Помоги проекту - поделись книгой:
– Доверчивые вы люди! Кто вам сказал, что он сценарист? Мама, признайся, Сергей спрашивал, чем твой роман кончится?
– Да он же представления не имеет о том, что это – роман! Для него это – история моей жизни, – разозлилась Лиза. – Я обмолвилась, что хотела бы описать свои мытарства. Он действительно полюбопытствовал, какой мне видится не моя, подчеркиваю, но дальнейшая судьба героини. И я честно все выложила – клиника, издатель, любовь.
– А, ну тогда и квартира, и роман уплывут, – подытожила девушка.
– Как же тебе неуютно на свете в окружении монстров, доченька, – в сотый раз за последний год прошептала мать.
– Мне кажется, все обойдется, – сказал Игнат. – Слишком полновесное чудовище Маша изобразила. Таких не бывает.
У него снова возникло ощущение укола: терпимая боль, и вот жидкость под давлением проникает внутрь и распирает что-то, борясь за место. Ведь она должна целиком поместиться там, куда ее вводят. Так и Елена Калистратова словно вколола Машу Шелковникову, которая теперь неуклюже устраивалась в нем. Но ведь сама Елена давно обитала внутри актера. Следовательно, Маша теснила ее, замещала очень похожей на Еленину жесткостью, недоверием к людям, категоричностью. «Родственная душа гениальна, – печально вспомнил Игнат. – Она настоящая колдунья – несколько часов входила в транс, а потом вмиг угадала в девушке у стойки свои задатки. Лиза по сравнению с ней дилетантка в магии». Кроме непрофессионализма в волшебстве писательница грешила еще и неспособностью подолгу безмолвствовать.
– Ребята, можно было бы снять обычную убогую хрущевку… Но Сергей довел меня до подъезда, – горестно забормотала она. – Клянусь, я сказала ему только, что мы пришли… Как назло, здесь особый проект, однокомнатных нет. Ничего не клеится. И вообще тут слишком уютно…
– Ерунда, – отрезала Маша. – Обои сдерем, потолки закоптим, стекла заклеим изолентой крест-накрест, двери поцарапаем ножом, на паркет выльем несколько пузырьков ацетона.
Лиза с Игнатом нервно хохотнули.
– Продолжаете смеяться? Да вы уже не в себе. Оба.
– Не в себе? Не у себя! Ты станешь великим режиссером! – крикнул жених невесте. – Точно! Лиза всерьез завязала, и я решил сделать ремонт в ее берлоге. А ты приютила без двух месяцев свекровь. То есть временно Лиза живет у тебя. И, главное, ремонт может растянуться на неопределенный срок.
– Почему же ты не приютил родную мать? – недовольно спросила девушка. – И потом, нельзя так безалаберно издеваться над реальностью. «Обычная убогая хрущевка» – подарок отца сыну! А сколько этот «мелкий» дар стоит? У тебя плюс ко всему еще одна какая-то квартира. И у твоей невесты трехкомнатная. Будем еще и мне родителей, отчаливших на ПМЖ в Америку, выдумывать? Перебор, господа.
– Но это единственный приемлемый вариант, доченька. Тогда не придется накануне вашей свадьбы устраивать здесь разгром и врать, будто только одна комната жилая, а две другие наполнены пустыми бутылками и заколочены.
– Вам не кажется, что нужно признаться во всем Сергею и не валять дурака? – не выдержала Маша. – Он такой же, как вы, доверчивый и увлекающийся, поймет. А если не тот, за кого себя выдает, отстанет. Он не имеет отношения к роману, мама. Он – твоя личная трагическая случайность.
– Почему трагическая? Может, счастливая, – запротестовала Лиза.
– Потому что его уже приходится обманывать не одной тебе. Ты вынуждена вступить в преступный сговор с нами. Твоя актриса выбрала себе дорогу – спиваться, но не замечать правды. А теперь надо лгать, чтобы ей повезло. Люди, пока не заврались, пока не поздно, остановитесь.
Лиза с Игнатом отчужденно молчали. Ничего противоестественного в розыгрыше они не находили. «Зачем приплетать мораль там, где нет аморальных целей? Я допишу роман, не вспугнув Верину удачу, и сама все объясню Сергею. Может, он посмеется от души. Разве обязательно именно сейчас говорить все как есть?» – уныло размышляла писательница. «Я помогу Лизе. А как хочется, чтобы гордая богиня Елена попросила моего содействия, в чем угодно», – думал актер, уставившись в стену и еле заметно усмехаясь.
Маша тронула его за плечо:
– У тебя какое-то недоверчивое выражение лица. Мечтаешь?
– О тебе, – резко ответила за парня Лиза. – Я мешаю вам, ребята. Давайте закругляться. Итак, Сергей – взрослый мужик, а его интерес к квартире и сыну есть, по сути, интерес ко мне. Будем считать, что мальчик снял матери одну комнату из вот этих трех на время ремонта. Люди живут порознь из-за того, что не могут ужиться вместе. И он не обязан терпеть меня рядом с собой, если располагает средствами. Уверяю, встреча займет несколько минут: поздоровались – простились. Остальное предоставьте мне. Выручишь, Игнат?
– Конечно, Лиза. Даже если ему придет в голову в июле катать твоего великовозрастного сына на санках, я от роли не откажусь.
– Спасибо большое, – выдохнула писательница и оставила молодых людей наедине.
Утро у Лизы Шелковниковой выдалось хлопотное для языка. Она проводила Машу любоваться съемочным процессом – Игнат должен был заказать пропуск – и собралась блаженствовать за ноутбуком в особой тишине необитаемого дома. Даже незримое и беззвучное присутствие дочери в квартире активизировало материнский инстинкт, который упорно наводил сочинительницу на размышления о том, что приготовить девочке на ужин, как отговорить ее покупать зимние сапоги на шпильке и так далее. А предстоящее бракосочетание вообще свело на нет Лизино умение бросить любое занятие и сосредоточиться на романе, едва за Машей захлопнется входная дверь. «Повезло, что Сергей явился как часть творческого процесса, – думала женщина, мать и писательница в одном усталом лице. – Машкину свадьбу, свою влюбленность и работу я не потянула бы. Первое не отменишь, третье не бросишь, неизбежен был бы отказ от второго». Зазвонил телефон. Пришлось разговаривать. Сначала с Полянским.
Тот выписался из больницы, но после настоящего покушения вел себя совершенно иначе, чем после Лизиной имитации. На вопросы о случившемся он лаконично отвечал: «Это было недоразумение без последствий». Сведущих осаживал: «Милиция трудится». Выражения сочувствия не поощрял. И замазывал белесые следы на коже рук тональным кремом. Но его высказывания о современных авторах стали такими желчными, что издание их книг представлялось делом непристойным и стыдным, даже будь оно гораздо более доходным, чем было. «Илья выполняет тяжелейшую миссию, – шептались его друзья. – Общество должно обожраться гадким чтивом, чтобы переболеть несварением мозга и выздороветь».
– Доброе утро, причина моей язвы, – сказал издатель.
– Здрав будь, писательский кормилец. Вывел формулу зависимости раскупаемости тиража от количества белка в пище на душу населения?
– Создайте что-нибудь конкурирующее с жирами, белками и углеводами.
– Опомнись, безбожник.
– Как твоя сага о пропойцах? Через две недели не представишь?
Лиза поперхнулась и с трудом обрела дар речи:
– Раньше ты хоть за труд машинисток своих авторов ценил. Чтобы напечатать роман на компьютере, нужно время, даже если в твоей трактовке сочинительство не требует усилий и происходит за едой, стиркой, глажкой, во сне. Я еле уговорила тебя дать мне возможность заняться этой темой. Я подрядилась справиться с ней за какие-то три месяца. А ты просишь уложиться в два. Между прочим, люди годами каждый роман пишут. И не смей говорить пошлостей вроде «Так то – люди». Или: «Настоящий роман, конечно, быстрее не напишешь».
– Я иначе скажу. Если ты в двадцать первом веке будешь годами вымучивать из себя единственный текст на «эту тему», я перестану тебя уважать. Лиза, положение безвыходное, выручай. Человек не рассчитал силы, не вылез из запоя и не сдаст нетленку вовремя. А поменяйся вы с ним сроками выхода книг, мой план останется незыблемым.
– Так господа литераторы еще пьют? – возопила писательница. – Кто бы мог предположить! В двадцать-то первом веке! И ты порывался отказать моему роману в актуальности?
– Считай, что я поторопился с выводами.
– Замечательно. Но на случай передозировки у романистов ты завел в своем издательском хозяйстве непьющих романисток, – прямо высказала догадку Лиза.
– Ну что ты, я вовсе не склонен к дискриминации по половому признаку, – успокоил Илья Борисович. – Лиза, я серьезно спрашиваю, закончишь за две недели?
– Вот надо сейчас торговаться, набивать себе цену. Но не могу. Я полтора месяца писала сутками – увлеклась, каюсь. Мне самой необходимо поскорее сварить это зелье на удачу несчастной женщине.
– Помню, чертовщиной балуешься. Как тебя забрало! Наверное, действительно славная женщина пропадает.
– Достойная славы. До свидания, пошла к станку.
«А ведь все к лучшему. Я почти закончила, не в две недели уложусь, в одну. И будет целый месяц на подготовку к Машкиной свадьбе с сознанием выполненного перед Верой долга», – думала Лиза.
И тут снова зазвонил домашний телефон.
– Привет, Лиза. Ты не занята?
– Верочка! Милая! Вот радость, а! Сто лет проживешь, я как раз о тебе думаю! – закричала Лиза.
Она многократно давала себе слово не пугать людей своими непосредственными восторгами, которые приличествует изливать только на близких. К примеру, какие они с Вересковой подруги? В школе общались мало, двадцать лет не виделись, потом случайно столкнулись и час поговорили. Бедная пациентка наркологической клиники вправе была заподозрить Шелковникову в неискренности. Особенно невероятным должно было показаться то, что ею заняты мысли одноклассницы. Но Лиза действительно успела перебрать обстоятельства ее жизни, пожалела, оправдала, начала спасать, беззаветно веруя в доступный романистке способ. Она уже дружила. И к прочим часто малознакомым людям ей доводилось относиться так же. Но они, услышав, как она счастлива контактировать с ними, насколько готова им помочь, инстинктивно отстранялись. Поэтому недоверчивый тон ответа ее не удивил:
– Ты меня ни с кем не путаешь?
– Перестань, Вера, я в самом деле волнуюсь за тебя.
– Спасибо. И я за тебя. Ходят слухи, что тебе милиция досаждает из-за инцидента с издателем? Как неудачно: я вызвала тебя из дома, а самой не удалось сбежать из больницы. Никогда себе не прощу.
– Нет уж, будь добра, прости. А лучше награди чем-нибудь. Я могла на время этого самого инцидента остаться без алиби. А по пути к тебе встретила приятельницу и была на глазах у незаинтересованного человека. Но, Вера, откуда тебе все известно?
– Я же не в тюрьму заключена, – грустно сказала актриса. – Тут есть люди искусства, они активно обсуждают новости из своей среды. А как узнают – их тайны. Вообще-то связи с внешним миром докторами не приветствуются. Поэтому, пока меня не засекли, спрошу. Лиз, врать дорогому человеку очень мерзко? У меня, по идее, должна начаться вторая жизнь, грешить в ней не хочется, но приходится.
Лиза опешила и чуть не призналась: «Какой из меня эксперт». Но через секунду в воображении сложилась картина: Вера и режиссер прогуливаются по аллее вдоль здания клиники и откровенничают о своем прошлом. А влюбленная женщина физически ощущает, что не может заставить себя признаться в каких-то мерзостях. Ей необходимо, чтобы за спиной были если не ангельские крылья, то хотя бы чистый шлейф. И сочинительница бросилась на амбразуру морали и нравственности, чтобы дать лицедейке возможность проскочить опасное место:
– Приходится! Еще бы не! Да способность лгать – это защитный механизм психики, без нее человечество вымерло бы. Доказано, что чаще, больше и продуктивнее всего индивидуум врет самому себе. Что обмануть удается всего лишь треть других. И что две трети людей не верят, когда им говорят правду.
