковникова меняла мужчин как перчатки, вкладывая в расхожее выражение собственный смысл. Она трепетно относилась к этому аксессуару – любила, в сезон носила постоянно, берегла, покупала редко, но зато самые дорогие и качественные. В смысле любовников аналогом денег на покупку являлись ее нервы. А у кого иначе? Она не жаловалась.

Теперь, используя ее перчаточную терминологию, был не сезон – порядком наскучивший ей своей предсказуемостью друг отдыхал на необитаемом острове от продажи старой фирмы перед приобретением новой, такой же маленькой и, с точки зрения Лизы, бесперспективной. Сама же она колдовала над судьбой Веры Вересковой. Заниматься Сергеем как поклонником было хлопотно и некогда – она легко обошлась бы без его звонка, а тем более обещанных встреч и разговоров. Если бы не совершила роковую ошибку – не пересказала роман от первого лица. И в подъезде ее озарило – Вера сейчас мучительно влюбляется в своего режиссера. Она лишена возможности говорить об этом с Лизой, и, значит, писательница вынуждена будет домысливать, как именно все происходит. А момент-то ответственнейший. Чуть выбилась из мистической колеи – и все старания впустую, еще и навредить людям можно. Небо же, учитывая бескорыстие Лизиных намерений, решило ей помочь.

И тогда в ресторане торгового центра возник Сергей. Не издатель, которому по сюжету надлежало терпеливо излечиться от алкоголизма вместе с писательницей. Но ведь Лиза не для себя ворожила. «Господи», – пробормотала она и бросилась к лифту, едва удерживая слезы. Расплакалась уже в квартире так сладко, как давно не доводилось. Ей стало ясно, что неземные великие силы покровительствуют Вере Вересковой в изменении ее земного пути. Кто нужен в качестве посредника? Лиза Шелковникова. И вот, несмотря на покушение и обострившиеся в связи с ним неприятные воспоминания о проступке коварной романистки, издатель Полянский на нее не злится. А теперь ей дарован собрат по перу. И нужно освежить впечатления о том, как между мужчиной и женщиной зарождаются отношения, чтобы не сфальшивить в описании творящегося ныне между актрисой и продюсером в наркологической клинике. Даже хулиганская выходка Лизы, то есть клевета на саму себя, была оправдана необходимостью перевоплощения в Веру. Точно какой-то сложный ритуал, смысла и значения которого Лизе понять не дано. Поэтому и возник импульс рассказать Сергею то, что она рассказала.

Итак, в ее голове все очутилось на своих местах, определенных вкусом и разумением владелицы. Лиза наслаждалась внутренним порядком. Около одиннадцати позвонила дочь:

– Мам, я уже возвращаюсь.

– С кем? На чем? – поинтересовалась Лиза.

– Одна. На метро. У Игната сильный насморк и, похоже, температура. Я заставила его купить в аптеке колдакт и сразу принять. А после сеанса отправила домой. Он сопротивлялся и запихивал мне в карман деньги на такси. Я категорически отказалась. Ему было очень плохо, и он отступил. Я нормально вела себя?

– Трудно сказать. Подруги годами внушали мне, что мужиков жалеть нельзя. Зато деньги из них необходимо вытрясать беспрерывно. Но, когда я пробовала, возникали сплошные конфузы. Вывод – не умеешь, не берись. Если в этом смысле ты в меня уродилась, то нормально.

– Я прогнала его отлеживаться и лечиться как врач. А деньги не взяла, потому что забочусь о нашем будущем общем бюджете как образцовая жена, – взвился в Маше дух противоречия.

– Ладно, идеал, иду тебя встречать, – заключила Лиза и достала из шкафа джинсы.

У нее было отличное настроение.

Матери не пришлось спускаться к выходу из метро: дочь уже выбралась из подземки и мрачно хромала на своих неустойчивых каблучищах. О безопасности девушки можно было не беспокоиться, потому что ее окружала плотная аура угрюмой раздражительности. Ни один псих не рискнул бы приблизиться. Тяжкий выдался день. Сначала бестактность Эдуарда выбила из колеи, потом еле живой температурящий Игнат расстроил. Лиза оттянула Машу в сторону и вытряхнула из пакета, который захватила из дома, разношенные шлепанцы. Дочь благодарно шмыгнула носом, переобулась и, не заботясь об оставшихся на асфальте туфлях, двинулась дальше. Мать подобрала туфли, догнала начинающую мученицу, понимающе взяла за руку, привела домой и уважила потребность запереться в комнате, откуда минут через десять послышалась знакомая мелодия «Битлз». «Я тоже под нее страдала в юности», – подумала Лиза без особого удовольствия.

Перед сном она, как обычно, включила компьютер, чтобы заглянуть в электронную почту. Там красовалось одно свежее послание. Любовник сообщал, что решил не покупать фирму в Москве, а остаться на необитаемом острове навсегда, и приглашал ее, если хочет, разделить эту сказочную участь. Лиза ответила, что аборигенка с близлежащего куска суши подойдет ему гораздо больше. Она не испытала ни обиды, ни грусти, ни удивления. Опекавшие Веру Верескову силы действовали последовательно. Они не давали ей расходовать вдохновение на уставшего от цивилизации или банально попавшегося на крючок налоговиков типа. Она уже не сомневалась в том, что Сергей позвонит завтра утром. И не ошиблась.

Глава 9

Я всегда мечтала стать крупной личностью. Думала, масштаб определяется безграничностью интересов и разнообразием сложных потребностей. Оказалось, способностью свести потребности к минимуму и концентрацией на одном, главном. Мелочи должны перестать существовать вообще. Но ведь это жестокость, ибо все на свете – мелочи.

Из дневника Веры Вересковой

Через десять дней после знакомства со сценаристом в ресторане Лиза Шелковникова бегала между диваном, на котором устроился Игнат Смирнов, и креслом, принявшим в себя Машу. Она быстро и не слишком внятно говорила, обращаясь то к жениху, то к невесте, и размахивала руками, хотя их впору было заламывать в отчаянии.

Молодой актер провалялся в гриппозном жару – Маша врачевала его по всем правилам и запрещала сбивать температуру – всю чудесную неделю отдыха, дарованную бестолковым расписанием съемок. Так собственное здоровье его еще никогда не подводило. А когда лихоманка отпустила, пора было снова дневать и ночевать на площадке. После такой смены режимов он с трудом понимал будущую тещу. Дочка тоже слушала возбужденную маму невнимательно. Она пережила шок, впервые делая нехитрые назначения любимому человеку. Оказалось, лечить его жалко. В итоге болезнь Игната дала молодым людям одно осложнение на двоих – крайнюю рассеянность. Однако Лиза Шелковникова не была бы собой, если бы не докричалась до людей. И постепенно безучастные выздоравливающие сообразили, что она не только информирует их о чем-то важном, но и требует какого-то содействия, причем срочно. Ребята переглянулись и сосредоточились, вид у обоих стал жалкий. Лиза заметила это и не поленилась начать сначала – с тем же эмоциональным накалом, но медленнее и тише.

И сразу ее голос исполнился удивления, словно писательница сама себе не верила. Надо отдать ей должное: в самом небрежном своем романе она не опустилась бы до столь поспешного развития взаимоотношений героя и героини зрелых лет, которым пристало на воду дуть. А тут симпатия превратилась в неутоленную страсть за несколько дней. Они с Сергеем сближались широченными прыжками, как кенгуру. Это сравнение Лизе не нравилось, но подобрать другое никак не удавалось. Конечно, она не говорила Маше и Игнату о сексуальной подоплеке, но допускала, что они все поймут. Ей впору было входить в роль классической бесполой тещи, а не извещать молодых о ресторанном знакомстве со сценаристом, но нужда заставила. Лиза коротко доложила об ужине и длинно порассуждала на тему магии творчества, которая усадила Сергея за столик незнакомой женщины, затем вынудила провожать и слушать, а ее – разглагольствовать о муках спившейся в ожидании чуда сочинительницы. Игнату показалось, что он все еще бредит. Маша еле удержала отпадающую челюсть и решилась уточнить:

– Ты как будто не про кого-нибудь, а прямо про себя рассказала ему то, что недавно нам читала? Мама, это ужасно. Тебе в глаза едва знакомому человеку не стыдно было смотреть?

– Нет. А что стыдного в трагедии женщины? Но я рассказала ему значительно больше, чем вам прочитала, потому что с тех пор очень продвинулась – уже пятая глава на излете. И тогда не предполагала, что увижу его снова. А он попросил номер телефона и воспользовался им по назначению на следующее утро. Пригласил кататься на пароходике.

– И ты согласилась? Он же явно больной на всю голову, – снова взялась ставить диагнозы второкурсница.

– Почему? Он – творческая личность с нестандартным мышлением. Не исключено, что сам пил, нюхал или кололся и смог завязать. Или еще борется и особенно нуждается в поддержке человека, которому удалось, – заступился за Лизу Игнат.

– Маме только наркомана в друзья не хватало. Впрочем, такие у нее уже есть, – расстроенно вспомнила Маша.

«Ничего себе, – подумала Лиза. – Почему бы им не предположить, что он в меня просто влюбился с первого взгляда и навсегда?» Но на обиды не было времени.

– Ребята, я не в состоянии от него отделаться, потому что тогда излечение и счастье прототипа героини будут под угрозой.

– Не вижу связи, – заупрямилась Маша.

– Обыкновенная колдовская связь. Параллельное существование с героями романа, – пожал плечами Игнат. – Сродни вдохновению, только круче.

Маша содрогнулась, а Лиза радостно завопила:

– Именно!

«Он, как Маугли, ее заклинает: «Мы с тобой одной крови», – недовольно подумала Маша. – Тоже мне друзья по несчастью самовыражения в искусстве. И я их обоих люблю, иначе назвала бы сферу этой деятельности массовой культурой. Стоп, я ревную, потому что они друг друга с полунамека понимают. Но это же из-за общности интересов, это, наоборот, польза для всей семьи, которая ведь включает и свекровь, и тещу. А для личного удовольствия у мамы появился сценарист. Здорово. Ей так легче будет отвыкать от того, что дочь двадцать четыре часа в сутки у нее на посылках. Ну, я и неразумная – сколько радости теряю из-за своей мнительности». И девушка весело спросила:

– Мама, ты замуж собралась?

– Доченька, проанализируй, что ты несешь! – возмутилась Лиза. – Два человека, у которых истерика – естественное рабочее состояние, днюют и ночуют за компьютерами в одном пространстве. Какой брак? Тут другое. Я действительно считаю, что Сергей должен быть рядом до окончания моего романа, раз уж приблудился.

– А не хватит уже создавать этой артистке райские условия, подгоняя, извините, любовника? Может, наконец, она перетерпеть ради сына? После качественного лечения, подчеркиваю, оплаченного этим добрым юношей, – вставил Игнат, которому нарушенный материнский долг со времени читки не давал покоя.

– Подошли к главному! К сыну! – воскликнула Лиза. И осеклась: – Игнат, разве я говорила тебе о том, что она актриса? Я ведь ей поклялась, что никому…

– А я ничего и не знаю. Думал, образ собирательный. Просто у меня таких прототипов на кастингах перед глазами…

– Прости, – с облегчением выдохнула Лиза. – Меня вдруг как обухом по голове ударило. Я еще не привыкла к тому, что ты свой. И удивилась – незаметно для себя выдала тебе чужую тайну.

– Да прекратите вы друг другу реверансы делать, – укоризненно призвала Маша, которую уже не первый раз шокировала откровенность жениха и матери. – Итак, сын!

– Сергей рвется в мою квартиру. И ему не терпится познакомиться с образцовым мальчиком, компьютерным гением, который, Игнат прав, простил мать, оплатил ее лечение и содержит в свои девятнадцать лет.

– Поздравляю, его зацепило повествование. Как и меня. Вроде женский роман, а мужчина увлекся. Хотя нужно учитывать исполнение. Это был спектакль, и он тоже имел успех, – быстро отреагировал поднаторевший в общении с богемой актер.

Лиза Шелковникова мило вспыхнула от удовольствия. И сразу же напряглась: Игнат не допускал, что зацепить могла она, а не ее россказни? Что она не играла, а просто развлекалась? Вдруг парень зрит в корень, и сценарист ищет поддержки женщины, прошедшей через те же адовы муки, что прошел, проходит или собрался пройти он?

– Я давно хочу выяснить, – задумчиво нарушила странную паузу Маша, – это не принципиально, но все-таки… Мам, почему ты оставила сына? Почему не сменила его на дочь? Чтобы не описывать меня?

– Да, представить свое чадо в такой ситуации мне не удалось. Я знаю, ты боролась бы за меня до победного, но даже в романе я не желаю подвергать кого-то похожего на тебя таким испытаниям. И потом, девушка, разбирающаяся в компьютерах на тысячи долларов в месяц? Не слишком правдоподобно.

– И еще накаркать боишься, да? Артистке от твоего опуса должно привалить счастье, а за остальных ты не ручаешься?

– Машенька, не забывай, что я пишу не о себе, но о другой женщине, у которой когда-то родился мальчик, а не девочка. Ребята, не отвлекайтесь! – взвыла Лиза. – Что делать с Сергеем? Он просится в гости. Приглашать? И кого ему для достоверности предъявлять в качестве сына?

– Меня, конечно, – вдруг прыснул Игнат. – Я не только актер, но почти родственник.

«Я люблю их обоих за легкость», – подумала Маша. И внесла в обсуждение деловитость:

– Итак, Сергей осматривает квартиру и знакомится с отпрыском вставшей на путь исправления алкоголички. Ваши роли распределены. А я чем буду во время спектакля заниматься? Мотаться по улицам, отбиваться на даче от комаров? Как вы собираетесь ликвидировать следы моего обитания в доме? Невооруженным глазом видно, что здесь проживают две женщины.

– Ты будешь моей невестой и придешь знакомиться с будущей свекровью! – осенило актера.

– А сценарист в курсе, что это за квартира? – вздохнув, спросила девушка.

– Дай подумать, – честно нахмурилась Лиза. – Семья жила в однокомнатной. После развода муж меня из нее выписал и подарил сыну. Но добрый мальчик снова поселил в восемнадцать квадратных метров свою непутевую мать, а себе нашел более комфортное жилье…

– Но у нас трехкомнатная, – сухо проинформировала дочь. – Кстати, мама, спрячь подальше от Сергея паспорт.

– Ты думаешь, он мошенник? – изумилась Лиза.

– Я думаю, он даже случайно не должен видеть твою прописку, – объяснила Маша, которая именно в шкурной заинтересованности настырного ухажера и подозревала. Но говорить об этом матери при женихе не собиралась. Поэтому схитрила: – А то уличит тебя во лжи, и у одаренной пьяни сорвется возвращение на экран. Кажется, ради этого все затевается?

– Да, да. Умница, дочка. Хотя я не понимаю, как ты можешь, не зная человека, даже намекать…

– Я имею право трактовать фанатичное желание твоего случайного знакомого взглянуть на квартиру и ее юного владельца как угодно! – взорвалась Маша.

– Так я должен играть крутого парня, который за свою жилплощадь убьет? – рассмеялся Игнат. – Машенька, сценаристу больше пристало сюжеты воровать, а не квадратные метры.