Помоги проекту - поделись книгой:
– Аврал на съемках, ясно. Нет так нет.
О, она умела с ним обращаться. «Нет так нет», и сердце начинает протискиваться в горло, и пот едко орошает виски. Но Игнат еще стоял возле студии, на границе воли. Он еще был актером Смирновым. И все ненужное сериалам вдохновение ударило в молодую влюбленную башку. Она сама позвонила (будто не существовало ее запрета на его звонки ей). Но поздно, он уже должен жениться на девушке, лишенной им чести. Знакомый сценарий. В каком они веке? Где камера, как встать?
– Так когда, мальчик? – В тоне повелительницы заскрежетал металл.
Слышала бы она вчера Машу, насылавшую позор и кошмар ментовок и психушек на голову сокурсника. И если бы только на голову.
– Завтра, родственная душа. Я позвоню и назначу время. – Игнат пребывал в образе гордого мужчины, осатаневшего от бессмысленной страсти.
– Я позвоню сама ближе к полудню. Ты не в себе. Опоминайся.
Игнат бесстыдно встряхнулся всем телом, как щенок, которому, когда ходит, одной лапы недостает, а когда сидит, одна лишняя. Пустота внутри не поколебалась. «Ничто – это все, но в виде элементарных частиц», – доходчиво объяснило ему сознание. Он истерически хихикнул.
– Игнат, ты в порядке? – хлопнула его по плечу неправдоподобно длинная рука некоей мужской фигуры.
Смирнов пустился бежать к метро. И поехал к Маше. На автопилоте.
Он даже не попытался целовать невесту. Только ответил на ее первый вопрос:
– Спасибо, есть не хочу. Играть не дают, зато кормят на убой. Можно поспать?
– Нужно, – резанула Маша, не попытавшись лизать его в ухо, отрывать пуговицы с рубашки или теребить ширинку.
– До свидания, – шепнул Игнат.
– Спокойного дня, – пожелала невеста без места, зато с надеждой на его обретение, раз уж мужик после работы – сразу домой.
Игнат пробудился ровно в три. Рядом посапывала голая Маша. Ноги, живот, грудь, рот… Подарок Елены, не знающий себе цены? Да. Слепок характера дарительницы? Пожалуй. Но в отличие от оригинала любит его. А он тоже вымотался: попробуй нелюбимым сниматься в дешевке. Потом каждый из них сам по себе отметил, что и мысли об анатомичке не возникло. Никаких мыслей по ходу не было. Через два часа Игнат просто сказал:
– Собирайся, идем подавать заявление. А то с этой неразберихой на съемках неизвестно, когда я вырвусь.
Так быстро и бесшумно Маша никогда не одевалась.
И Лиза еще не слышала от дочери такого восторженного ора, хотя той случалось побеждать. Да, Игнат Смирнов – это вам не золотая школьная медаль и не фамилия в списках поступивших в Медицинскую академию. Без связей и взяток, между прочим.
– Ясно. Поздравляю. Выезжаю. Если реветь не надо, то станцуем вместе от радости, – грустно сказала она. О том, что Игнат притащился вместе с ней, Маша сообщить запамятовала.
А обескураженная развитием событий писательница уже готовилась к неведомым боям. И первый, как водится с собой, приняла на автозаправочной станции при въезде в город. Там, выйдя из машины, Лиза увидела Эдуарда. «Череда совпадений все длится, – подумала колдунья-дилетантка. – У него отцовское чутье, его выносит на меня именно в тот момент, когда у дочери такие новости». Над тем, почему не на саму дочь выносит, а на мать, на бывшую жену, она вволю поразмышляла позже. И заклеймила себя словом «эгоцентристка». А тогда рванулась было к Шелковникову, растроганная, счастливая от благосклонности удачи. Но из его машины выбралась хорошенькая блондинка и защебетала что-то про беседку в китайском стиле.
– Ну, дорогая моя, почему именно в китайском? Ты вспомни свои растения, они же ни в коей мере не…
– А если это мой каприз? – шаловливо взъерошив ему волосы, перебила она.