– И это произносишь ты, совесть нашего класса? Лиза, прости, я не могу продолжать. Хорошо, что у тебя нет неприятностей. Когда меня выпишут, мы с тобой обязательно встретимся и все-все обсудим.
– Вера, я читала про «когда выпишут»… Тебе посоветуют не видеть старых знакомых… Я не обижусь…
– Нет, нет, эти запреты относятся к собутыльникам.
Лиза Шелковникова возрадовалась, обнаглела и не сдержалась:
– Вер, как у тебя с сердечным другом?
– Боюсь сглазить. Одно знай: если все мои муки, потерянная глупая и эгоистичная молодость были ценой за встречу с ним, то не жалко.
– Тьфу, тьфу, тьфу. Истинно говоришь, человек претерпит что угодно, ни о чем не пожалеет, если обнаружит в этом смысл.
– Смысл – печальная тема. А нам врачи рекомендуют сплошной позитив. Пока, Лиза.
– Держись там, – сказала писательница.
Ее совершенно не занимало то, что какие-то «люди искусства», лечившиеся от алкогольной или наркотической зависимости, тешились обсуждением нападения на издателя в ее стиле. Она не потрудилась задуматься, что могла говорить про нее актриса в этом обществе. Лиза бормотала в эйфории:
– Вера счастлива, она надеется на лучшее, значит, возрождается. Полянский уже подсуетился, ускорив выход романа в люди. Это не просто так. К черту моего сценариста, обойдусь без натуры его привычек, без любовных утех, без собственных острых ощущений. Работать!
Но не тут-то было. В третий раз за утро взыграл телефон. Кто угодно крался бы к аппарату с трепетом, раскрыв взаимосвязь двух первых звонков. Легок на помине оказался Сергей. «Вот подтверждение того, что он зачем-то нужен, если не мне, то роману. А то распосылалась к дьяволу, – не без удовольствия выругала себя Лиза. – Только что мы можем успеть за ту неделю, которую я себе назначила, чтобы дописать?»
Выяснилось, что ничего. Сергей предупредил – десять суток он работает, забаррикадировав дверь. Продюсер крикнул «ура!» его синопсису. Надо было ковать железо, то есть набросать пару сценариев.
– Многосерийный художественный фильм? – вежливо поинтересовалась Лиза.
– Да меня не оскорбляет название «сериал», – засмеялся Сергей. – Ты не передумала знакомить меня с сыном?
– Нет. А ты знакомиться?
– Нет, конечно. Мне невыносимо грядущее воздержание. Я буду скучать. Я буду нервничать без тебя. Я буду стимулировать работоспособность мыслью, что, отправив тексты, сразу понесусь к тебе.
– Мне так нравится тебя слушать.
– Мне так хочется, чтобы ты начала говорить о том же. Чем станешь заниматься без меня?
– Я тут робко начала описывать свои мытарства.
– Поздравляю. Отдать бумаге – лучший способ избавиться. Хотелось бы взглянуть. Сегодня я еще не утону в своей теме, пришли вечерком, что натворила после стольких лет перерыва. Электронный адрес знаешь?
«Так его роль не просто любовник, неожиданно переставший влиять на меня перед окончанием работы, но любовник грамотный, умеющий читать. И он из киношной среды. Эх, если бы моя история была про актрису и режиссера, а не про писательницу и издателя! Тогда и гадать не пришлось бы, почему Сергей очутился в ресторане торгового центра. Чтобы роман вышел достоверным. На что же фатум намекает? Я должна превратить героиню в сценаристку? Нет, нельзя, тогда герой автоматически станет продюсером, и вся моя изворотливость будет напрасной. Значит, надо предоставить Сергею главы вплоть до отъезда в клинику. И подождать реакции», – забурлили идеи в своеобразной голове Лизы. И она ответила:
– Да. Но я ничего тебе не пошлю, если ты не найдешь десяти минут, чтобы к утру высказать свое мнение хотя бы по той же электронной почте.
– Найду. Я люблю тебя. Я хочу тебя.
– Трудись быстро и качественно, Ромео. Вдруг уложишься суток в семь?
– Постараюсь. Ты вообразить не можешь, как я буду стараться.
На том и простились. Он обещал стимулировать свою работоспособность мыслью о Лизе. Ее стимулятором явилось полнейшее безмыслие, нахлынувшее после всех телефонных бесед. В таком состоянии она могла писать не замечая времени. Ринулась к ноутбуку, сразу отправила Сергею нежное письмо с вложением и застучала по клавишам, будто просто в задумчивости барабанила пальцами по столу.
Маша вернулась домой часов в десять вечера. Мать не выскочила, по своему обыкновению, в прихожую, не чмокнула в щеку, не затормошила, расспрашивая, как дела, и тут же умоляя сначала спокойно переодеться, вымыть руки, а потом уж говорить. Девушка догадывалась, что это означает. На цыпочках она подкралась к двери в комнату Лизы, неслышно приоткрыта ее и улыбнулась: худая, с выпирающими через тонкую обтягивающую футболку косточками спина матери ходуном ходила. Звуковым сопровождением был тихий неудержимый хохот и медленное клацанье клавиш под одним не до предела ослабевшим пальцем. Дочь помнила, как в свои докомпьютерные времена Лиза, записывая что-нибудь смешное, зажимала ручку в кулак – пальцы ее не держали – и выводила нечитабельные каракули. Она не могла прекратить ни истерически веселиться вслух, ни писать. «А теперь это вот так происходит. Но главное не изменится никогда: завтра будет читать и хмуриться, не находя в тексте ничего забавного», – подумала Маша. И с добродушной предупредительностью оставила Лизу наслаждаться мгновением, понимая, что в истории ее одноклассницы Вересковой смешного очень мало.
Девушка не знала, хочет ли разговаривать с матерью, грустно ей или терпимо, стоит ли жевать бутерброд или обойтись чашкой холодного кофе. «Я ощущаю себя только дочерью писательницы и невестой актера, – думала она. – Но ведь я и еще кто-то». Разумная Маша поставила перед собой в жизни две основные цели. Не быть похожей на своих изъеденных молью творческих потуг родителей, которые на безжалостном свету реальности оказывались не цельными, а словно мелко дырявчатыми. И служить медицине, которая неизбежно приноровится заменять дефектные человеческие органы безупречными, выращенными из стволовых клеток эмбрионов. Ясно, что довести ее до потери личностных ориентиров могла только «волшебная сила искусства». В частности, съемочный процесс сериала. Игнат Смирнов в присутствии невесты, оробевшей от приказа выключить сотовый, не вздумать вставать и ходить, цокая каблуками, и вообще дышать реже, завелся. Он играл так, что партнеры обещали начистить ему морду за выпендреж. А неожиданно трезвый режиссер утомленно попросил «снизить градус и не пытаться тут звездить». Но парень впервые старался ради зрительницы, которая смотрела ему в душу.
– Ты, ты, ты… Прекрасный, вот. Я тебя люблю, – только и выдохнула она на улице через несколько часов.
– Сейчас ко мне. Мама уехала на дачу к подруге, раньше девяти не вернется, – хрипло сказал юноша.
Добрались быстро. Разговаривать не хотелось, ибо впечатления и ощущения были невыразимы, а все остальное мнилось пустяками, на которые не тратят слов. Машу хватило на одну фразу:
– Я почему-то не могу говорить.
Игнат кивнул. Его распирал избыток вдохновения, который никому не был нужен на площадке. А блистающие независтливым восхищением глаза невесты, не выпускавшей его руку из своей, заставляли безоглядно верить в себя. В эти минуты актер был всемогущим. Вера, подобно крыльям, выбивалась из него самого, проламывала стенки и крышу вагона метро, бетон тоннелей, землю, асфальт и затмевала все сущее. Он не заметил пути домой и возжаждал в экстазе пережить высокую трагедию из-за низкого преступления. Проще говоря, не соображая, почему и зачем, Игнат Смирнов выложил Маше Шелковниковой всю правду о безответной любви к другой женщине. О своей просьбе найти кого-то, похожего на нее, о марафоне по барам и кафе, о том, как повелительница указала на девушку в черном платье и жемчугах на длинной шее, велела знакомиться именно с ней, обязательно жениться, предрекла небывалое счастье и исчезла. Он не скрыл, что просил освободить его от данного сгоряча слова, что все эти дни неуклонно влюблялся в не им избранную суженую. Наконец, содрав с себя и Маши одежду, прижал невесту к себе и заявил, что теперь любит ее сильнее, чем виновницу их встречи. Парень игнорировал описательные детали, и чудилось, что в его рассказе все слова – с большой буквы. Маша восприняла смысл вдохновенного монолога так: ее жених в муках и корчах перешел от идеальной любви к реальной. Объектом первой была какая-то гордая дама, которой он совершенно не был нужен, объектом второй – она. Все прочее девушка сочла выдумкой в стиле кинообраза, из которого Игнат еще явно не вышел. И, ненадолго отстранив ласковой рукой его губы от своих, успела сказать:
– Если ты умеешь так любить, мне повезло.
Глава 10
Я больше не пью. И я разочаровалась в актерстве. Злосчастная профессия, в которой приходится продавать талант, тот дар, о котором Христос говорил: «Бесплатно получили, бесплатно и отдавайте». Наверное, попытки заработать на дареном и караются столь жестоко. Да, некоторые удостаиваются славы. Но они избранные – их желания совпали с тем, что им предназначил Бог. Остальные должны либо годами стучать в запертую дверь и вдруг да получить удачу «по неотступности своей», либо погибнуть. Не хочу, как известная некогда актриса, твердить в интервью о том, что овации – ерунда по сравнению с ладом в семье, о своем приходе к Богу, исключившем притворство и суету из бытия. И на последний вопрос, мол, не снимаешься – твое дело, но покажись людям, которые тебя помнят, ответить: «Они помнят меня молодой, красивой и стройной. Старая, неухоженная и толстая я их разочарую»…
Миновало две недели. Лиза Шелковникова уже послала рукопись в издательство, за что удостоилась цветистой похвалы Ильи Борисовича Полянского. Сергей закончил то, ради чего временно отменял все радости жизни. Пора было выполнять данные друг другу обещания. Писательница легко убедила себя, что теперь близость со сценаристом – награда ей за труды. Она убрала из ванной зубную щетку Маши, из прихожей – ее тапочки, из гостиной – фотографии. Поставила ноутбук на журнальный столик и заперла на ключ двери своей и дочкиной комнат. Явился объект мистификации, выслушал байку о снятом на пару-тройку месяцев угле и разочарованно протянул:
– Жаль, безлико все, немо, глухо, слепо. Ничего от тебя, о тебе…
Раздался звонок. Уязвленная отсутствием у Сергея чутья на нее в ее же собственном доме и нелестной характеристикой обстановки Лиза впустила Игната Смирнова. Тот удачно не был занят в этот дневной час, вместе с невестой поджидал сценариста на скамейке во дворе и поднялся в квартиру почти следом за ним. Мужчины обменялись рукопожатиями, Лизу молодой актер раскованно чмокнул в щеку и безо всякого выражения, не давая превратить какое-нибудь слово в повод его задерживать, сказал:
– Привет, мама, я на минуту, в офисе дел по горло, хоть ночуй там, представления не имею, удастся ли в ближайшие дни вырваться. Вот то, что ты просила, нет, не оставляй гостя, я занесу в кухню.
Он потряс матерчатой сумкой, из которой вызывающе торчал длинный батон – Маша настояла для правдоподобия, и уверенно скрылся с глаз. Романистка вышла в прихожую, сценарист повлекся за ней, через десять секунд там же оказался мнимый сын, избавившийся от авоськи.
– Выпей с нами чаю, так редко видимся, – подала отчего-то дрожащий голос Лиза.
– Извини, никак. Но я позвоню вечером. Сергей, до свидания.
– Приятно было познакомиться, – отозвался тот, и они снова приложили ладонь к ладони.
– Пока, мама, – сказал Игнат и, смеясь, подставил щеку.
Лиза смущенно коснулась ее губами и подумала: «Молодец, мальчик. Весьма достоверный обмен поцелуями при встрече и расставании».
Поделиться книгой: