Игра в игру

– У меня вечером съемка. Сейчас в самый раз.

«Только не увлекайся, – предостерегла саму себя Лиза. – Быстренько ознакомь человека с образчиком твоего творчества и отпусти их с Машкой целоваться в ее комнату». С этим светлым намерением она достала несколько распечатанных на принтере листов и плюхнулась в кресло, которое под ее весом даже не спружинило.

Жених с невестой уселись на диване напротив. «Это испытание номер один, – подумала Маша, – артист оценивает писателя. Затем грядет второе – писатель неизбежно возжаждет посмотреть фильм, в котором снялся артист. Игнат, наверное, такой же странный, как мама. То, что человек сыграл, спел, сочинил, спросил у кого-то в интервью, она совершенно серьезно считает его потаенной сущностью. И ей уже все равно, каков он в реальности. Мы все в опасности: из-за текста, который она еще сто раз будет переделывать, отношения могут пойти наперекосяк». Ей оставалось лишь надеяться, что Игнату понравится первая глава, а Лизе – он на экране. На сей раз Маша ловила каждое слово матери, чтобы исправить любую оплошность Игната, если тот ляпнет какую-нибудь обычную, с точки зрения нормального человека, и бестактную, с точки зрения автора, фразу.

Лиза начала читать – сухо и монотонно. Девушка с беспокойством покосилась на актера, но его эта манера явно не тяготила. Он очень внимательно слушал.

* * *

«Я всегда ощущала, что сращена с сыном, потому что бесконечно его люблю. Он – единственное, что мне удалось в жизни. И вот дожила до того, что в свои сорок лет готова втиснуть между нами деньги, которые всегда трудно зарабатывала и легко тратила в основном на него же. До сих пор не улавливаю связи между этими цветными бумажками и едой, проездом, мебелью, посещением театра, церковной свечкой и прочим. Знаю, что она есть. Среди ночи разбуди – объясню, какая именно, с экскурсами в историю и философию. Но только теоретически. Стоит открыть кошелек, как перестаю понимать. Так зачем мне деньги понадобились? А в трудоспособном, цветущем возрасте я очутилась в нахлебницах у сына. Богомерзкая ситуация – образование высшее, здоровье крепкое, но сижу у двадцатилетнего мальчика на шее. И еще ропщу. К примеру, очков «для близи» у меня нет. И пишу я это отвратительным почерком, потому что разлиновки на листе толком не вижу. А почерк у меня с детства превосходный, и, переворачивая исписанную страницу, я привыкла испытывать эстетическое удовольствие. Придется отвыкать. Собственных денег на очки, вероятно, уже никогда не случится, выпрашивать их я не осмелюсь. Сын отдал мне свой старый ноутбук. Но я не различаю буквы на клавишах, особенно по вечерам. Плюс к тому я графоманка, мне необходимо ежедневно написать от руки хоть несколько строк. Печально. Я ведь хочу не просто денег, чтобы сделать своему мальчику подарок на день рождения, купить себе какую-нибудь дешевую мелочь в киоске Союзпечати, вроде шариковой ручки, прокатиться в метро, когда захочется. Даже если сын начнет делать миллионы и обеспечивать крупными купюрами мои карманные расходы, я буду рада только за него, но не за себя. Нет, я хочу денег, заработанных собственным честным неустанным писательским трудом. Учитывая мой возраст, ясно, что очередную чистую тетрадь портит не мечтательница, не наивная девочка, а клиническая сумасшедшая. Ну что ж, и мы имеем право самовыражаться. Любым почерком. И кстати, когда доводится выписывать буквы при дневном свете, я еще урываю свою толику визуального наслаждения.

Мне было бы жалко себя. Если бы я не пила несколько лет, забросив сына, не заботясь о пенсии. Ни о чем не думая, кроме прекращения внутренней боли в забытьи…»

Далее шла история востребованного мальчика-компьютерщика с намеками на то, что талантлив-то он в неудачливую, слабую мать.

Текст в духе святочного рассказа: муки описывались навязчиво и ярко, а радости упоминались скупо и блекло. Лиза чего-то добивалась от изнуренного читателя. Чего именно, было тайной повествования, которую вряд ли удастся раскрыть.

«Я умирала по частям. Я всю свою жизнь умирала и чувствовала это. У меня с детства было сначала раздвоение, а после растроение личности. Первой в корчах скончалась та, которая была наиболее приспособленной к миру, – амбициозная, упивавшаяся лидерством, выносливая, не сомневавшаяся в себе, уверенная в том, что если не пересилит, то обязательно перехитрит рок. О, она умела льстить, врать, интриговать. И почти всегда, да что там, всегда добивалась от людей того, чего хотела. Ее звали так, как записали в свидетельство о рождении, а затем в паспорт.

В ее тени жила вторая. Этой ничегошеньки не надо было, кроме возможности придумывать и записывать разные истории. Ее физически выворачивало наизнанку от лжи даже во спасение. Она бредила настоящей любовью и дружбой и свято верила, что талантливый человек обязательно преуспеет. Вторая была совестью первой, не позволяла ей выскакивать за рамки порядочности и отступаться от справедливости. Она придумала себе имя в раннем детстве. Так делают многие. У большинства оно забывается. У нее стало литературным псевдонимом.

Третья, которая обрела имя лишь через двадцать лет, приняв крещение, тоже уже существовала. Она родилась в грозовую воробьиную ночь в деревенском доме бабушки, куда ее сплавляли на лето. Было страшно, она плакала, и бабушка рассказала ей про Бога и научила двум молитвам: «Отче наш» и еще одной, малороссийской, крестьянской, древней, «Матерь Божья в головах, Иисус Христос в ногах, ангелы-хранители по бокам. Храните мою душечку с вечера до полночи, с полночи до света, со света до самого века». А осознала она свое существование, когда, вернувшись в город осенью, играя, взяла без разрешения губную помаду и потеряла. До прихода строгой мамы оставалось полчаса. Та могла основательно выпороть. Десять минут лихорадочных поисков в игрушках и книжках – тщетно. Еще пятнадцать минут панического «второго круга» – помады нигде нет. Тут она вспомнила про Бога. И настали пять минут первой горячечной молитвы. В дверном замке уже шебуршал ключ, когда тюбик вдруг оказался прямо перед глазами, потом в дрожащей потной ручонке, потом в маминой коробке для косметики. Третья, долго оставаясь безымянной, служила верой и правдой и первой и второй. Обе воспринимали ее как часть себя. Первая считала, что она сильная, умная и сама преуспеет. А если нет, ей обязательно поможет Бог. Вторая вообще долгое время отождествляла себя с третьей. Она полагала, что талантлива, талант – от Бога, и Бог создаст ему все условия, лишь бы проявился…»

Взаимоотношениями трех ипостасей одной женщины и отношениями их с миром романистка увлеклась не на шутку. Разумной «первой», в сущности, была она сама. В «третьей», истово верующей в то, что все от Бога и надо кротко вытерпеть до конца, чтобы спасти душу, можно было узнать лучшую ее подругу. Маша поразилась, насколько трудно, но безжалостно мать отдавала и «первую», и «третью». В няньки, служанки, жертвы таланту «второй», то есть Веры. А та собственное дарование пропивала. И отказывалась признавать, что терзает не только себя. Ничего аморальнее Лиза еще не писала.

Игнат Смирнов смотрел на замолчавшую бесстрастную Лизу Шелковникову с неподдельным ужасом. Слегка побледневшая и сильно обеспокоенная Маша тихо спросила:

– Мама, с тобой все в порядке? Хотя бы с нервами? Это же непереносимо. Ну да, китайцы говорят, только бы не жить в эпоху перемен. Да, миллионы людей лишились привычного статуса и обнищали, потеряли себя. Да, работай твоя писательница, скажем, в библиотеке хоть на десять ставок, ей светит крохотная пенсия. Сыну так и так придется ее содержать. Я трагедии не вижу с сидением на его шее. Она счастливица, у большинства малоимущих дети в двадцать лет получают копейки. А эта может себе позволить лечиться в частной клинике от алкоголизма. Потом творить и контактировать с издательствами. Зачем ты нагнетаешь отчаяние? Пощади тех, кто это пережил. По-твоему выходит, что талант – это проклятие и обладателя, и его близких, а не дар Божий. У тебя слишком убедительно получилось.

– Исповедально, – осторожно вставил Игнат. Взглянул на Машу и уважительно подумал: «Писательская дочка – складно глаголет».

– Значит, ощущение предельной откровенности есть? А это на самом деле исповедь, только не моя, – торопливо сказала Лиза. – Я не вправе открывать чья, поэтому и пишу от первого лица. Но поверь, Игнат, я не алкоголичка, никогда ею не была и за гранью нервного срыва не нахожусь. У Маши тоже наследственно здоровая психика, что она своей реакцией сейчас и доказала. Но героиня решится отправиться в наркологическую клинику. Там познакомится с богатым издателем, тоже пациентом, они полюбят друг друга, и оба восстанут из пепла. Я гарантирую счастливый конец. Именно потому, – повернулась она к дочери, – что в этой стране настрадались все под завязку.

– Конец? – изумилась явно не привыкшая легко переубеждаться Маша. – Мама, до второй главы после такого начала дойдет только закоренелый садомазохист.

– Я хотел бы сыграть ее сына, – вдруг мечтательно признался Игнат. – Я бы жалел ее и ненавидел.

– За что ненавидел? – живо поинтересовалась Лиза.

– За то, что ради меня, якобы обожаемого сыночка, не бросает пить. Какая же это материнская любовь? И вот я взрослею, мужаю и начинаю прозревать: ей деньги на водку нужны, а не я.

– Погоди, погоди, она многим пожертвовала, чтобы поднять своего мальчика. Алкоголизм – болезнь. Моя героиня хочет остановиться. Но самостоятельно уже не может.

– Болезнь, – мрачно согласился Игнат. – Настаиваешь на том, что она излечивается лекарствами в специализированной клинике. А после выписки оттуда реабилитацию облегчает новая любовь к мужчине. «Старая» любовь к сыну не считается, да? Мне уже давно прабабушка рассказывала. Жили-были пятеро малолетних детей – она средняя, их нежная мать и умеренно пьющий отец. Двадцатые годы, деревня, голод. Мать забеременела шестым, пошла к знахарке избавляться и через две недели умерла от заражения крови. Вдовец год, год, Лиза, напивался каждый день до невменяемости. Без единого выходного увеличивал дозу. Уходил с утра на трясущихся ногах и ночью приползал назад. Чем эти сироты питались, каково им было, прабабушка не описывала. Только крестилась и умывалась слезами. К вечеру, когда становилось невыносимо тоскливо и жутко, они все забирались в… как его… не подвал, а…

– Подпол, – завороженно подсказала Лиза, смакуя забытое, неизвестно как всплывшее в памяти слово.

– Точно, в подпол. И тихонько выли и шепотом причитали по матери. Однажды забыли закрыть крышку. Отец приволокся, заглянул. Несчастные дети чуть от страха внизу не умерли: у него сосуды полопались, и белки глаз были алыми. И еще он сильно качался. Их чудо спасло – упал бы вниз, себе шею свернул и их раздавил. Минуты три он на них смотрел. И тощие, с опухшими лицами, грязные маленькие оборванцы едва дышали. Потом отошел, рухнул в углу на пол и захрапел. Но с того момента до самой своей смерти лет тридцать не выпил ни капли. Пахал с рассвета до полуночи. Женился на какой-то вдове, чтобы за детьми ухаживала. У нее тоже трое ребятишек было. Он и своих и приемных поднял – выучил в училищах, женил, замуж выдал. Вот так.

– Игнат, я же героиню не оправдываю, – искренне смутилась Лиза. Актер сыграл прабабкино воспоминание только голосом и немолодежной манерой речи, а писательнице даже зябко стало от его вдохновения. – У каждого регулярно возникают поводы запить, уйти из действительности, но большинство держится. Я ее просто жалею.

– А я больше не могу-у-у, – призналась Маша. – Вы – два сапога пара. Господи, зачем дети в этот самый подпол залезали?

– Отец лупил, если заставал их плачущими, – объяснил Игнат. – И еще прабабка странно говорила о матери. Понимала – рожать в голод было нельзя, все ходили к знахаркам на аборты, часто умирали. Но, знаете, винила она покойницу за то, что в такое-то время не отказала мужу, забеременела, рискнула и оставила свой выводок сиротствовать.

Его невеста разрыдалась. Жених обнял ее и принялся еле слышно успокаивать. Но где-то в глубине себя был доволен произведенным на женщин впечатлением.

– Двадцатые годы, – задумчиво протянула Лиза. – Почти век прошел. Слушайте, а которая моя героиня в списке с учетом революции семнадцатого? Даже не по себе.

– Мне от другого не по себе, – серьезно откликнулся Игнат. – Впервые с тех пор, как я услышал ту историю, возникла причина ее рассказать. Некому было. И незачем.

– Ну, пожалуйста, не нагнетайте безысходность, – взмолилась Маша. – Почему люди искусства вечно ищут страданий? Банальное плохое настроение раздувают в отчаяние? Вы когда-нибудь радуетесь?

– А то нет, – печально ответила Лиза. – Только скажи, что в страданиях и отчаянии мы были неподражаемы…

– И из нас попрет позитив, – весело заверил Игнат.

– Люди, опомнитесь! – призвала Маша угрожающим голосом, будто давала матери и жениху последний шанс выжить. – Читатель и зритель хочет отвлечься от невезухи и бедности. Он склонен мечтать, а не надеяться, веселиться, а не радоваться, получать удовольствие и не обретать благодать аскезой. Искусство сейчас – плацебо, пустышка, обманка. Но ведь облегчает боль.

Лиза, прекрасно освоившая границы терпения дочери, почувствовала, что пора закругляться.

– Спасибо вам, ребята, – растроганно проворчала она. – Честно, не ожидала, что вас моя писанина заденет. Я еще поразмышляю у себя в комнате. А вы развлекайтесь. Пока, Игнат. Отдельная благодарность за образ твоего сильного прапрадеда.

Она легко выскочила из кресла, в которое, пока читала, незаметно для себя и слушателей забралась с ногами, и оставила жениха с невестой в покое.

Маша искоса поглядывала на Игната, будто впервые увидела. Желание сыграть компьютерного гения, который в студенчестве гребет деньги лопатой, ей нравилось. Но сына сломленной неудачами алкоголички, жертвы собственных амбиций и смены государственного строя? «Это судьба, – думала она. – Вероятно, я люблю не просто маму, а маму-выдумщицу, маму-сочинительницу. И замуж выйду за ей подобного типа. И папочке моему подобного тоже, между прочим. Он, когда эскизы рисует, на этом свете отсутствует. Только мне необходимо специализироваться в психиатрии, терапевт им всем не помощник».

– С чего это ты приуныла? – затормошил ее Игнат. – Еще успеем чаю попить, и я исчезну.

Он уже, как воду с зонта, стряхнул с себя и вид, и настроение, обеспеченное недолгой читкой. А Лиза до последней строчки каждого своего романа будто мокла под дождем и категорически отказывалась идти в дом. «Ага, разница между писателем и актером все же есть, – с облегчением догадалась Маша. – Может, мне еще удастся заняться терапией, а не психиатрией».

И девушка отправилась рассматривать фотографии свадебных нарядов в журналах, чтобы ответить матери на привычный вопрос: «Машенька, выбор за тобой, но скажи хоть ориентировочно, что ты хочешь купить?» Лиза выслушивала дочь, а потом начинала по букве, по словечку навязывать свой вариант. Достичь компромисса никогда не удавалось. Кто-то должен был уступить. Они однажды прикинули, сколько раз отказывались от собственных предложений. Вышло – ничья. Результат обсудили хором. Лиза: «Я полагала, что я сильнее». Маша: «Я думала, что я слабее». И еще долго над собой смеялись.

Лиза, почти невыносимо довольная заинтересованным обсуждением первой главы романа, призванного заговорить боль Веры Вересковой, размышляла в своей комнате за письменным столом, как обещала Игнату и Маше. Ей вспомнилась юность. Они с подружкой в ноябрьскую морось сверху и грязь снизу неслись на какой-то концерт. Достали билеты за месяц и еле его прожили, так хотелось взглянуть… «А, собственно, на кого? – напряглась Лиза, которую память подводила редко. – Надо же, вылетело из головы. Ну и ладно». Спутница Лизы поскользнулась и села точнехонько в середину лужи. Когда Лиза ее вытянула, девчонка разрыдалась в голос и отказалась в таком виде появляться на людях. Молодых, разумеется. Лиза своей шапкой пожертвовала, отчищая ее светлый пуховик. Но тщетно: на попе непристойно темнело большое мокрое пятно. «Так, немедленно прекрати голосить, – сказала Лиза. – Сейчас я плюхнусь в ту же лужу, ты размажешь эту гадость по моему заду моей шапкой, ее все равно выкидывать в ближайшую урну. И мы бежим дальше одинаковые. Идет?» – «Как же, одинаковые! – взвыла подруга. – У тебя пуховик синий, на нем меньше заметно». – «Тогда надевай мой, – осенило будущую сочинительницу. – Мне плевать в чем, лишь бы добраться до своего места». Они прямо на улице поменялись верхней одеждой.

Когда Лиза рассказала об этом выросшей дочери, та поморщилась: «Мама, я бы так не смогла. Дичь, тебе же пятнадцать лет было. К чему такое самоуничижение? Если подружке влом было идти в общественное место с пятном на заднице, я отпустила бы ее домой плакать. Травить потом восторгами по поводу концерта не стала бы, но и баловать своим чистым пуховиком – увольте. И вообще, как она посмела согласиться, нахалка!» – «Ей очень хотелось увидеть кумиров. По-моему, нормальное поведение девочки, впавшей в отчаяние», – заступилась Лиза, которая и через двадцать с лишним лет верила, что они обе поступили обыкновенно. «Ага, повырастало хамок из таких девочек. В магазинах, банках, поликлиниках, школах, за рулем сплошные твои повзрослевшие подружки. Они теперь, если им понадобится, и пуховик силой отнимут, и шкуру с любого живьем сдерут. И все из-за таких, как ты». – «Каких»? – насупилась Лиза. «Потакающих дурным наклонностям, – гневно пригвоздила Маша. И сбавила тон: – Мам, не обиделась? Ты так радуешься, что мы с тобой похожи. Ты добрая. Но я тоже не злая. Просто есть граница дозволенного чужим людям». – «Она была моей подругой, а не чужим человеком», – без энтузиазма возразила Лиза. «И где она теперь. Что значит – была подругой?» – ехидно насела дочь. «Я могла бы тебя смутить, наврав, будто она погибла в автокатастрофе через три дня после того концерта. Но, если честно, она живет на соседней улице. Просто после замужества общается только с компанией своего благоверного». – «Мама, у тебя чудовищное воображение. Мне бы в голову не пришло так кого-нибудь смущать, как ты меня «могла бы», – пробормотала Маша. Лиза прикусила язык. Но сказать что-то было необходимо. И она резко сменила тему: «Доченька, я и правда радуюсь нашей с тобой схожести. Но я в курсе, что ты наполовину мама, а наполовину папа. Эдуард, когда услышал от меня эту историю, отреагировал точно так же, как ты. Поэтому никогда под меня не подлаживайся, будь собой. Обещаешь?» – «Торжественно клянусь, – усмехнулась Маша. – А ты никогда мне не лги, то есть не придумывай назидательных концовок, когда рассказываешь про реальные ситуации. Обещаешь?» – «Да», – сказала Лиза и вздохнула. Она частенько не только концовки, но и сами истории про себя и своих друзей выдумывала именно в назидание дочке. Когда нечем было подкрепить теорию.

Теперь Лиза задавалась вопросом: как воспринял бы ее рассказ Игнат Смирнов? Поменялся бы с другом куртками или нет? Это означало, что ей не хватает терпения узнать нового человека. И тогда его легче было «сочинить». «Только факты. Только действительность, какой бы она ни была. Машке с этим парнем жить по-настоящему», – опомнилась без двух с половиной месяцев теща.

Игнат вышел из метро. Вечер был теплый, пасмурный, безветренный и очень соответствовал его внутреннему состоянию. Деревья богатели листвой, земля скудела одуванчиками. «Лето», – подумал Игнат. И не успел добавить что-нибудь осмысленное: запел его сотовый, высветив на дисплее запретное имя – «Ленок».

Послышался боготворимый голос:

– Как ты? Чем занят? Не хотела беспокоить, но отчего-то сама забеспокоилась. Мне показалось, что в нашу последнюю встречу я тебя слишком испугала.

– Здравствуй, родственная душа! – возопил Игнат. – Я спешу на съемки. Но позови меня, развернусь и кинусь к тебе.

– Нет, все-таки тебя до сих пор нельзя баловать лирическими отступлениями, – вздохнула Елена. – Ведь договаривались не один раз: в наших отношениях последующее ничего не отменяет в предыдущем. Не забывай, я жду, когда ты женишься и возблагодаришь меня искренними и, настаиваю, лаконичными фразами.

– Родственная душа, но пока я холост. Мне до павильона семь минут хода. Я растяну их в десять. И буду трепаться. Ты только иногда вставляй словечко, чтобы мне становилось радостно. Ладно?

– Ладно, – рассмеялась Елена. – Начинай.

Игнат пересказал содержание первой главы Лизиного романа. Поведал, как расплакалась Маша. Выложил всю ее критику. Но не смог произнести ни звука о своем участии в обсуждении. Когда это стало его злить, настала пора сказать Елене:

– Я люблю тебя, родственная душа. Счастливо.

– До свидания, – ответила она необычайно приветливо. И отключила телефон.

А у Игната начали шалить нервы. После трех часов работы приступили к съемкам эпизода, в котором его герой является к своему вечно пьяному дядюшке взять в долг. И тут выяснилось, что тема алкоголизма Игната еще не отпустила. Он деловито предложил реквизитору обеспечить своего партнера бутылкой коньяка и рюмкой, чтобы ясно было, почему у того заплетается язык.

– Да где я сейчас буду искать бутылку и рюмку? Да сколько времени надо, чтобы заварить чай и остудить? Давайте скорей закругляться, поздно уже, – взвился усталый мужик.

В глазах режиссера мелькнуло нечто похожее на согласие с актером и знание, где за три минуты можно взять атрибуты злоупотребления – в собственной комнате отдыха. Но, представив, как кто-то, не выдержав соблазна, вылакивает его коньяк, мэтр решительно заявил:

– Сойдет и так.

– У вас все сойдет. Любая чушь. Любая фальшь! – заорал Игнат.

И бушевал еще минут десять. Это было привычной мелочью для всех, кроме него. Он представления не имел, что тоже склонен к истерикам.

– Простите, – сказал он. – Что-то я расклеился сегодня.

– Коньяк надо меньше жрать, – мстительно проворчал режиссер, и творческий акт продолжился как ни в чем не бывало.

Глава 7

Есть люди, которые добиваются того, что хотят иметь. Есть люди, которые добиваются того, что могут получить. И только я усиленно добиваюсь того, чего и не хочу и не могу. Я гибну. Уныние – это когда ты ничего не ждешь от мира. Отчаяние – это когда ты ничего не ждешь от Бога. Смерть – это когда ты ничего не ждешь от себя.

Из дневника Веры Вересковой

Без пяти девять вечера, в который Лиза Шелковникова читала Игнату и Маше первую главу романа, наконец-то позвонила вдохновительница. Лизу затрясло от этого совпадения.

– Верочка, как ты?! – закричала она.

– У меня все нормально, не волнуйся. Извини, что не связывалась с тобой так долго. Во-первых, сын телефон не оставил. Во-вторых, сложновато было адаптироваться, хотя тут прекрасные люди. В основном молодежь из богатых семейств, но есть и ученые, и артисты, и один, как мы в юности говорили, обалденный режиссер и продюсер. Знаешь, мы с ним подружились – взаимопонимание полное.

«Вот оно! – подумала писательница и ощутила тяжесть за грудиной, а потом истому и усталость. – Режиссер и продюсер в одном лице. С ума сойти. Я верно определила направление. Теперь только вперед, чтобы отношения в клинике и в романе развивались параллельно. Нет, ну я даю! Все-таки творчество – акт мистический».

– Вера, я боялась, что тебе будет одиноко.

– Здесь стараются занять нас по максимуму, не оставить ни минуты на тоскливые диалоги с самими собой. Слушай, я ведь к тебе с просьбой. У меня тут есть возможность отлучиться часа на полтора-два.

– Удрать? – сдавленно изумилась Лиза. – А если засекут? Выдворят за милую душу, я читала, так делают.

– Не волнуйся.

– Вер, давай я сама к тебе приеду.

– Как раз тебя ночью и в вестибюль не пустят. Лиза, я сознательно лечусь и еще умудряюсь поддерживать других. Поэтому о нарушении сухого закона речи не идет. Но мне необходимы прокладки, у меня месячные начались. Вообрази, каково. Три года ни капли крови, и вдруг, словно у девчонки, ручьем. Стоило успокоиться, отоспаться и отъесться чуть-чуть. А я думала, ранний климакс. У здешних обитательниц спрашивала, никто средствами гигиены на такой случай не богат. Сын появится только завтра вечером. Спаси, пожалуйста.

Лизе стало легко и весело. До такого она сама ни за что не додумалась бы. Не только психологическое, но и физиологическое возрождение женщины. Действительно, какие их годы, сорока еще нет. И она рассмеялась:

– Поздравляю, Верочка. Новая кровь – новая жизнь.

– Так ты выручишь?

– Конечно. Только бы не навредить тебе.

– Говорю же, успокойся. Наши и до рассвета отсюда сматываются. И никого не застукали. Главное – не пить.

Бедовые одноклассницы договорились встретиться в метро в центре. Вера явно не имела желания открывать свое местопребывание. Но Лиза дала себе слово выпытать у нее адрес клиники и регулярно навещать. Быстро собралась. Постучала в дверь комнаты Маши. Дочь не соизволила отозваться. «Уснула бедняжка. Столько эмоций», – подумала неуравновешенная, но чуткая мать. Написала ей записку и ринулась в ближайший круглосуточный магазин.

На улице было еще светло, на душе у авантюристки, считающей себя верхом рационализма, – уже светло. Лиза спешила к той, ради благополучия которой затеяла роман. За две станции до нужной Лизе в вагоне появилась ее хорошая знакомая, и женщины сплетничали, все больше входя во вкус. Поскольку беглянки на условленном месте не оказалось, они продолжали трепаться еще с полчаса. Вера так и не появилась. Знакомая направилась к выходу в город, Лиза поехала домой. «Это к лучшему, – думала она. – Не удалось вырваться, не судьба режим нарушать. Не изгонят Веру, не расстанется она с режиссером. Завтра утром позвонит и скажет, куда везти прокладки. Тортик я Маше с Игнатом оставлю, а ей другой куплю. И фруктов разных, а то схватила второпях одни апельсины».

Дорвавшись до компьютера, Лиза поработала часа три. Потом пошла в кухню за чаем и обнаружила там дочь, уплетающую за обе бледные, ввалившиеся щеки торт. В руке Маши подрагивала ее записка.

– Ой, извини, не выбросила, – сказала Лиза.

– Мама, я чуть с ума не сошла. Заснула случайно. Проснулась, глубокая ночь, а тут записка: «Убегаю, скоро вернусь». Торт вот с перепугу жру.

– Ешь, милая, ешь, – усмехнулась Лиза. – Только не забудь, что жирок у женщин в последнюю очередь наполняет лицо. А в первую что?

– Попу, – уныло ответила Маша и со вздохом закрыла коробку с опасным десертом.

Утром, когда Маша еще переваривала во сне торт, Лиза с привычным отвращением выхлебала свой зеленый чай и собиралась на прогулку. В дверь длинно позвонили. Чей-то палец не щадил безвинную кнопку. Лиза посмотрела в глазок – за ним маячило какое-то удостоверение.

– Кто там? – удивленно спросила она.

– Откройте, милиция, – ухнул в ответ мужской басок.

– Корочку свою от оптики уберите, – потребовала писательница. – А то вдруг вы ею закрываете маску на лице и пистолет в руке.

Документ исчез, но вместо него в зоне видимости оказались мощные живот и грудь, туго обтянутые мятой рубашкой. Лиза присела, стараясь разглядеть, что выше, но, кроме щетинистого подбородка, ничего не увидела. Дверь все-таки распахнула.

– Шелковникова Елизавета Всеволодовна, – без вопросительной интонации заявил высоченный детина с крупными чертами лица и совершенно не вяжущимися с его обликом светлыми подростковыми вихрами. – Мне необходимо с вами побеседовать.

Поскольку Лиза при виде него машинально отшатнулась, он беспрепятственно шагнул в прихожую. «Наверное, везде так – зеленый свет. Слова «разрешите войти» ему неизвестны. Господи, разве можно пускать такого гиганта по квартирам? Пожилые гражданки имеют право на обмороки», – подумала Лиза. И улыбнулась.