Лизе пришлось останавливать себя в полете, чтобы не наброситься на них и не поставить стареющему ловеласу на вид, что раньше он был благороднее. Дожил! Желание застолбить заказ для него уже идентично желанию ублажать клиентку в койке. А та, стерва, обручальное кольцо снять поленилась. Интересно, он интимные услуги в счет включает? Или они – бонус? Гадость какая. В сердцах она даже заправляться не стала, решила дотянуть до следующей станции. Эдуард весело помахал ей рукой. Получается, заметил? И не поприветствовал, лишь попрощался.
– Горбатого могила исправит. Да эта баба ему в дочери годится, да он же всегда уверял, что только люди одного поколения способны понять друг друга! – лютовала правильная Лиза, безжалостно терзая ногами педали газа и тормоза. Если вспомнить печальные судьбы ее многочисленных ноутбуков, машина могла рассыпаться прямо на ходу.
Домой Лиза ворвалась с перекошенным от злости лицом, которое, как ни странно, ей шло. Первым бедствием оказалось присутствие жениха дочери, с которым она предпочла бы поздороваться весело и легко, а не рыкнуть басом в темной прихожей: «Привет». Второй незадачей стало то, что будущая теща забыта купить продукты. А что творится в холодильнике у дорвавшихся друг до друга молодых любовников, знают все. Интересно, почему они не к телевизору бросаются, удовлетворившись?
– Познакомься, мамочка, это – Игнат Смирнов. Ему осталось совсем чуть-чуть до звездной болезни, – веселилась Машка, не замечая состояния Лизы.
Они вошли в комнату. Лиза с Игнатом наконец вгляделись друг в друга на свету. Парень испытал шок: «Они точно мать и дочь? Как эта шустрая малышка вывела в мир величественную, безмятежную, вальяжную девушку?» Голова закружилась, и впечатлительный артист без игры заозирался в поисках стула.
– Присаживайтесь, Игнат, – мгновенно отреагировала чуткая писательница, недоумевая, на ноги парень слаб или на мозги. Потом вспомнила, какое впечатление они с дочкой производят на утонченных эстетов, и пустилась в разъяснения: – Не извольте сомневаться, Маша не подкидыш, но мое родное дитя. У нас просто темпераменты разные.
– А в чертах, кстати, нечто общее есть, – поддержала ее дочь.
При звуках родного голоса Лизу снова одолели беспокойные сомнения.
– Доченька, Игнат, – классически откашлявшись, начала она, – будем взрослыми людьми, только не обижайтесь.
Игнат как-то снисходительно улыбался. Машка счастливо таращила серые глазищи. Лиза перекрестилась бы, но ограничилась вздохом:
– Простите, Игнат, а вы вполне здоровы? Не алкоголик, не наркоман? Увечья какие-нибудь, инфекционные заболевания есть?
– Мама! – растерянно, со слезами в голосе вмешалась дочь. – Как ты можешь? А если у него дома меня завтра спросят: «Не деревянная ли у тебя нога, Маша? Правый или левый глаз стеклянный?»
– Отвечай людям правду, – посоветовала Лиза.
– Успокойся, – нежно приобнял Машу Игнат. – Лиза… Как вас по отчеству?
– Зови Лизой и на «ты».
– Спасибо. Меня тоже на «ты», – сказал Игнат. – Лиза, я здоров. Могу сходить в поликлинику за справкой. Только график съемок у меня очень плотный.
– Игнат, не сердись, но как-то стремительно у вас все, водопадом.
И тут с Игнатом Смирновым уже во второй раз после заявления: «Порядочный человек не любя в постель с девушкой никогда не ляжет» случился потрясающий приступ. Он сжал кулаки и вплотную приблизился к Лизе Шелковниковой:
– А если я всю жизнь искал Машу? А если мне нравится, что она круглая отличница и будет врачом? Я пока небогат, но работа есть. И плюс в несколько проектов зовут. Я тороплюсь от страха ее потерять, а не от желания чем-нибудь заразить.
Лиза впервые в своей жизни стояла с открытым ртом. У Маши был такой вид, будто сейчас она разденется догола, возьмет лупу и примется изучать себя по миллиметру. Но жальче всех выглядел Игнат. Он был бледен и заметно испуган. До парня явственно доходило: «Как бы Маше меня в сумасшедший дом пристраивать не пришлось».
Он и подумать не мог, что вылезало из него добротное матушкино воспитание, ее неустанные молитвы за сына, привычное интеллигентное семейное общение дедушки-профессора, бабушки-библиотекаря, тетушек и дядюшек с приличным образованием и множество вовремя прочитанных хороших книг, а вовсе не симптомы какого-то психического недуга. Он привык находиться в среде, где все это не было нужно, где на это не хватало времени. Оно могло сгнить невостребованным. Но не успело. И спешило вырваться даже при намеке на повод.
Первой опомнилась реактивная Лиза и унеслась в кухню сооружать ужин из подручных средств. А после был обычный вечер человеческого знакомства и общения. Правда, короткий. Не успев выпить чаю, Игнат Смирнов уехал на съемку. Все умели говорить по существу, поэтому обсудить успели немало. Только одной темы вообще не коснулись – отцов. Игнат жил с матерью с самого рождения и ей одной предоставлял право рассказывать о бывшем супруге то, что сочтет нужным. Обалдевшая его невеста забыта об Эдуарде Павловиче Шелковникове напрочь. А Лизе при мысли об этом потаскуне, развлекающем своим половым органом богатых клиенток, становилось тошно.
Сразу после ухода Игната она уложила Машку спать, как маленькую. Та не сопротивлялась.
– Беседочка в китайском стиле, – шипела Лиза, моя посуду.
Они давным-давно развелись, она сама жила мирской, а не монашеской жизнью. Но ей отчаянно хотелось привлечь удачу к несчастной однокласснице, она часами не вылезала из-за ноутбука. А Эдуард тем, что был с этой шлюхой, испортил чудесное, многообещающее совпадение, когда мать и отец не сговариваясь встречаются в день подачи их единственной дочерью заявления в ЗАГС. Он норовил изуродовать тонкую вязь случайностей во спасение человека.
А Вера Верескова все не звонила. «Нормально, – твердила себе Лиза. – Я сама запретила бы пользоваться мобильниками в наркологической клинике. Там не все с дорогой душой лечатся. Могут выпрашивать спиртное у друзей-алкоголиков, у нестойкой родни. Верино дело капельницы терпеть и с психотерапевтами беседовать. Мое – придумать ей любимого. Как его назвать? Какой он?»
Энергии в этой женщине было столько, что она всю ночь решала свою задачу. Заснула в пять утра. Проснулась в шесть.
Глава 6
Влюбленность – это все самое приятное и непритязательное в любви. Влюбленность расточительна, любовь жадна. Влюбленность общительна, любовь замкнута. Влюбленность допускает умозрительность, любовь требует реализма. Влюбленность – это когда для счастья нужно очень мало; любовь – когда очень много.
После того как в состоянии временного помешательства Игнат Смирнов отказался бежать на зов, Елена Калистратова не звонила два дня. Будто дала их ему, чтобы познакомить маму Оксану с Машей и Лизой.
Узнав, что невеста сына медичка, Оксана истово поблагодарила Господа Бога за чудо. Маша напрасно беспокоилась: даже будь у нее деревянная нога и стеклянный глаз, свекровь это расстроило бы мало. Сын в детстве переболел ветрянкой, коклюшем, бронхитом, гриппом, ангиной и воспалением легких. С тех пор с ним и банальных ОРЗ годами не случалось. Но мать непоколебимо уверилась в том, что от безвременной кончины его спасет только женитьба на враче. Благосостояние артиста зависело от удачи, так хоть его здоровье надо было поручить близкому человеку со специальным образованием. И вот свершилось! Игнат побаивался материнской ревнивой обиды на то, что словом не обмолвился о знакомстве с Машей, не предупредил об авантюрной подаче заявления в ЗАГС. Но та ликовала.
Не понимая причины такой эйфории, Лиза решила, что сама Оксана больна. И уже готова была счесть ее чудовищем, которое годами требовало, чтобы сын женился на медичке по любви не к ней, а к недужной матери. Но простодушная Оксана разъяснила ситуацию, и все успокоились. Ради Маши интеллектуальная переводчица с нескольких языков согласилась бы породниться не только с сочинительницей женских романов (это для нее была последняя стадия нравственного падения выпускницы Литературного института), но и самодеятельной поэтессой (последняя стадия для всех прочих).
Почему-то Оксана начала рассказывать Лизе о своей близкой подруге Леночке Калистратовой и целый вечер не могла остановиться. Она сама была бы рада сменить тему, но снова и снова твердила, что Елена редактирует глянцевый журнал, но человек умнейший, нестандартно мыслящий, склонный к философии в высоком смысле. Потом зачем-то принялась поучать Лизу, мол, к какому бы способу зарабатывать деньги рок ни принудил разведенную даму, не следует терять самоуважение и надежду на достойную работу.
Лиза Шелковникова, мгновенно отбривавшая любого умника Оксаниного толка, выдержала все стиснув зубы. После каждого ее мудрого, увитого цитатами из классиков мировой литературы и примерами из жизни великих мучеников пассажа слушательница повторяла про себя: «Терпи, Лизок, терпи». Молодые люди уединились в комнате Игната. Но Маша по пути в туалет и обратно вдруг обнаружила, что не слышит голоса матери – азартной собеседницы. Девушка остановилась и демонстративно погладила Лизу по плечу. Та мужественно улыбнулась дочери, дескать, я вынесу все, лишь бы ты была счастлива.
Но настоящие страдания оказались гастрономическими. Оксана, судя по накрытому столу, любила вкусную, а не здоровую пищу. Лиза отозвала хозяйку в сторонку, с отвращением к самой себе солгала, будто чем-то вчера раздражила желудок, и празднично поужинала таблеткой активированного угля и стаканом минеральной воды. Привыкшая к самообслуживанию в утешении, Лиза думала: «Игнат не курит, это превосходно. Оксана тоже хотя бы не курит, черт бы ее побрал!».
Но обе женщины были не глупы и быстро сообразили, насколько им друг с другом повезло. Даже разница в возрасте пошла в ход для оправдания слабостей. «Ей еще и сорока нет, замуж не поздно, любовник нужен, вот и пишет всякую ерунду про якобы любовь», – размышляла Оксана. «Ей под пятьдесят, ее терзает климакс, отсюда и ненависть к теме «мужчина и женщина», – думала Лиза. Они отлично понимали, что одна из них могла оказаться продавщицей с рынка, держательницей борделя, мошенницей, да мало ли кем. Поэтому на прощание Оксана мирно сказала:
– Все-таки здорово, что и я и ты филологи. На свадьбе поговорим о Данте. Я почитаю его тебе в оригинале.
– Буду ждать с нетерпением, – сказала Лиза.
Очутившись по разные стороны входной двери, обе беззлобно усмехнулись.
* * *
А Елена Калистратова начала с того, чем закончила в прошлый раз. Позвонила в одиннадцать утра и заявила, что сегодня ровно в час у нее будет «капля свободного времени» и смаковать ее она намерена в ресторане, очень популярном у иностранных консультантов киностудий, продюсеров и прочей братии того же рода. Не ведавший покоя после собственной неожиданной выходки Игнат как раз шел по улице с намерением заглянуть к недавно женившемуся другу и получить бесплатную консультацию по организации свадьбы. Он завопил в сотовый, что уже бежит, и действительно побежал, распугивая голубей и прогуливающихся старушек. Только метров через сто опомнился – время, что называется, терпело. В отличие от него. Поэтому в ресторане он появился минут на десять раньше назначенного Еленой времени. Броситься к ногам своей богини, каким-то чудом вспенившей густые и тяжелые каштановые волосы и облаченной в нечто темно-синее, сразу не получилось. К ней была очередь!
Игната поразило обилие открытых ноутбуков на столах, за которыми восседали деловые господа и дамы. Завсегдатаи не слишком внимательно просматривали меню и спокойно принимались обсуждать явно не семейные проблемы с собеседниками, часто одновременно всей компанией нажимая на клавиши. Сообразуясь с потребностями гостей, официанты не спешили с подачей. Оказалось, что большинство блюд начинали готовить только после заказа. «Бывают же такие места. Нереальная действительность», – подумал молодой артист. До обещанной ему «капельки» внимания Елене Калистратовой предстояло что-то решить с двумя людьми. Тощая высокая девица лет шестнадцати уже поднималась из-за ее столика. Одновременно с диванчика у стены встал явно совершеннолетний парень и торопливо шагнул к освобождаемому стулу.
Игнат притулился у стойки и стал ждать тринадцати ноль-ноль. Мысль о том, что с этими Елена работает, а с ним захотела передохнуть, грела, но слабо. У него было состояние озноба – холодно, чуть теплее, опять холодно. Девчонка, отпущенная Еленой на волю, встала рядом. «Современные манекенщицы – это оскорбление светлой памяти всех не по своему желанию истощенных, всех погибших от голода, – неприязненно подумал Игнат. – Посмотришь на такие модные кожу и кости, и кажется, что беда тех мучеников не в том, что им есть нечего, а в том, что им за голодание не платят». Присоседившаяся особа издала странный звук. Игнат добросовестно скосил глаза и увидел, что она плачет, по-детски хлюпая носом. Из-под этого самого носа, однако, раздавалось взрослое разборчивое бормотание: «Старая б…, чтоб тебе пусто было». Такое нахальство разозлило Смирнова. Как смела эта соплюха, средней школы не окончившая, материть саму Елену Калистратову? Та не обязана брать кого попало в свое агентство, снимать для своего журнала. Но вдруг нечто внутри парня четко сказало: «Она смеет. Она не любит Елену, как ты. Ее обидчица на двадцать с лишним лет старше, значит, старая. Сделала карьеру в России, значит, не одну постель согрела, постепенно вытягивая из мужиков то, что сейчас имеет».
Открытие, что кто-то может не восторгаться Еленой, не терпеть от нее все, а, хотя бы выйдя из зоны слышимости, грязно обругать, мгновенно переключило Игната с девицы на усевшегося напротив Калистратовой второго просителя. Он что-то увлеченно предлагал с мордой не знающего отказов везунчика и все равно выглядел побирушкой. Она смотрела на него прямо, а он будто не замечал этого, будто искал глаза у нее на лбу или щеках. Елена слушала его довольно внимательно. Один раз даже черкнула что-то в лежавшем перед ней ежедневнике. При прощании на ее лице читалось: «Ничего не обещаю». На его: «Так, если эта упрямая заносчивая тетка не уразумеет своей выгоды, нужно подкатиться к такому-то и такой-то».
«А почему я никогда не пытался воспользоваться ее связями? – неожиданно спросил себя Игнат. И легко ответил: – Потому что люблю ее. Потому что мне нужна она, а не что-то от нее». Пожалеть Елену, которую, оказывается, люди, причем молодые, незаслуженные какие-то, воспринимали просто как дойную корову, Игнат не успел. Она зорко оглядела зал и поманила его пальцем. Знала, примчался вовремя. Ей в голову никогда не пришло бы, что он решится опоздать, а не то что не явиться, если пообещал. Исстрадавшийся артист ринулся вперед и плюхнулся на стул с пустой головой и благоговейной улыбкой на сухих губах.
– Здравствуй, труженик, – улыбнулась Елена.
– Здравствуй, родственная душа, – почти пропел Игнат и даже смутился немного.
– У меня всего полчаса. Десять минут на возвращение в офис, пять – на подготовку к совещанию. Остаются пятнадцать минут наших неприкосновенных. Поведай, когда свадьба. Только без панегириков избраннице – я не могла тебе не угодить. Мне кажется, я и так все про нее знаю – красивая, умная, скромная и влюблена в тебя без памяти. Вообще упусти имена и подробности биографий. Меня устроят твои общие впечатления.
«Деловые люди рациональны во всем, – подумал Игнат. – И правда, зачем ей имена тех, кого она никогда не увидит? А я захламляю голову, и в ней всегда путаница». Он отчитался: мать невесты пишет романы, с ее отцом давно разведена.
– Писательниц уже больше, чем домохозяек, для которых они стараются, – сквозь зубы прокомментировала Елена.
– Маша учится в медицинском, свадьба через три месяца, – закруглился Игнат, вдруг почувствовав, что ему тоже плевать на имена, биографии и собственную участь. И без паузы с тоской выпалил: – Родственная душа, я тебя люблю, я не могу без тебя, я погибну.
– Я тоже тебя люблю, Игнат, – улыбнулась Елена. – Поэтому помогаю обрести то, что называют радостью бытия. Тебе кажется, что любовь и физическое обладание – синонимы. Ты ошибаешься. Я дарю тебе счастье: меня невозможно добиться никакими силами, талантами и ухищрениями. У каждого человека должен быть некто недосягаемый. Например, влюбляешься в певицу, которой сейчас за семьдесят. То есть в нее молодую, с черно-белой записи стародавнего «Голубого огонька». Недосягаемым человек жестоко болеет. А потом на пике мучений вдруг приходит невероятное облегчение. И он начинает бешено ценить досягаемое и достигнутое. Он любит его, он благодарит судьбу. Иначе ему всегда всего будет мало, все будет быстро приедаться и он от скуки оскотинится вконец.
– А где пик, родственная душа?
– У всех он разный, Игнат. У кого-то песочная горка на пляже. У кого-то Эверест. Ты одаренный, творческий, значит, готовься к альпинизму. Мы обязательно еще встретимся, но…
– Прошло всего десять минут, родственная душа. И те два типа, безумно глядящие то на тебя, то на часы, вероятно, используют обещанные мне триста секунд. А я доволен и спокоен. Потому что ты их заметила, а потом глаз от меня не отвела, не делала им знаки, дескать, ждите… Спасибо, я побыл избранником.
– Удачи, Игнат. Я позвоню. Восприми добрый совет. Если у твоей Маши мать литератор, попроси ее почитать что-нибудь из того, над чем она работает. И теща станет твоей рабыней.
– Да не нужна мне рабыня. Я просто сделаю, как ты велишь.
– О, кажется, ты кое-что понял, – несколько удивилась наставница. – Ну, ступай.
Ему ничего не оставалось, кроме как подняться и уйти. «Я тоже люблю тебя, Игнат», – шелестело, казалось, во всем теле, как шелестят осенние листья перед падением с веток. А Елена чувствовала себя слегка отдохнувшей в юношеской наивности. «Двум типам» встречу в ресторане она не назначала. С их незапланированным явлением ей повезло – нужны были для дела. Но опытная Калистратова действительно сконцентрировалась на Игнате, придав своему лицу выражение крайней заинтересованности, чтобы ребята попереживали. Их внутренностям надлежало замереть от страха, что у нее не хватит времени перекинуться с ними несколькими фразами.
Игнат Смирнов брел по жаркой людной улице в состоянии, какое всегда накатывало на него в первый снегопад: чудилось, что вокруг ни души, всюду бело навсегда и снегом пахнет остро и непоправимо. Он ощущал грусть и радость как единое и неделимое и легкий зуд потребности разделить их, чтобы не выпасть из реальности, не сойти с ума.
«Елена – высшее существо, – думал Игнат. – Она признается мне в иной любви и устраивает мое счастье – какое-то настоящее, очищенное страданием. Я о таком и представления не имею. У нее не родственная моей грешной, но святая душа. А я совсем не хочу этого счастья. Я хочу той самой физической близости, и дальше будь что будет – дурдом или петля. Надо же, числил себя в способных к духовной жизни, а оказался душевным уродом. Елена воспарила, а я пал. И мечтаю о безалаберности, легкомыслии, соответствии собственному возрасту, что ли. Я не смогу целую молодость карабкаться по мукам все выше и выше, чтобы в старости с наслаждением съехать с горки на заднице прямо в гроб. Наверное, Елена снова надо мной поиздевалась. Она сама-то покорила свой Эверест боли? Или еще лезет вверх? Сейчас я с удовольствием загадал бы желание, чтобы Маша стала для меня не врачом, но лекарством. Нескладно, неладно все получилось».
Тем временем Елена Калистратова, бодро и сурово проведя совещание, пила в кабинете кофе и думала об Эдуарде Шелковникове. Он с недавних пор был отстранен, рассеян и замкнут. Неужели его действительно так сильно тянет к первой жене? Неужели уйдет?
– Я еще поборюсь за свое, – сказала Елена вслух.
Сказка про недосягаемое была предназначена лишь Игнату. Вернее, не совсем сказка. Елена искренне считала, что на экране мальчик выглядит не очень убедительно. Ему словно не хватало послевоенного голодного и зябкого детства или столичных мытарств деревенщины. А уж если женщина решила добавить кому-то мужественности, пощады ждать не стоит.
На следующий день Игнат Смирнов попросил Лизу почитать вслух последнюю рукопись.
– Не надо, – прошептала ему на ухо Маша. – Ты еще не знаешь, что это такое.
– Но хочу узнать, – пробормотал он. И снова в присутствии невесты и ее матери начал верить, что хочет сам, а не Елена Калистратова за него.
Но опытная наставница была права, рекомендуя ему «заказать читку текущей нетленки». Ибо еще Лев Николаевич Толстой томился: «Пишешь, пишешь, дело-то одинокое. А потом так хочется, чтобы похвалили».
Лиза, случалось, читала рукописи паре приятельниц, которые называли себя истинными ценительницами ее творчества. Надо признать, что, выслушав главу из начала, главу из конца, они дожидались выхода романа и с легкой душой, не открывая тома, ставили его на полку. Соприкосновение с черновиком было их платой за дармовой авторский экземпляр. Ясно, что чаще всего материнская потребность в озвучивании очередного сочинения прибойной волной накрывала Машу. Методом проб и ошибок дочь вывела для себя несколько правил, которых придерживалась неукоснительно во избежание ссор. Ни при каких обстоятельствах нельзя было поддаваться на Лизины провокации в виде невинного вопроса: «Ну, как тебе? Не слишком пресно?» и касаться сюжета или стиля. Почему-то мать обижали даже похвалы, видимо, дочь порола несусветную чушь, демонстрируя, насколько не трудилась вникать в сокровенное. Маша предпочитала скороговорку: «Мам, не отвлекайся, давай дальше, интересно же». Высказываться о героях было не столь рискованно, однако вечная отличница по мере возможности отмалчивалась. А бдительная Лиза что-то важное для себя определяла по дочкиным глазам и вдруг останавливалась:
– Твоя правда, звучит не очень.
– Мама, смотрится прекрасно. Ты взгляни – текст же напечатан – шедевр. Люди читают не ушами, между прочим. Вот когда будешь переделывать это в сценарий, тогда ломай графическую красоту. Да и то сначала хорошенько подумай.
– Все шутишь? Все издеваешься? – вспыхивала Лиза.
– Ни-ни, – молитвенно складывала ладони Маша.
Но мать что-то быстро исправляла на бумаге и читала до следующего промелька неизвестно чего в затуманенном невольничьими слезами взгляде дочери.
Маша прекрасно знала, что перед просьбой актера почитать рукопись неизбалованная Лиза не устоит. Девушке пришла в голову бедовая идея напялить на себя и Игната темные очки.
– Ну, для развития знакомства, пожалуй, стоит помучить тебя первой главой, – согласилась Лиза Шелковникова. – Только, если будет скучно, не терпи. Я не обидчива. Через начало всегда приходится продираться. Потом при желании прочитаешь что-нибудь изданное. Или возьмешь у Маши диск с сериалом «по мотивам моих произведений». Прямо сейчас приступим?
Поделиться книгой: